Мёртвая фантазия

ДИСКЛЕЙМЕР ВСЕ СОБЫТИЯ, ПРОИСХОДЯЩИЕ В ДАННОМ РАССКАЗЕ, ВЫМЫШЛЕННЫЕ, ЛЮБОЕ СХОДСТВО С РЕАЛЬНЫМИ СОБЫТИЯМИ СЛУЧАЙНО. АВТОР НЕ ИМЕЕТ ЦЕЛИ КОГО-ТО ОСКОРБИТЬ ИЛИ УНИЗИТЬ, А ТАКЖЕ НЕ НЕСЁТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВАШИ ДЕЙСТВИЯ И НЕ ПРИЗЫВАЕТ ВАС К КАКИМ-ЛИБО ДЕЙСТВИЯМ. ОСНОВЫНЫМ ИСТОЧНИКОМ ВДОХНОВЕНИЯ ПОСЛУЖИЛА ВИДЕОИГРА MARTHA IS DEAD 18+ «Мёртвая фантазия» Меня зовут Тереза Кей. Я родилась в семье без мамы и папы, с раннего детства оставленная в одиночестве. Со временем в голове всё смешалось, образы, звуки запахи. Даже не знаю являюсь ли я частью реальности или всё это одна большая иллюзия. Мои разрозненные воспоминания то пропадают, то снова появляются, оставляя после себя одни лишь догадки на достоверность. Моя история уже подошла к концу, но сейчас начнётся вновь. Мой путь, это путешествие в глубины тьмы. После этой истории, других историй не будет. Моё скорбное начало берёт в доме где-то в глуши. С одной стороны поля, тёплое солнце, пробивающееся через кроны деревьев, с другой стороны густой лес, а за ним озеро. Это место похоже на рай, я представляю его, как рай, но что-то настораживает меня. Какой-то металлический рёв, доносящийся с небес, гулом проходится по земле. По началу он где-то там далеко, его противно-агрессивное звучание заглушает щебетание птиц, но потом рычание становится всё чаще и ближе. Этот противный небесный рык всего лишь небольшое предзнаменование того, о чём я должна рассказать, следуя по мрачным осколкам разрушенного прошлого. Я вспомнила, что в том доме кроме меня жили ещё люди. Мужчина, женщина и ребёнок. Возможно, моя семья? Я не помню своей семьи. Я даже не помню, как меня обнимала мать или целовал отец. Я не помню, как бегала по траве или плавала в озере. Каким был мой первый торт на день рождения или какой я получила свой первый подарок на новый год. Ничего подобного не помню. Но та семья, они были славные. Видя, как они играют со своим ребёнком, как прижимают его к груди и зарываются лицом в его светлую голову. В те моменты, я была счастлива вместе с ними, наблюдая как малыш улыбается, тяня свои ручки к небу, показывая на большую ревущую птицу, его мать говорит, что эта птица называется самолёт, мальчик пытается повторить слово, но у него не выходит, мама смеётся и целует его в щёчку, смеётся и малыш. Когда они встречаются взглядами большие тёмные глаза мальчика блестят, при виде матери, и кажется вот-вот и весь мир утонет в них. Но вместо мира утонул малыш. Однажды ранним утром, когда солнце ещё не взошло, а туман покрывал землю своей пеленой, я проснулась с ощутимой тревогой в сердце, полностью потерянной в пространстве, что углы комнаты, казалось сдавливают меня, как орех, находящийся между стеной и дверью. Голова шла кругом, дыхание перехватывало, но собравшись с силами я поднялась с кровати. Ноги, словно наполнились свинцовой жидкостью вместо крови. С трудом, дойдя до двери я открыла её, тихонько вошла в коридор и пошла в направлении комнаты, где спал ребёнок. Утренняя тишина царила в стенах дома, всё живое затихло в ожидании нового дня, даже рёв самолётов, не дававший мне покоя, не проявлял признаков своего существования. Спустя несколько шагов я оказалась у двери, где спали мать, отец и их сын. Сейчас, вспоминая эту семью, я представляю себя на месте того мальчика, который беззаботно бежит по траве, чтобы упасть в объятия мамы, как сильные руки отца подкидывают меня в воздух и тут же ловко ловят, а я смеюсь ему в лицо, и он смеётся, глядя на меня. Но когда я видела их в последний раз никто из них не смеялся. Я помню, как тихо вошла в комнату, ещё бесшумно подошла к кроватке и плавным движением рук обвила талию и головку мальчика, поднеся его к груди и взглянув на спящих родителей, аккуратными шагами пошла прочь из спальни. Не могу вспомнить находилась ли их спальня на втором этаже или же дом был одноэтажным, но зато хорошо припоминаю предательский скрип половиц под ногами, который так и норовит поднять тревогу, объявить о совершаемом похищении, но, к счастью, этого не случилось. Ни дом, ни его хозяева, ни ребёнок так и не проснулись. Теперь я на улице, одетая в спальное бельё и стою со свёртком в руках из простыней, я ощущаю как утренний ещё прохладный воздух окутывает мои оголённые плечи и ноги, но холода я не чувствую, даже наоборот, чувствую тепло, которое зарождается в груди и идёт вверх, обволакивая мои плечи и руки. Мои ступни слегка проваливаются в холодный песок, но и в ногах не чувствую озноб, я словно оловянная кукла, стоящая на рельсах, которая ждёт момента своего появления на сцене, чтобы сыграть свою роль. Держа на руках невинно спящее тельце, мой взгляд устремился в лес. Чтобы добраться до озера надо было пройти через чащу. Сделав пару шагов в направлении деревьев, я слегка ускорилась, но тем не менее шла тихо, чтобы не потревожить детский сон. Перейдя границу между лесом и задним двором дома, лесная чаща поглотила меня, во круг было темно, многолетние и высокие деревья нависли надомной, обитатели леса ещё спали и только шлёпанье босых ног нарушало устоявшуюся тишину. Я шла дальше, всё глубже и глубже пробираясь сквозь кусты, и высокую траву, которая щекотала мои ноги, я цеплялась за корни деревьев, мои ноги шагали по холодной сырой земле, лесная тьма сгущалась во круг меня, будто сама природа понимала всю трагедию и хотела уберечь меня от опасности. Мой взгляд был устремлён вперёд, лёгкие наполнялись холодным лесным воздухом, а ноги продолжали нести меня к воде. Ребёнок, не ведая грядущей боли, продолжал тихо посапывать. Я помню, что была когда-то раньше в этом лесу, но была ли это прогулка наяву или во сне не известно. Единственное, до сего момента, воспоминание, это то, где я удираю по ночной лесной тропе от не видимой разъярённой силы, которая настегает меня с каждым моим шагом. Я бегу по тропе, ветки деревьев, попадая по моему лицу, оставляют кровавые ссадины, я петляю, падаю, врываясь ногтями в землю. Мне страшно, но я продолжаю бежать. За моей спиной раздаются крики, они всё ближе и яростней с каждым шагом, во рту я начинаю ощущать вкус слёз, мои руки горят от полученных ссадин, ноги со всей силы продолжают нести вперёд, но тут моя голова резко дёргается назад, и я падаю. В первый миг я вижу перед собой ночное небо, на котором видны маленькие белые огоньки, и кроны деревьев, загораживающие большую часть небесного свода. В следующее мгновение я уже слышу глухой удар об свою голову и вижу пустоту. Дойдя до не крутого спуска и прижав мальчика ближе к себе, я начала аккуратно спускаться и в конце, ступив на ровную поверхность, ощутила холодный озёрный воздух на своём полуобнажённом теле. Передо мной предстала водная гладь. Сейчас, вспоминая этот момент, я осознала, что никогда больше не увижу подобной красоты. Не увижу, как утренний туман, нависает над водой, словно вуаль над кусочком растёкшегося зеркала, как от лёгкого дуновение ветерка искажается идеально ровная поверхность и создаются небольшие волны, которые доходя до берега исчезают, сменяя друг друга. Медленными шагами я приблизилась к раю берега. Холодная вода омывала мои ноги. Ребёнок в моих руках, слегка поёжившись, открыл глаза и посмотрел на меня. Не знаю, что он ощущал в те последние мгновения, когда увидел лицо своей убийцы, но его тёмные глаза были наполнены спокойствием и не пониманием происходящего. Он продолжал смотреть на меня, а я шагала дальше по воде. Мои ноги вязли в иле, находящиеся на глубине ракушки впивались в ступни, но боли я не чувствовала. Продолжая идти, пока вода не оказалась мне до пояса, я в последний раз взглянула на малыша. Когда наши взгляды встретились мы не ощутили ни привязанности, ни жалости друг к другу. Я не испытала ничего подобного, что можно было назвать любовью. Находясь по среди безлюдного пространства, я ощущала лишь пустоту, она поглотила меня, всё моё тело и моя душа были наполнены ею и это отразилось на моём лице и глазах. Так что последние, что увидел ребёнок, это эмоциональную опустошённость. Мои мысли и сознание полностью растворились в гробовой тишине, само время перестало для меня существовать, и я словно марионетка, управляемая зловещим кукловодом, придерживая малыша одной рукой, взялась другой за свисающий краешек простыни, и закрыв тканью нос и рот мальчика медленно погрузила крохотное тельце в объятия холодного беспристрастного озера. Когда его тело исчезло в воде, снизу вверх начали выступать булькающие звуки, вода пошла неравномерными бесформенными волнами, ребёнок начал брыкаться, но моя стальная хватка становилась только сильней, я с усилием надавила вниз, погружая ребёнка ещё глубже, но он всё продолжал дёргаться в моих руках. Продолжая смотреть в то место, где моя рука, соприкоснувшаяся с невинным личиком малыша, уходила подводу, прошло ещё несколько мгновений и бурление воды прекратилось, моя рука расслабилась, и убрав её, я увидела своё безжизненное бледное лицо. Мои светлые волосы слегка свисали с головы, моя кожа выглядела как потрескавшийся пожелтевший фарфор, а глаза, словно зрачки утопленника, были холодными и безжизненными. Уже не человек смотрел на меня из тёмных вод, это было призрачное лицо, покрытое бледной синевой со впалыми щеками и белоснежными глазами. Мною овладело странное чувство, необъяснимое и страстное желание прикоснуться к призрачному телу, и опустив голову ещё ниже я ощутила холодное касание смерти краешками своих губ. Глядя в глаза призраку былой человечности, я подняла на поверхность тело ребёнка и пошла обратно на берег. Вынеся на берег безжизненное крохотное тело, я положила его на землю и аккуратно распеленала. Я смотрела на опустошённую бледную человеческую оболочку, вздутый живот, стеклянные глаза, посиневшие крохотные ручки, его кожа казалась ещё мягче чем прежде. Поднеся губы ближе к меленькому ушку я надкусила плоть и ощутила на языке металлический вкус крови, наполнявшей мой рот, пока я надкусывала контуры маленького лица от уха до уха, а когда закончила, поддев пальцами выступающую кожу я содрала лицо с крохотной головы и приложила к себе, чтобы мои глаза смотрели сквозь маленькие окровавленные веки. Я словно примерила на себя чужую жизнь, ощутив, как мне передаётся вся радость и любовь, которую испытал малыш за столь короткий срок жизни. Былое опустошение сменилось теплотой, изнутри по телу пробежала дрожь, мой разум раскололся на части, как хрусталь, и каждый осколок, каждая эмоция оставляли на моей душе глубокие резцы, впиваясь всё глубже и глубже, превращая моё сердце в кусок багрового льда. Я почувствовала, как мои глаза становятся влажными, слёзы текли по щекам, оставляя кровавые дорожки, я всхлипнула, и содрав кожаную маску со своего лица с криком выбросила её в сторону озера. Я плакала. Все мои чувства смешались в бесформенный клубок из радости и горя, я больше не понимала свои эмоции и что они значат. Меня трясло, холодный песок впитывал остатки моих чувств. Слабая и испуганная Тереза умерла в тот день на озере вместе с мальчиком, с тех пор была только измазанная в крови пародия на неё. Последние остатки человечности выходили наружу вместе со слезами, оставляя мокрые следы на песчаном берегу и когда последняя слезинка окропила песок я поднялась с колен и осмотрелась во круг. С одной стороны, было озеро. Холодная и безмятежные водяная гладь теперь казалась мне беспросветной бездной, в которой без следа растворилась моя печаль со всеми страшными секретами. В этих водах сгинула вся моя человеческая природа и осталась лишь выжженная горем пустошь, раздираемая больным рассудком. С другой стороны, был лес. Его густые и высокие деревья, служившие домом и укрытием для множества живых существ, виделись мне единственными безмолвными свидетелями, смотревшие на меня с безразличием и отрешённостью. В этом лесу растворилась моя невинность, а её место заняла нечеловеческая жестокость, подпитываемая душевными терзаниями. Рядом с моими ногами на простынях лежало тело. Маленькие ручки и ножки, синий живот, вместилище невинной беззаботной жизни, теперь предстало перед мной опустевшим сосудом, в котором вместо радости и любви была только пустота. Вместе с ребёнком погибла моя душа, уступив место холодной отрешённости, заполонившей моё опустевшее тело. Я стояла на берегу, озираясь по сторонам, пыталась понять, что мне делать дальше, но ответ сам нашёл меня. Когда мой взгляд снова обратился к озеру, я увидела бледные силуэты, выходящие из туманной пелены. Сначала он был один, потом их стало трое, а после бессчётное количество духов, плывущих по воде, предстало передо мной. Я до сих пор помню их бледные, изъеденные смертью, лица и зловещие взгляды. От увиденного у меня онемело тело. Я в тот же миг хотела броситься бежать, но мои ноги не слушались меня. Расстояние между мной и стеной призраков с каждым мигом становилось всё меньше. Пытаясь вернуть контроль ногам, я посмотрела вниз и увидела, как крохотные личинки ползают по голеням, оставляя кровавые укусы. В этот миг я встрепенулась и побежала в, находящийся за спиной, лес. Я бежала, без оглядки, так быстро, как только могла. Лес ощущался ещё темнее и опаснее, я как будто бежала по бесконечному лабиринту, из которого не было правильного выхода. Деревья стояли плотной стеной, лесная тропа петляла из стороны в сторону, что в скором времени я потеряла её из виду. Пробежав ещё немного, я ощутила, как твёрдая земля становится склизкой и липкой, как мои ноги понемногу начинают вязнуть в ней, издавая хлюпающие звуки, а внос ударил резкий запах разложения. Через несколько шагов я поскользнулась и упала на полужидкую землю, но вместо грязи я оказалась испачкана кровью. Я попыталась встать, схватившись за свисающую ветку, но она обломилась, и я вновь окунулась в кровавый кисель. Спустя мгновение я увидела, что вместо обломанной ветви я держу в руке оторванную человеческую конечность и взглянув на, стоявший рядом, деревянный столб обнаружила на нём висящий одноногий труп. Гнилая верёвка одноного висельника обвивала его шею, словно удав, душащий свою жертву. Всё тело было почерневшее, кое-где выступали кости, а вместо глаз остались лишь тёмные впадины. От увиденного я выронила оторванную ногу и переведя взгляд вперёд увидела, как всё лесное пространство вместо деревьев было усеяно плотными рядами столбов, на которых свисали чёрно-серые, изуродованные смертной гнилью, повешенные на верёвках и распятые тела. В этот момент я поддалась панике, чувствуя, как страх вновь пытается овладеть мной, но поднявшись из кровяной лужи на ноги я с усилием сделала несколько шагов вперёд и вновь попыталась убежать от этого кошмара. Я продолжала бежать, капли тёмной и холодной крови из-под ног летели мне в лицо, а столбы смертников, сопровождающие меня, нависали, словно мясные туши в холодильной камере. Каждый следующий шаг по кроваво-илистой тропе, уходившей в бесконечную даль, давался тяжелее предыдущего. Я бежала и бежала, с ног до головы измазанная кровью, пыталась найти выход из этого безумия, моя голова раскалывалась на части, с каждым движением головная боль распространялась отголоском по всему телу, я чувствовала как мои ноги начинают погружаться всё глубже в кровавую бездну и спустя несколько шагов я ощутила, что начинаю тонуть и вязнуть в этом кровяном болоте. Моё тело начало медленно погружаться в красно-чёрную плазму, я не чувствовала своих ног, словно они были залиты бетоном, и с каждым мигом я утопала в кровавой трясине, теряя возможность двигаться дальше. Я пыталась вырваться из пленившего меня болота, пробовала двигать руками и ногами, но всё оказалось четно и каждое малейшее движение приближало меня к гибели, словно моё же тело желало уничтожить само себя. Кровавая топь продолжала поглощать меня с каждой секундой, что вскоре я почувствовала металлический вкус вязкой жидкости на своих губах. Из моего рта вырвались воздушные спазмы, запрокинув голову, я попыталась глотнуть воздуха, но болотная кровь, уже добравшись до моих ноздрей, начала душить меня, утаскивая всё глубже и глубже в зыбучую пучину забвения. Охваченная страданиями и болью я погружалась во тьму, чувствуя, как вязкие кровавые воды обжигают мои лёгкие, лишая меня уже столь не драгоценной жизни. Во круг была лишь холодная тьма, обволакивающая меня внутри и снаружи, моя душа была поглощена ею, мой расколотый разум впитывал её губительные соки, требуя ещё и ещё, преобразовывая чувство наслаждения, в гнетущее чувство бесконтрольной зависимости. Моя грудь горела от заполонившей её крови, лёгкие сокращались с каждым разом всё быстрее, сердцебиение участилось, а в голове всё шло кругом. Я уже не знала о чём думать, мои ранние воспоминания несли в себе лишь горечь и ненависть, поэтому я не хотела, чтобы они были последними мыслями перед смертью. Недавние же воспоминания были ничуть не лучше, казалось, вся моя жизнь состояла из горя и слёз, оставляя в моей душе беспросветную пустоту без надежды на то, что однажды тёплые лучи любви и добра смогут разжечь в моём сердце желание любить и быть любимой. Оказалось, я была лишена такой возможности. Моя жизнь началась с насилия, и я пыталась изменить ее с помощью насилия. Я продолжала падать во мрак, выжигающее чувство в груди сменилось ледяным ознобом по всему телу, я больше не чувствовала своих рук и ног, даже биение своего сердца. Распутывая клубок своих мыслей, я не нашла ничего, что хотела бы помнить в свои последние мгновения. Я ничего не хотела вспоминать из своей жизни, обременявшей меня на ужасные и немыслимые поступки, поэтому я полностью отдалась забвению пустоты, в которой я прибывала с самого первого вздоха. Я плыла по холодному и мёртвому пространству, словно частичка пыли, попавшая в вакуум. Меня окружали тёмные просторы невесомости, таящие в себе немыслимые тайны, недоступные для человеческого восприятия. Моя прогнившая душа покидала, умытое в крови бесчеловечности, тело, а разум, расколотый на множество кусков, продолжал внимать безудержному безумию, которое росло во мне с каждой минутой, пока я дрейфовала в ледяной пустыни обречённости. Былой реальный мир, потерявший для меня значение, теперь казался чем-то не реальным, словно раньше я блуждала в тумане среди теней, не ведая дороги, которая однажды привела бы меня к заветному маяку, разгоняющему мрак. Теперь, оказавшись по другую сторону реальности, я осознала, что все мои страхи не стоят ни малейшей частички моего полого тела. Что единственное ради чего мне стоит продолжать жить, это чувство свободы от бренности материального мира, где я была лишь маленькой испуганной девочкой, которая жила надеждами на любовь. Отсутствие ощущения пространства и времени, продолжавшееся множится в моём сознании, заменяло мои мысли пустой оболочкой не понимания происходящего, и в этой губительной бездонной материи на мгновение я вновь ощутила тёплое движение жизни, зародившееся в моём сердце, распространяющаяся живительными ростками по всему телу. Беспросветная пелена забвения мгновенно озарилась белым светом, разжигая в моей груди приятное чувство теплоты. По высохшим венам вновь побежала кровь, и я ощутила лёгкое покалывание на кончиках пальцев. Проникающая со светом возрождение жизни, заполоняло поры мёртвой оболочки, распространяясь по капиллярам и альвеолам, пробуждая меня от вечного сна. Приятное тепло таинственного света, наполнявшее моё тело, постепенно усиливалось, переходя в удушающий жар, и в то мгновение, когда мои глаза разомкнулись я ощутила, как острые лучи, словно пронизывают мои глаза на сквозь, доводя их до испарения. Моё тело начало шипеть и запах сгоревшей плоти проникал в мои ноздри бурным потоком. Я ощутила невообразимую боль и беспомощность перед неведомой силой, что сжигало моё тело клетка за клеткой. Сжимая кулаки, я почувствовала, как обугленные кончики пальцев превратились в голые кости, впивающиеся в мои горящие ладони на сквозь. Я была охвачена пламенем, от которого моя кровь испарялась, словно маленькая лужа в знойный летний день. В голове раздавался душераздирающий крик, не выходивший за приделы мыслей, ничто не позволяло нарушить могильную тишину забвения, царившую и до прихода незваного гостя. И когда последние обугленные частички покинули меня я вновь провалилась в бесформенный туннель мыслей, словно прыгнув в кроличью нору, соединяющую страну чудес и реальный мир. Я пришла в себя, лежа на сырой земле. Моя голова была словно пунцовой дыней, и я не могла вспомнить, как попала сюда и сколько времени прошло с тех пор, как я покинула злосчастный озёрный берег. С трудом поднявшись на ноги я ощутила ноющую боль по всему телу, но вместе с ним и прохладный лесной ветерок, гуляющий по моим оголённым плечам. Медленными шагами я пошла в направлении к дому, чувствуя босыми ногами каждый камешек. Лес преобразился из запутанного лабиринта в чащу ясной безмятежности, в которой во всю бурлила жизнь. Этот лесной мирок, живший по своим правилам, не замечал моего существования, как и я не замечала его. Идя через окроплённые росой кусты, я чувствовала, как холодные капли проникают сквозь шёлковое ночное бельё, пропитывая ткань утренней свежестью. Солнечные лучи пробивались сквозь деревья, лаская приятным теплом мою измазанную в пыли кожу. Мой взгляд был устремлён вперёд, я шла ровно и тихо, словно беспокоилась о том, что могла потревожить, затаившегося в кустах какого-нибудь зверька, но думала я не об этом. Водоворот немыслимых событий опустошил мой разум, выгоняя мысли и эмоции одну за другой, у меня не осталось даже крохотного желания думать о ком-то кроме себя. Пытаясь сложить острые осколки смутных воспоминаний, я упускала находящуюся рядом жизнь, для которой я была лишь не званным гостем, потревожившим местную идиллию. Пропуская взглядом густые деревья, не замечая во круг себя щебетание птиц, не ощущая шелест травы, я фантомной походкой медленно приближалась к дому, в котором моя жизнь была перевёрнута с ног на голову. Оставив за спиной лесную чащу и выйдя на открытую территорию заднего двора дома, я почувствовала лучи солнца на запёкшимся кровью лице. Не на долго остановившись, мой взгляд обратился к одинокому зданию и теперь, спустя множество строк я наконец вспомнила, как выглядела та обитель из которой тянулось всё зло, сопровождавшее меня. Этот дом был одноэтажным, выложенный из белого кирпича и красной черепичной крышей, в моём воспоминании он походил на небольшую шкатулку розыгрышей из которой неожиданно выпрыгивал игрушечный чёртик, веселивший твоим испугом окружающих. Я стояла и смотрела на так называемую проклятую шкатулку, из-за стены которой вместо игрушки показалась женщина, одетая в синее спальное платье с тёмными растрёпанными волосами, её лицо было заплаканным и опухшим от слёз, это была никто иная, как моя мать. Копаясь в склепе памяти я не нашла ничего, кроме её окутанного паутиной имени, Джулия. С горьким сожалением признавая эту женщину своей мамой, единственным человеком пытавшимся полюбить меня, я не смогла ощутить её заботу по-настоящему. Моя любящая мама существовала только в моём воображении, поддерживая меня в успехах и утешая в неудачах. О такой матери я мечтала, но была не достойна её. Как бы мне хотелось, заглянув ей в глаза, увидеть искру, дарующую надежду на лучшую и беззаботную жизнь, но в тот момент я узрела лишь звериную ненависть и желание уничтожить меня любой ценой. Когда наши взгляды встретились, мама в тот же миг бросилась мне на встречу, выкрикивая омерзительные угрозы и посыпая меня проклятиями. Столкнувшись со мной и повалив на землю, обезумевшая мать начала бить меня по лицу, требуя объяснить, что я сделала с её мальчиком. Я смотрела на эту свирепую женщину, в её дикие, наполненные кровью, глаза и видела в них такую же безжизненную пустыню, как тогда, когда я смотрела на своё отражение в воде. И вновь я провалилась в пустоту мыслей, прижатая к земле своим более свирепым и постаревшим двойником, впитывая удары один за другим я ощутила лёгкое возбуждение и когда мамина рука в очередной раз прошлась по моему лицу, я издала пронзительный смех, глядя ей прямо в лицо. Я смеялась своему обезумевшему кривому зеркалу, смотря сквозь тысячи микроскопических искорок, соединённых искривлённой линией, переполненных страхом и жестокостью, которые проникали в меня не контролируемой волной. В этот миг, прекратив моё избиение, мама, как ошпаренная оттолкнулась от меня, ошеломлённая моей реакцией. Она смотрела на меня, словно увидела хихикающего клоуна в гробу, а я продолжала заливаться истеричным смехом, пока не ощутила покалывание в груди. Когда последний смешок вырвался из моего рта, оторопевшая мама подошла ко мне и взяв меня под руки повела к дому, сказав, что такое отродье больше не увидит белого света в своей никчёмной жизни. Я не противилась своему пленению и спокойно шла рядом с державшей меня за руку обезумевшей женщиной. Зайдя за угол дома мы вошли в мрачную прихожую откуда направились прямо по коридору, проходя мимо столовой, обставленной без изысков, но с добротной мебелью и крепким столом, словом всем тем, что может себе позволить семья, работавшая врачами. Сама же кухня больше походила на отдельную пристройку, вмещавшую в себя едва ли двоих человек, но оборудованная плитой и небольшим гарнитуром. Вылавливая из омута памяти кусочки прошлой жизни, я осознаю, что мы жили не бедно, по крайней мере не голодали в те не простые годы. Войдя в своих мыслях в дом, я вспомнила кем были мои родители. Мама была врачом, но не обычной больницы, а заведующим лечебницей для людей не способных существовать в нормальном обществе. Она любила называть своё место работы «проклятый курятник», при этом имея статус главной курицы. Отец работал там же, но кажется занимал должность санитара. До сих пор не представляю, что свело этих людей вместе, кроме общего места работы. Но их отношения и в стенах дома были похожи на то, как относится капризный командир к своему не любимому солдату. Мой отец существовал, не имея имени в этой семье, а только пресное и грубое «ты». Этим словом мама создала себе послушного раба, не идущего наперекор воли повелителя, но тем не менее папа имел одинаково тёплые чувства ко мне и моему брату, однако его родительская забота была придавлена тяжким грузом потакания авторитету. Наша семья существовала по воли одного человека, она распределяла обязанности, она же решала, как тебя называть, и то, кого следует любить больше, а кого ненавидеть. Как-то ночью, я подслушала за дверью разговор родителей в их спальне. Мать была тогда беременна, как она говорила «первым настоящем ангелочком в её жизни», ходила с здоровенным пузом, словно толстый генерал, вышагивающий на параде. Они обсуждали предстоящего ребёнка, хотели, чтобы это оказался мальчик. Но тут мама выронила из уст, что это именно она захотела мальчика, а с отцом сошлась только потому, что когда-то проводила пересчёт лекарств в кладовой, после чего она узнала, что забеременела. Отец улыбнулся, и сказал, что это чудо небесное, за что получил пощёчину. Мама нахмурилась, сказав, что это была ошибка и «её» вообще не должно было быть. Папа стал возмущаться, спрашивая о том зачем она забрала его из больницы, а мать, отвесив пару оплеух, сказала, что лучше бы он продолжал валяться на койке в ожидании вскрытия своей больной черепушки. Тут же вскочив с кровати, отец пригрозил бросить её, если мама не перестанет так грубо относится к его болезни и присев за письменный стол заплакал, покачиваясь взад-вперёд. Тяжело вздохнув, мама встала с кровати и достала из кармана халата небольшой пузырёк. Подойдя к папе, она протянула пару таблеток, сказав, что на утро ему полегчает. С явной неохотой, но отец взял из её рук лекарство и лёгким движение запихнул себе в рот, не отводя глаз от взора беременной женщины. Мы продолжали идти по коридору, находясь обе не в своём уме, измученные утратами близких людей, в ожидании наказания за бесчеловечные поступки, породившие в нас состояние обезличивания чужой жизни. Немые зелёные стены создавали неуютное ощущение скованности, сопровождая меня холодным безразличием, по заливающимся скрипом половицам, в компании с обезумевшим палачом. Мама вела меня, крепко держа за руку, словно боялась упустить драгоценное сокровище, но у меня даже в мыслях не было вырваться из её хватки, поэтому я смиренно шла вперёд, не отводя взгляд от невидимой точки перед собой. В моих глазах небольшой мрачно-зелёный коридор растянулся вперёд на многие километры, создавая бесконечную тропу, освещаемую настенными светильниками холодным тусклым светом. Спустя несколько неосязаемых шагов мы оказались перед дверью и мама, придерживая меня одной рукой, отварила тесную и сырую темницу, устеленную соломой, и затолкав меня внутрь, молча захлопнула дверь, оставив свою больную дочь наедине с призраками прошлого. В моей домашней камере было темно и тесно, буквально один шаг в сторону, и ты упираешься в стенку, а на полу, от старой пожухлой соломы веяло плесенью. Постояв пару мгновений, я ухмыльнулась и облокотившись об стену, сползла на пол, уперев ноги в противоположный край комнатушки. Я сидела в каменной коробке, сотканной нитями мрака и тени, уставив отрешённые глаза в стену, вырисовывая зрачками в камерной пустоте бесформенные силуэты. Чувство опустошения сменилось одиночеством, но вместе с этим я ощутила покой, словно уставший путник, добравшийся до вершины горы из последних сил. Перед глазами то и дело всплывали картины недавнего и далёкого прошлого, проносясь перед глазами абстрактным составом, оставляя за собой силуэты последствий. Я была как будто художником, используя вместо кисти свои мысли, а холстом служила тёмная стена. Лёгким и мгновенным движением глаз я оставляла на мрачном холсте мазки памяти от одного события к другому, проецируя на стене кадры своего тяжкого путешествия, соединяя разрозненные осколки в общую картину повествования. Первой картиной было моё заточение, выполненное в однотонном графическом стиле. Непрерывные чёткие линии, переплетаясь, выстраиваются в мрачный и грустный рисунок, преобразовывая клубок чёрно-серых нитей, в гримасу смиренности. В центре композиции находилась я, стоя полубоком к своей маме, оказавшейся за рамками сцены, но принимавшей в ней непосредственное участие. Мой взгляд спокоен, а на лице не дрогнул ни один мускул. Я смотрю пустыми глазами на закадровую маму по ту сторону двери и жду, когда она захлопнет перед моим носом дверь. Момент напряжённого ожидания стал центральной темой мысленного полотна, занявший первое место в повествовании пленённого мыслями художника. Второй возникшей картиной стало моё путешествие по сумеречной пустыне несознания, состоящая из бесформенных клякс, отзеркаленных с обеих сторон. Неопределённые образы, нечёткими и меняющимися формами заполнили основное пространство мрачного холста, пробуждая внутри страх неизвестности. Мягкие изменения форм бесконечного количества клякс растекались во все стороны, выходя за рамки фантомного полотна, стирая границы между картиной и остальным окружающим пространством. Последняя же моя картина олицетворяла прикосновения смерти. В ней холодные образы застыли в профиле друг на против друга, отделяемые прозрачной кристальной плёнкой, пронзая мёртвыми зрачками соперницу по полотну воспоминаний. Две девушки, похожие друг на друга, имели чёткие и плавные контуры лиц, выполненные аккуратными мазками кисти в серых и тёмно-синих тонах, что придавало событию мрачной таинственности и ставило под сомнение подлинность одной из героинь картины. Вопрос о своём истинном существовании витал во круг третьего холста, заставляя меня задуматься о том, кто сейчас сидит в запертой сырой коморке в ожидании освобождения, если этот кто-то давным-давно, без сомнений, может быть мёртв. Уходя от нынешнего дня дальше в прошлое, мне становилось всё сложнее переносить образы и события на скорбные мрачные стены, словно волокна пряжи, составляющие узор на ковре, съедала прожорливая моль, оголяя большие участки канвы, расползавшись роем во все стороны мысленного полотна. С каждой минутой пробелы в памяти ощущались весомее, дойдя до того, что я не смогла вспомнить свой день рождение. Ни один из подобных дней не всплыл на поверхность, подтверждая своё существование. Я шла по туманным катакомбам давних воспоминаний, словно слепая крыса, ищущая в тёмном подвале выход на поверхность, но каждый раз натыкалась в непреодолимую стену. Гнетущая атмосфера тесного беспросветного помещения заполоняло мою голову, доводя мои мысли о широком пространстве до уровня сжимающегося стеклянного куба, лишавшего меня способности двигаться и дышать. И в тот момент, когда казалось, что мне не выбраться из тумана памяти, я своими глазами увидела, как тьма резонирует передо мной, расходясь по чёрным стенам короткими волнами. Я сидела и наблюдала за тем, как колышется мрак по плоскости, перенося потоки вибрации от стены к стене, словно миллиарды мелких камней на высокой скорости проходили сквозь вертикальную нефтяную стену. Ошеломлённая необычным свойством твёрдой материи я прижала колени к груди в ожидании развития неестественного фокуса, переходящего все границы моего допустимого восприятия. В следующие несколько мгновений резонирующая тьмой стена начала постепенно принимать человеческие очертания. Сначала показались руки, потом ноги, а после и всё безликое теневое тело предстало в сумрачной комнате. К тому времени мои глаза немного привыкли к темноте, так что я могла немного различать свои руки и ноги, но в отличии от моего плохо различимого тела, теневая сущность имела чётко различимые конторы, словно была облеплена светлячками, предававшими ей объём. Я ощущала, как бездонные глаза человекоподобной бездны смотрят на меня, приковывая к себе внимание тёмной паутиной из страха, парализовавшей меня, но подтягивая к себе нитями любопытства, во мне разгорелось желание прикоснуться к порождению тени. И словно прочитав мои мысли, тень аккуратно приблизилась ко мне, протягивая свою неосязаемую руку, будто в знак доброжелательности. В этот момент, я осторожно протянула в ответ свою ладонь к призрачной тени и ощутила мягко-холодное касание, сравнимое с тем которое я испытывала, когда шла по, окроплённому росой, утреннему лесу. Когда плоть и тьма соприкоснулись друг с другом я почувствовала, как по телу разбегается лёгкая дрожь, переходящая в приятное покалывание на кончиках пальцев рук. Меня охватило состояние полудрёмы, выветривая из головы все посторонние мысли, я как будто бы могла воспринимать всё происходящее, наблюдая при этом со стороны вне своего тела, и то как незаметно реагировали и двигались мысли не относящиеся к моей физической оболочке, так и тело принимало те же микро-заметные состояния и формы, подчиняясь мысленным рулевым. Я смотрела на порождение тени с двух разных сторон, но прочувствовала одинаковое мгновение невидимого толчка в астральном пространстве, переходящий в быстрое растягивание и сужение материального мира, доводя весь существующий мрак в размытое пятно, растянутое далеко в бесконечность и сведённое в одной точке из которого веером разлеталось во множество сторон, унося меня далеко в прошлое и далеко не в моё родное тело. Через одно сумрачное мгновение я оказалась в комнате, выполненной в монохромных тонах, от чего окружение казалось сплошной дешёвой декорацией, предававшей событиям форму немой театральной постановки, однако из театрально-пластикового фона я смогла разобрать, что нахожусь на больничной койке в окружении соседей по палате, состоящих из одних мужеподобных тел. Все мои неожиданно появившиеся соседи, застыли на кроватях в сидячих позах, а их лица имели гладко-серые очертания лишённые всех органов чувств, от чего их головы походили на серые воздушные шарики. Я слышала, как по палате разносился неразборчивое перешёптывание мужских голосов, а я, находившаяся в центре потока невнятных слов, не смогла разобрать ничего из тихих диалогов, от одинаково-серых людей у которых вместо голов были шары. Словно не замечая никого постороннего, я, встав на кровать, осмотрелась во круг, и обнаружила за своей спиной висящую в воздухе чёрно-серую книгу с переливающимися белым светом страницами. Дотянувшись до левитирующей книжки, я посмотрела в её зеркально-блестящие страницы и увидела в них осунувшееся мужское лицо, покрытое щетиной, с проплешиной на голове. В изумлении я села обратно на кровать, не отводя взгляд от зеркальных страниц, и в этот же момент отварилась серая дверь, за которой стояла медсестра с подносом из лекарств. Войдя в монохромную палату, девушка в медицинской форме поприветствовала меня, назвав меня «мистер Хардинг». Она выглядела великолепно, чёрные волосы, заплетённые в узелок на затылке, покрывала медицинская шапочка, её зеленоватые глаз блестели, словно изумруды, а на лице выступала еле заметна улыбка, но отчего-то я чувствовала, что улыбается она не от счастья, а наоборот из каких-то плохих побуждений. Обаяние и силу источали её глаза и улыбка, я словно понимала, что она тут главная и относится ко мне, как к очередному сумасшедшему пациенту, попавшему в её властные руки из которых здоровым ты уж точно не выберешься. Я смотрела на неё не своими мужскими глазами, ощущая с одной стороны страх от присутствия этой женщины, но с другой неутолимое желание прикоснуться губами к её стройной шее, сжать крепко её груди и овладеть её телом прямо на…Через мгновенную склейку теневых кадров я стою полуголая перед темноволосой медсестрой и засовываю не свой мужской пенис в её мягкое влагалище, а она раздвинув ноги, сидя на каком-то обшарпанном столе, заливается стонами, крепко обняв мою спину и дрожа от оргазмического экстаза. После этого она отталкивает меня в сторону и поправляет свой халат, я замечаю на левой стороне её груди, криво висящий бейджик, с именем Джулия Кей. Она кидает на меня свой властный взгляд и уходит через теневую дверь, оставляя за собой чёрные силуэты. Когда последний чернильный шлейф исчез вслед за властной докторицей я уже оказалась, идущей по коридору, поправляя свой халат и медицинскую шапочку у себя на голове, ловя взгляды проходящих мимо докторов коллег. И снова кадровая склейка, теперь я стою на коленях в обнимку с унитазом, извергая из себя содержимое желудка и проклинаю тот день, когда связалась с этим чёртовым Хардинганом. Я чувствую, как в моём животе, словно распустившимся бутоном, зреет будущий ребёнок, а признаки моей беременности с каждым днём проявляются всё отчётливее, проносясь передо мной старой кинолентой, до момента, когда я снова оказалась в палате Хардингана, но уже по другой причине. Я стою с выпирающим животом в чернильно-серой палате, освещаемой из окна серой и тусклой луной, держа в руках комплект санитарской мужской одежды, и пытаюсь надеть её на ничего не понимающего мистера Хардингана. Он противится, говорит, что не понимает и не хочет никуда идти, в ответ я угрожаю позвать санитаров чтобы они провели лоботомию раньше назначенного срока, и всучив ему в руки пару таблеток заставляю проглотить их. Наконец, под покровом ночи, мы вместе покидаем стены лечебницы и направляемся прямиком ко мне домой, не встречая по дороге ничего, что могло бы помешать похищению пациента, лишённого свободы воли. Несколько месяцев, проведённые в сером ожидании, позволили мне узнать по лучше человека, не имевшего за душой ни капельки ясного смысла. От такого хлипкого духом и жалкого мужика я не ожидала ничего, но его поведение просто убивало меня. Словно немощное дитя, ползало передо мной на коленях, постоянные испражнения где попало, и отвратительная привычка есть любую еду руками, вгоняло меня в неописуемую дикость, выливающуюся на виновника моего положения в частые побои. И как я могла только позволить такому никчёмному человеку поиметь меня в кладовой? Я постоянно спрашивала себя об этом, но ответа никак не находила. А между тем, дитя росло во мне с каждым днём. Лишь от одной мысли, что я вынашиваю ребёнка безумца повергала меня в глубочайшее сожаление. Смогу ли я полюбить его, а сможет ли полюбить его отец? Одно мне было ясно, этой ошибки не должно было существовать, но расплата за неё весит на моих плечах, и именно мне следует понять смогу ли я жить оставшуюся жизнь бок о бок с этим недоразумением, а пока мне остаётся и дальше идти сквозь ленту монохромных дней ко дню, когда это безумное чадо появилось с криком на свет. Подарив жестокому миру маленький клубочек жизни, я понимала, что не люблю её в полной мере, как подобает достойному родителю желанного ребёнка. Мои чувства к ней были противоречивы, сперва была ненависть, потом любовь, а после всё скатилось к безразличию. Наблюдая, как с каждым днём крепнет её крохотное тельце, а в глазах зарождается безумный женственный блеск, я, поддаваясь мимолётным умилениям всё же не чувствовала никакой ответственности за моего ребёнка. Сотни бессонных ночей, проведённых возле кроватки с заливающимся криками младенцем, зарождали во мне ярость и подпитывали отчаяние за своё легкомысленное поведение. Но я терпела. День ото дня, мне приходилось убеждать себя, что всё не напрасно, что дальше будет только лучше, но подобные самоутешения загоняли меня всё глубже в яму скорби. Я не выбирала себя на роль жены и на роль матери, даже имя своей дочери выбрала не сама. Присутствовавшая на родах повитуха, взглянув на ребёнка, сказала, что у неё лик Святой Терезы и предложила мне это имя, а я, не думая согласилась. Выбрав для ребёнка имя, потому что его лицо напоминает лик святого, могло бы стать утешением и опорой для меня в трудные минуты, но моя Тереза никогда не была святой. В возрасте пяти лет она подожгла сарай, со спящей собакой с щенками, оправдываясь тем, что ей показалось будто животным холодно и их надо обогреть. В тот день я впервые её ударила. Моя рука шлёпнула по детской розовой щеке и маленькая девочка, упав на землю, заплакала пронзительным визгом. Во мне не было ни раскаяния, ни жалости, только, выплеснувший наружу гнев. Я не смогла понять, что чувствует пятилетний ребёнок, совершив поступок, значение которого он не понимает. Не смогла осознать до, не смогла и после. Дальнейшая жизнь с Терезой наполняла мои одинаковые серые дни густыми тенями, замазывая светло-серые участки чернильными кляксами, растекавшимся по всей длине киноплёнки, уничтожая многочисленные мгновения моего некогда беспечного существования. И когда, подобные моменты накатывали на меня волной, от чего я впадала в депрессию, приходилось просить нежеланного папашу оказать помощь в воспитании нашего ребёнка. Без малейшего намёка на отказ, он принимал возложенное на него поручение. Двое безумных детей проводили время вместе, пока их уставшая мать, валялась на кровати и рыдала в вымокшую от слёз подушку, проклиная своё удручающее положение. Наблюдая заплаканными глазами через окно, как отец прижимает к груди свою дочь, мне не хотелось присоединиться к ним. Но я видела, что эти двое понимают чувства друг друга, словно две родственные души. А какая же душа у меня, если я испытываю лишь ненависть и злобу к двум самым не любимым людям в моей жизни? Моя душа, давно застрявшая в ледяном гробу, больше не старалась подать ни малейшего намёка на жизнь в моём теле, тем самым избавив меня от бренности чувствовать хоть что-то ниже своей шеи. В такие мрачные, казавшиеся безнадёжными, дни мне всегда думалась меланхоличная чушь, однако после таких рассуждений я проваливалась в крепкий сон, ожидая бесконечное путешествие по уставшему воображению. Мои монохромные сны сплетались с такими же однотонными днями в бесконечный моток долгих лет жизни под одной крышей с двумя полоумными людьми, принося мне наяву одно лишь разочарование. Но сколько бы я не корила себя за прошлые легкомысленные решения, я не смогла, наладить свои чувства в будущем. Оставив позади попытки вновь испытать счастье, я начала лишать этого чувства и маленькую Терезу. С тех самых пор на протяжении многих лет в моей нежеланной семье забыли про праздники, а любая попытка пойти наперекор новому негласному правилу выливалась в громкий скандал либо полностью игнорировалась. Отношения с моим бывшим пациентом, а ныне незапланированным мужем, продолжали существовать в форме абсолютного призрения, не переходя той границы, за которой могла оказаться призрачная возможность построить вместе крепкую любовь и взаимопонимание. А между тем девочка росла на моих глазах, становясь всё взрослее и несноснее. Пытаясь полностью подчинить юную Терезу своим прихотям, в итоге я не добилась ничего, кроме её лютой нескрываемой ненависти ко мне. В очередной раз, вступая в перепалку с дочерью, я понимала, что детский ум, пусть и не слишком здоровый, сильно отличается от того, с чем мне приходилось иметь дело в больнице. И всё же я шла напролом. Каждое оскорбление, каждый удар по детскому лицу, придавал мне пьянящее чувство власти над маленьким человеком. Настолько я поддалась этому наркотическому удовольствию насилия, что меня трясло от одной мысли вновь показать своё превосходство над беззащитным ребёнком. Но изворотливая Тереза всячески строила мне новые козни, словно пыталась показать, что она превосходит свою мать умом и жестокостью. Одним из таких бесчеловечных инструментов стала невинная чёрно-белая кошка, прибившаяся к порогу нашего дома и приласканная юной дьяволицей. Смотря на то, как девочка ласково обращается с пушистой мурлыкой, я с детской наивностью полагала, что моя дочь сможет отойти от пропасти глубокого разочарования и не повторит участи непутёвой матери, но мои мечты развеялись прахом всего за одну летнюю ночь. Проматывая из жизни десятки серых часов бодрствования и переходя к вечернему ожиданию скорого сновидения, я, переодевшись в синее спальное платье и расстелив кровать, начала готовится ко сну. Наконец, укутавшись в постель и приняв удобную позу, я почувствовала странный неприятный запах, доносившийся из-под подушки, и заглянув под неё заметила тёмное мокрое пятно, исходившее изнутри наволочки. Аккуратно просунув руку в широкое тканевое отверстие, я нащупала что-то мягкое и мокрое, сперва предположив о том, что это возможно пуховая набивка, но когда я потащила неизвестный источник запаха наружу, то обнаружила у себя в руке мёртвую чёрно-белую кошку, с кровоточащей ножевой полосой, проделанной от кошачьей груди до мягкого живота. От неожиданного ужаса я отбросила от себя кошачий труп и, переведя взгляд на входную дверь, увидела на рубеже мрака и тени дочь, смотревшую на меня пустыми стеклянными глазами. Подпитываемая туманной яростью я бросилась с разгневанными криками на Терезу, но та, воспользовавшись моим секундным замешательством, успела скрыться во мраке коридора и выбежать на улицу, и я, подгоняемая чувством отмщения за кровавый розыгрыш, последовала вслед за девочкой. Оказавшись на улице, наша погоня, сопровождаемая ругательствами и детскими криками, устремилась в сторону леса. Я бежала по пятам негодной дочери, с каждым шагом сокращая дистанцию, покуда не оказалась от неё на расстоянии вытянутой руки и воспользовавшись преимуществом в скорости и силе, резким движением отдёрнула за волосы её голову, повалив девочку на серую лесную землю. Склонившись над распластавшимся телом Терезы, я почувствовала, как её глаза смотрят сквозь меня на холодные мёртвые звёзды, огибая зрительным вектором каждый листик на ветке, загораживающей небосвод, но спустя неощутимый миг это чувство исчезло без следа и я, ударив ногой по маленькой детской головке, отправила дочь в подсознательное скитание по миру туманных грёз. После безумной погони я пуще прежнего стала ненавидеть присутствие непослушной Терезы в своём доме, стараясь всячески избегать её компании и всё чаще обращаться за помощью к безвольному отцу девочки. Но после нескольких спокойных дней, когда я сменила обязанности по воспитанию ребенка, все вернулось на свои места, когда в один прекрасный серый день муж попытался в ванной пустить себе кровь, якобы из-за того, что он больше не может выносить моего деспотичного отношения к нему и дочери. К моему личному эгоистичному счастью я вовремя помешала пролиться в моей ванной безумной крови, благодаря своевременному оповещению от Терезы, которая с криками: «папа убивается!», бегала по всему дому. По прошествии кадровых дней, держа в уме неудачную попытку самоубийства, я припрятала все колющие и режущие предметы, а также с помощью давних связей среди коллег в психбольнице получила небольшой набор сильно успокоительных препаратов, дабы уменьшить возможность вновь пережить этот травмирующий опыт. Моя душа рассыпалась от отчаяния с каждым тёмно-серым днём, оставляя пустыми участки ментальной мозаики, собирающуюся в удручающую картину злобы, повисшей у меня на шее тяжким грузом. Осознавая на сколько, я стала жестокой из-за ненависти, в моей голове начали прорастать наивные в действительности мысли, благодаря которым, как я полагала, смогу оживить поток своей жизни и направить его к желанной лагуне умиротворения. Я начала с того, что смирилась с невозможностью полюбить Терезу из-за загубленного материнского инстинкта, вместо которого царствовала нечеловеческая злоба, направленная на нежданного ребёнка. И в этой смиренности меня озарила поистине безумная, но очень логичная мысль, фундаментально-бредовый смысл которой, заключался в отсутствии тёплого чувства к абсолютно неожиданной вещи, но если незапланированное событие приносит лишь горечь, то возможно специально созданное и контролируемое событие сможет привести меня к желанным материнским чувствам. Не отделяя больные мысли от здоровых, я с полной решимостью начала действовать, прежде всего убедив саму себя, что мне необходим ещё один ребёнок, чтобы подтвердить мою нездоровую теорию. Вновь оказавшись обнаженной под призираемым мужчиной, я с упорством истинного психопата грезила о лучшем будущем, которое я смогу построить для себя и мнимо-желанного ребёнка. И когда спустя пару месяцев я начала испытывать у унитаза те же тошнотворные чувства, что и шестнадцать лет назад, вместо проклятий я желала любви и клялась в заботе, умоляя все небесные силы, чтобы на этот раз родился мальчик. По истечению шести месяцев мои отчаянные мольбы были услышаны. Как и в прошлый раз на родах присутствовала всё та же повитуха, однако, придерживаясь своего безумного теоретического плана, имя для новорождённого ребёнка я выбрала сама. Не могу передать искренней, но такой забытой, радости, когда с моих губ слетело имя Дэми. После появления на свет моего брата, я покинула жестокий монохромный мир своих родителей и отправилась по тёмным струнам бескрайней пустоты в кристально чистое сознание младенца. В отличие от серого и мрачного мира взрослых, первородный детский разум был наполнен разными красками, которые составляли единичные образы чётких картин памяти, насыщая редкие девственные мгновения, яркой глубиной жизни. Растворяясь по несчётным шестиугольным спектрам невинной детской души, я прочувствовала как желаемые моменты заботы и любви заполняют мои пустые участки почерневшей ментальной мозаики, разноцветными осколками доброты и покоя. Я смотрела новорождёнными глазами на старый жестокий мир и наслаждалась каждой обыденной вещью, казавшейся мне подобием давно утерянных сокровищ, попавшими в руки маленького первооткрывателя. Мир моего брата был гораздо добрее. Наблюдая через призму детских глаз, как мама одаривает специально настроенной любовью своего нового ребёнка, поддерживая его первые попытки устоять на крохотных ножках, как в первый раз своей жизни она поёт колыбель мальчику перед сном, я запоминала и наслаждалась этими, не отпечатавшимися в младенческой памяти моментами, словно забытая мёртвая пустыня вновь оросившаяся долгожданным дождём и пустившая первые ростки благодатной зелени. Искусственно созданный и специально контролируемый безумной матерью безобидный мир младшего брата, наблюдаемый мной из астрала детского разума, порождал во мне неистовую зависть и осознание своей ничтожности перед не любимой мамой. Я подошла к краю обрыва отчаяния как никогда близко, и глядя в беспросветную пучину печали, забыв об иллюзорной доброте, подаренной другому человеку, мне не хватило сил отступить от пропасти горя. Пропитанная горьким чувством чужой и ложной любови, я в тайне решила отправиться по тропе кровавого искупления за своё убожество. Меня не мучила совесть, я не испытывала жалости, мне не нужны были извинения. Всё что во мне осталось, это пустота, завладевшая моим искалеченным разумом, в которой я тонула с самого детства, наблюдая как вместо помощи меня вгоняют всё глубже в пропасть равнодушия. Путешествуя по сумрачным астральным мирам, я прожила годы несчастной жизни троих людей за пару десятков мгновений, восстановляя цепь жестоких и горьких событий, приведших меня к состоянию скорбного убийцы, желавшего лучшей для себя жизни, но так низко павшего в собственных глазах. Когда моё пребывание в тонком мире прошлого подошло к концу, вновь проносясь сквозь сжимающуюся и растягивающуюся материю теневого пространства, я вернулась в пропахшую сыростью темницу, не обнаружив там присутствия загадочной тёмной сущности, которая и отправила меня в мир калечащих воспоминаний. И вновь я осталась одна наедине с холодной тьмой, казалось, что мне суждено проходить закольцованные миры мрака вечность, не находя ни одного разрыва пространства, сквозь крохотные отверстия которого мог сочиться путеводный луч света, по которому я бы смогла выйти из порочного круга отчаяния. Сидя на сыром полу, я не ожидала никакого развития своей страшной истории. Пройдя через отвержение, смерть, потерю рассудка, в конце концов я оказалась заперта в коробке забвения, выход из которой был скрыт от моих глаз. Но когда, казалось, что моя надежда угасла, сквозь каменные стены проклятого дома я услышала противно знакомый небесный рёв, который становился всё ближе и громче с каждой секундой, от чего с каждым мигом стены и пол под ними сотрясались всё сильней и сильней. Гул разносившейся по небу приближался, словно громовая колесница, мчащаяся по небесам, и когда он стал настолько громким, что у меня заложило уши, где-то вдалеке за стеной раздался сильный грохот, а потом ещё раз, но уже ближе. Слыша, как нечто грохочущее приближается ко мне, заставляя дрожать подомной землю, я со страхом в сердце и любопытством в голове, подумала, что это может быть мой ключ на свободу, и как только я закончила эту мимолётную мысль, внезапный взрыв стены, сопровождаемый свистом сверху, с большой силой отбросил меня в деревянную дверь, навалив на меня доски и осколки кирпичей. Оказавшись под развалинами дома, в моей голове стоял оглушающий протяжный звон, заменивший собой все остальные звуки, а картинка в глазах расплывалась мутными волнами. К счастью, это помутнение рассудка продлилось не долго, а когда оно прошло, я, приложив немного усилий, смогла освободится от разрушенных кирпичей и досок. Выйдя из развалин бывшей тюрьмы через дыру в стене, моему взору была представлена горящая земля, усеянная воронками, а по утреннему небу в дыму пожаров летели большой стаей самолёты, сбрасывая вдалеке маленькие бомбы, оставляющие за собой большие поля разрушений. Покрытая слоем пыли и мелкими ссадинами, я стояла босиком на вспаханной взрывом холодной земле и внимала ужасу разрушения моего ненавистного дома. Когда внезапное оцепенение от бомбардировки отступило, во мне появилось желание узнать, что случилось с моими несчастными родителями, и ободрившись этой мыслью, я отправилась вдоль разрушенной стены на переднюю часть дома. Обогнув взорвавшуюся стену, я увидела ещё одну воронку, совсем рядом с разрушенным деревянным сараем, который находился чуть поодаль от дома ближе к лесу, и рядом с гребнем сферы разрушения лежали разорванные в клочья два тела. Пару мгновений я безотрывно смотрела, на кровавую кашу из человеческих тел, но потом, подойдя ближе к ним, на моём лице слегка дёрнулись краешки губ и засеяла нездоровая улыбка. Передо мной лежали останки двух людей, вероятно пытавшихся скрыться в том разрушенном сарае, один из них был одет в синее платье из которого торчали только руки и размозжившее от взрыва лицо. Другой труп потерял всю верхнюю часть тела, его ноги были обвиты внутренностями, выходившими из отверстии, где раньше находился живот. Отпечатав в своей памяти эту кроваво-ужасную картину, я перестала смотреть на мёртвые вещи и отправилась в путь по дороге, ведущую меня прочь от разрушенной прошлой жизни. Я шла по неведомому пути, словно капля дождя, попавшее в русло реки, без цели, одетая в полуоткрытое ночное бельё, пропитанное грязью и пылью, оставляя на грубой летней земле отпечатки босых ног. Идя по обкатанной дороге, моим единственным спутником было немое солнце, обжигающее мои плечи, а за моей спиной по небу тянулась в даль стая самолётов. Всё живое во круг, словно вымерло, и не было слышно ни щебетание птиц, ни тихого шелеста травы, всё собой заменил доносившейся в дали угрожающий звук самолётных моторов. Мой путь был долгим и беспрепятственным. За всё время что я прошла от погибшего дома, мне не попалась ни одна живая душа. Ступая по длинной дороге, я думала, что уже не смогу обрести ни новую семью, ни стать, так называемым членом здорового общества, и только сделав одиночество свои надёжным спутником, мне хватит сил и времени закончить путешествие по терновой тропе жизни. Однако, чем дальше я удалялась от бывшего места, пропитанного ненавистью и горем, тем больше во мне испарялись мысли и чувства, которые в итоге останутся в состоянии бесформенного пара ещё многие годы. Каждый мой бедующий шаг порождал забвение прошлого и скреплял всё крепким замком молчания, оставляя в пыльных следах ног разорванную киноленту событий, которую я склею только спустя несколько лет. К концу дня моё изматывающее путешествие закончилось тем, что меня нашли люди, как я позже догадалась, это были санитары больницы, в которой работала моя ныне покойная мать. Сменив одно безрадостное пристанище на другое ещё более удручающее, я покорно продолжала существовать в форме безэомционального молчаливого существа, не осознающего своего положения во времени и пространстве. Всё происходящее перед глазами сменялось с неимоверной скоростью, вот мне делают укол, вот я вижу за решётчатым окном снег, а вот меня оставляют одну в мягкой комнате, и я начинаю писать свою историю. Вместо листов у меня белые стены, обитые войлоком, а чернилами служит собственная кровь. Я вывожу красные буквы одну за другой, поэтапно восстанавливая утерянные осколки мозаики. Мои разрозненные мысли заменяют друг друга и с каждой кровавой строчкой мне становится труднее отделять реальность от иллюзии. Многое из рассказанного было правдой и совсем малое было плодом моего безумного воображения. И спустя сотни, растёкшихся багровыми дорожками слов, собрав все настоящие и поддельные события прошлого, я с покоем на чёрством сердце отпускаю последние струны своей неприкаянной души, оставив в память о себе частичку мёртвой фантазии.