Особенный

      Дети злые. Эту простую истину Князь понял давно, еще лет в десять. Одноклассники были в возрасте, когда стебут всех и вся. А сейчас это утверждение в голове Князя полностью сформировалось. Только вот, что однокурсники еще не выросли из понятия "дети", Андрей понял только сейчас, когда эти "дети" снова насмехались над Мишей. Тот всеми возможными путями показывал, что ему без разницы на то, что они там кричат, из-за чего смеются. У Миши черта характера была такая, его уже никакими обзывательствами не обидеть.       Когда Горшок узнал, что работать будет не с каким-нибудь Васей, Витей или еще непонятными второстепенными персонажами, у которых мозгов хватало только на несмешные подколы, с которых смеялись только их дружки, а с Князем, мир резко стал чуть цветнее, а погода приятнее. Конечно, он всеми возможными путями показывал, что ему похер на то, с кем работать. Жизнь его уже ко всему подготовила. Но когда староста сказала, что на работу согласился Князь, он понял, насколько ошибался. Работать с кем-то там, скорее всего не очень приятным, и работать с Князем, смешить его, наслаждаться обществом, петь песни, созданные из его стихов, казалось раем. Уже даже как-то не играло роль то, что работать им придется долго и скорее всего в жару, запах краски и усталость. Это просто казалось дополнительными часами вместе, от чего и дышалось спокойнее, и улыбка сама на лицо налезала.       Эту идиллию могло разрушить только одно, то что рушит уже много, наверное рушило и жизнь Мише, опуская его куда-то под плинтус. Компания парней отпускали какие-то шутки, на что Миша не реагировал никак. Все равно шутка не смешная, на практике Горшка были более интересные, подобные выпады уже слышались как гавканье собак. Только на этот раз один из обидчиков вместо того, чтобы обозвать и насмехнуться, вел себя по-человечески. Приобнял, затирая что-то про то, что его друзья придурки. Горшок на это смазано отвечал, стараясь показать, что его не задевает. Парень же уже настырно потирался носом о чужое ухо, а Горшок почувствовал себя каким-то хрупким, которого надо оберегать. Чувство было чужое, как будто лишнее в организме, но такое приятное. Он улыбался, пока эту эйфорию не разбил Князь. У него из глаз летели искры, но он не рвался вперед на защиту. Стоял и просто ждал реакции. По телу Миши прошел холодок, когда его окликнул Князь, напоминая про Эрмитаж, но в интонации было другое. Какая то смесь обиды, злобы, ревности и искусственного безразличия.       Горшок, как по команде, загипнотизированный, вынырнул из чужих объятий, буркнул что то в качестве извинения и пошел к Андрею. Теперь тишина и молчание между ними не было спокойным. В воздухе летало напряжение. Миша думал, думал слишком больно и громко, чтобы Андрей мог расслабится.       Работа шла спокойно, размеренно. Андрею она не нравилась, он изначально на нее и не ставил, думая о том, что хоть с Мишей будет интереснее. Но он еще в детстве не любил ничего монотонно красить, дышать краской, от чего голова кружилась, а еще не любил молчать. А подобрать слова сейчас не получалось, хоть очень надо. Начать диалог, а не перекидываться фразами по работе. Но боль застилала глаза, мысли разлетались и собирались, строились в один ряд. Князь не мог совладать со своими эмоциями, по вене текла жидкая обида на Мишу, на тех парней, на обстоятельства. Себя Андрей ненавидел и стыдился, потому что он был таким же. Таким же злым, таким же убогим и стадным. Андрей отчаянно зарывал это чувство внутрь себя, надеясь не вспоминать месяцы презрения Миши.       Миша же себя ненавидел сильнее, но это чувство в организме было на постоянке, так что его обострения не были новыми. Ему не было стыдно, ему было приятно, что к нему хорошо отнесся тот парень. Теплыми ладонями притрагиваясь к нему через одежду, притираясь носом. Тактильный Миша от этого уже тек, не оставляя следа и воли здравому смыслу. Но знал, что от Андрея эти прикосновения желаннее. Только вот лезть к нему со своей тактильностью не хотел, друг последний. Ну как последний, первый и единственный. На Князя он давно не обижался. У него хоть шутки смешные были, наверное самые, не то что у остальных полуфабрикатов.       Миша все-таки собрал свое терпение, обдумал все, и посмотрел на Князя, который, блин, молчал. Ну и как с ним разговаривать после затяжного молчания? Горшок выбрал лучший способ, который не подводил никогда, - наехать. - Андрей, почему ты со мной не разговариваешь? - звучало ужасно по идиотски, но как-то отстраненно, как будто не начало диалога, а обычный вопрос. - Разговариваю, - так же отдаленно ответил Андрей, проводя кистью на сгибе стен. - По делу, - поправил он сам себя. - А мы теперь только по делу говорим? - возмутился Миша. Ну хоть жизни в голосе прибавилось.       Миша положил кисть, подошел к Андрею и встал, скрестив руки. Раз разговор уже завязался, то нельзя так просто сдаться. - А что ты хочешь? - спросил Андрей, разворачиваясь к парню, - поговорить? Что ты готов услышать? - Да что угодно, скажи хоть что-то. Мне не нравится эта недосказанность между нами, - заявил Миша, выпрямившись.       Андрей стоял на стремянке, крася высоко. Он полноценно развернулся, кидая кисточку куда-то вниз, оставляя белые пятна на штанах и полу, который слава богу был застелен. - Хорошо, Миш, хочешь услышать? Почему ты опять начинаешь в этом тонуть? - Князь спрыгнул со стремянки, направляясь к брюнету, - эти люди тебя унижали, шантажировали, показали твоему отцу, блять, ты из-за них сейчас ночуешь в гараже, а не с семьей! - Во-первых, не из-за них, а из-за отца, который меня, блять, застрелить готов, я бы и так с ним не жил. Во-вторых, ты чего до моего образа жизни доебался, хочу и делаю, может мне в кайф? - поднял глаза Миша, говорил громко, но не кричал, не наезжал, защищал себя, потому что никто больше не защитит. - Да мне плевать, я вообще не отбрасываю теорию, что тебе чужие хуи сосать в кайф. Я последний человек, которого можно принять за гомофоба. Просто ты это делаешь со всеми, с каждым, блять, кто денег даст... - Ну и что ты тогда доебался? - резко перебивает Миша. Теперь агрессия ничем не прикрыта, он и не старается, - Тебе отсосать? Одним больше, одним меньше. Давай! - Нет, Миш, нет. Не дождешься. Каждому без разбора в шараге сосать можешь, а я не как они. Я не хочу чтобы ты это делал, потому что тебе уже похер, хочу чтобы ты это делал потому что хочешь, со мной хочешь. - Хорошо, а если я скажу, что с тобой хочу? - не отступал Миша. - Ты издеваешься? Да я тебя люблю, Мих, слышишь? Люблю! Такого, какой ты есть, не из-за того, что ты мне отсосать можешь, не из-за того, что хочешь. А за твою личность, за твою любовь к истории, к спорам, к отстаиванию своей точки зрения, к игре на гитаре, пению, свободе. Вот за это любят, понимаешь? Я тебя вижу таким! - Так почему не даешь другим меня увидеть таким? - Да они и не хотят, - сказал Князь. - Почему ты меня отталкиваешь? Почему когда я к тебе тянусь, потому что ты - это ты, ты меня отталкиваешь, отказываешься от меня. И я могу понять, что просто тебе не нравлюсь, это нормально, это жизнь, но почему ты тогда таешь от обычного отношения этих мудаков? Тебе вот такие как они нравятся, да? Тебе нравится опускаться вниз по социальной лестнице, валяться у них в ногах? - последний вопрос был похож на утверждение.       Миша стоял тихо, вслушиваясь в каждое слово. Сначала пришло спокойствие, он стоял прямо, смотря в глаза и слушая. Потом его руки напряглись, он сжал пальцы, так чтобы ногти впивались в ладонь. От этого мазохистческого движения стало чуть легче. Глаза предательски защипало. Миша расслабился. Полностью. Он разжал пальцы, расслабил плечи и шею, чуть наклоняя голову налево. По щекам полились слезы. За все это время Миша не понял, насколько он открылся Андрею за все это время. Казалось, он знает его всего, вдоль и поперек, каждый момент. Потому что наблюдал, потому что смотрел своими влюбленными глазами, запоминал. И теперь Миша чувствовал себя нужным, вот прям по настоящему нужным, а не как с тем пацанами. Он устал, пожалуй очень устал. Устал быть одиноким, устал быть сильным, устал слушать попрекания и прятаться.       Андрей остановился, еще пару секунд стоя молча, сверлил холодным взглядом. Потом растаял, не смог долго смотреть на убитого Мишу, на его слезы, на его боль в глазах. Он замер, и Миша замер, каждый обдумывал как-будто свое. Хотелось обнять Горшка, прижать, извиниться. Извиниться было бы отличной идеей. - Миш, ладно, прости, я не должен тебе указывать как ты должен себя вести, ты взрослый, самостоятельный. Сам решишь... - сказал Андрей, расслабив плечи. - Да помолчи ты, а, - тихо прошипел Миша, слегка улыбаясь. Он стер всю жидкость из под глаз. - Правда любишь? - То есть я тут пять минут распинался, а ты только это услышал? - спокойно спросил Андрей. - Да а что мне другое слушать то? Я уже все наизусть знаю, - развел руками Горшок. - Правда люблю, - сказал Князь застенчиво, гораздо тише. - Понял это еще тогда, когда тебя первый раз увидел, когда поцеловал подтвердил, а потом... Ну а потом получилось, что получилось. Ты меня все от себя отдаляешь, почему? - Да не готов я к отношениям, Дюх, ну не готов, - сказал парень, окончательно успокаиваясь, - ну вот не готов. Сосать левым парням, пожалуйста. А тут, другое что-то. Это сложно, это ответственно. И тебе труднее будет, репутацию тебе опущу. - Да там уже опускать нечего, Мих, боишься? Я ж с тобой. Я с тобой всегда быть готов, песни твои слушать, разговоры, рядом быть, да даже молчать.       По лицу Миши снова полились слезы, только Андрей не понял, хорошо это, плохо, или что вообще в голове у этого парня. Поэтому он осторожно подошел, раскрывая руки, приглашал, не настаивал. Миша же не видел ничего, просто поддался вперед, в объятья. Андрей скрестил руки где-то в районе поясницы, а Миша просто упал, опираясь только на Князя. Руки висели вдоль тела, но потом Горшок их поднял, хватаясь за шею, виснув на парне. Андрея прижал к себе родное тело, огладил спину, чувствуя через тонкую ткань порезы. В какой-то момент Князь отпустил Мишу, отходя на пол шага и беря чужое лицо в руки. Он огладил большим пальцем щеку парня, чувствуя при этом такое спокойствие и умиротворение. Глаза у Андрея были красивые, голубые с серым, чистые и продирающие душу. В такие моменты они становились как будто ярче, смотрели вглубь, знали все о нем. Так Миша легко поддавался на все махинации со своим организмом. Тело было ватное, без каких-либо препятствий им можно было двигать, как куклой.       Миша сильный, Миша справится. И Миша как-то справлялся, только хуево. Так что тело все его было в синяках. На спине, дальше от чужих глаз - порезы. Вроде не сильно глубокие, скорее всего уже почти зажившие, на коленях ссадины и синяки, а пальцы стерты в кровь, как будто игра на гитаре могла всю боль забрать. Губы искусаны, глаза влажные, тело дрожит, мякнет, но не отталкивает, не старается выбраться, только прижимается, доверительно, зная, что не кинут. Мишу больше не прет от алкоголя, сигарет и лезвий, давно уже не помогали, а любовь не приедалась, казалось такой нужной и приятной, как будто обволакивает коконом и не отпускает никуда.       Андрей видит что все плохо, давно знал, но старался не давить, не лезть, не отсвечивать лишний раз, лишь наблюдать. Было странно осуждать Горшка за то, что он делал. На его месте Андрей бы не справился, он знал это, стараясь никогда и не доводить себя до такого, но он не мог бросить в этом Мишу. Не только потому что Миша тогда точно морально умрет, и, дай бог, будет существовать физически, просто потому что надо. Он остался один, без заботы, понимания и поддержки, надеялся только на себя и жил только для музыки, выкидывая все остальное из головы.       Только вот Горшок умел любить, и если любил, то привязанно и долго, не думая об обиде и страданиях самого себя, отдавая последние силы. Только вот он не любил, потому что некого. Если с мамой у него были хотя бы нейтральные отношения, то с отцом совсем все плохо. Он осуждал, ругал, орал, бил. Брат жил, и на этом спасибо. Понятия семьи в Мишиной голове не было, семья была на картинках, в текстах учебников, но не была в жизни. Для него это просто скопление людей, сожители, которых ты не выбираешь. Любить своих обидчиков он не мог, не настолько кукухой поехал. А вот Князя полюбил сразу. Когда тот просто подошел, поцеловал, потанцевал, потому что хотел. Правда о социальном статусе Горшка он не догадывался, скорее всего только поэтому у них что-то получилось. Тогда была искра, а потом пара месяцев боли. Потому что любить человека, который тебя оскорбляет каждый день, подстраивает гадости и водится с какими-то парнями-долбоебами, которые угорают еще и над влюбленностью Горшка, которую похоже только слепой не заметит. Ну типа Князя. И вот влюбленность в человека, который тебя ненавидит, кажется последним пунктом в умирании души.       Только вот Князь пришел, опомнился, не застремался общаться и сейчас обнимает, держит в руках лицо и улыбкой украшает день. Теперь все кажется не таким ужасным, даже наверное неплохим. Только теперь Миша свою жизнь разрушил по основание, пора новую начинать, а начать ее с поцелуя было, даже очень хорошо, правильно и приятно.