Домой на Хитровку

— Значит, не нравится тебе Константин Сергеевич, — проронил наконец Гиляровский, как будто для одного, чтобы разбавить их печальное молчание. «Княжна» Ксения Андреевна не посмотрела на него и не вздрогнула: — Почему же, очень нравится. — Но ты не осталась с ним, — справедливо заметил тот, — Поехала бы на прием, познакомилась бы с людьми его круга… Он отвел руки от своего торса, вытаскивая ткань, забравшуюся в складки подмышек — Владимир Алексеевич Гиляровский давно не надевал парадный костюм и с тех пор, пожалуй, слишком раздобрел. — Вот скажи мне, дядя Гиляй, — нетерпеливо перебила его женщина, — это правда, что тебе приходилось драться в одиночку, чтобы уберечь Константина Сергеевича? Гиляровский смущённо улыбнулся: — Ну, было дело… Княжна вскинула подбородок, устремляя на него вызывающий взгляд: — Ну вот и ответь, как мне быть с таким мужчиной? — тут мысль ее отвлеклась, и на лице возникло насмешливое выражение: — Да и потом, ты и сам отказался поехать с ним на прием. Гиляровский рассмеялся: — Ну, мне-то он не предлагал разделить с ним светлое будущее, — и пригладил пальцем густые усы, не переставая улыбаться. Ксения Андреевна усмехнулась: — А предложи, согласился бы? — Ты мне голову не морочь, — беззлобно пригрозил ей Гиляровский, — разговор не обо мне, а о тебе. Ксения Андреевна вздохнула, подняла глаза к темнеющему небу. Где-то уже начали зажигать фонари… — Не подходим мы друг другу, дядя Гиляй. Жизнь у нас разная, он ведь ягненоночек, которой ничего о моей стороне жизни не знает. — Ну как не знает… — А, он ведь приходил на экскурсию? Значит, знает, конечно, — она презрительно поджала губы, — Да и потом… Я же говорю, силы в нем нет. Чистенький слишком, незапятнанный жизнью… Гиляровский закатил глаза на такое заявление: — Вот честно скажу тебе, Княжна: зажралась ты. Деньги тебе предлагают, судьбу лучшую, сцену… Почувствовав опять неудобство, он выбросил вперёд руку, снова высвобождая подмышку от ткани тесной рубашки. — А я не хочу этого! — ответила женщина, — Хочу жить как жила, иначе не смогу. — Ну, дело твое. Уговаривать не стану. Он повел плечами, пытаясь устроиться внутри парадного костюма, потом всё-таки поднял руки и расстегнул две верхние пуговицы. А ещё чуть погодя — спустя десяток шагов, расстегнул ещё одну — это, конечно, не помогло. Все ещё было тесно и неудобно. Княжна искоса взглянула на него, коснулась взглядом выглядывавшей из разреза рубашки широкой груди, поросшей седыми, но казавшимися сейчас темными волосами. Задержавшись, снова перевела глаза на так хорошо знакомое ей лицо. — Да и потом, вот заберёт он меня с Хитровки, и тогда я с тобой видеться перестану… Она проговорила это будто назначай, но голос ее стал заметно тише и осторожней. Однако Гиляровский не придал этому значения. — Ох, какая потеря! — рассмеялся он весело, — да нужен я тебе буду! Ты будешь в кругу таких личностей, таких людей!.. Княжна вздохнула и уронила вымученное: — А мне не нужен никто, только… — и преодолев чуть было не победившую ее робость, смело вгляделась в него въедливыми, внимательными темными глазами, от взгляда которых Гиляровский растерялся и оступился. Пугающие чары, охватившие его на секунду, спали, а вечерняя прохлада в вырезе рубашки вдруг снова стала ощутима. — Ты это… Ты что такое говоришь? Княжна улыбнулась кривой улыбкой красных губ. — Я нравлюсь тебе хоть немного, Владимир Алексеевич? — спросила она тихо, жалко, доверчиво. Красивые глаза ее вцепились прежним призывным взглядом в его с каким-то обреченным отчаяньем. Гиляровский покраснел, потупился, отвёл наконец глаза. — Нравишься, — сказал он смущенно, — но не в том смысле, чтобы взять тебя марухой. Так что не надо мне… Ксения Андреевна выдохнула и опустила плечи, будто отпустив поводья — Так и думала, — отвернувшись, пошла дальше в сопровождении сконфуженного Гиляровского. Тот больше не поводил руками, не пытался высвободиться из тесной рубашки — дискомфорт стал повсеместным, и он уже не различал его причин. В молчании они подошли к Хитровке — до злополучного района оставалось только пройти через мост. Здесь Ксения Андреевна остановилась, взглянула грустно-ласково на своего спутника: — Забери у меня это ожерелье, дядя Гиляй. Снова «Дядя Гиляй», не Владимир Алексеевич — улыбнулся ей: — Вот ещё, себе оставь. Выковори камни да продай. Это был совет соучастника, но, несмотря на прагматичность, тот ей теперь не подходил. — Не хочу красоту портить. Пусть целым остаётся. Едва она проронила эти слова, сам собою вспомнился Константин Сергеевич. «Будто про него сказала» — подумала Княжна. Как-то взгрустнулось… Ожерелье издало самый тривиальный «бултых» в воду, несмотря на баснословную стоимость ограненных изумрудов, блеск драгоценного металла и окружавшую его легенду, к которой в самом конце присоединились и они трое… — Хорошая ты. Она подняла взгляд — встретилась с добрыми карими глазами Владимира Алексеевича. Всегда такие уютные черты его лица казались в свете фонарей притягательно красивыми. — Тогда поцелуй меня напоследок, — попросила она с замиранием сердца Тот улыбнулся на ее просьбу, но не отказал. Княжна приблизилась к нему сама, с легким удивлением почувствовала приятный запах туалетной воды, исходящий от его могучей сильной шеи, и этот запах напомнил ей, что Гиляровский не такой как она — что он из высшего света, хоть и спустился к ней. Он лучше, но не такой по-наивному чистый как Константин Сергеевич. И что он уютный — свой… — Владимир Алексеевич, — прошептала она тихо, опустив скромно ресницы, разрешая поцеловать себя, куда тот пожелает. Рука ее сама собой ухватилась за лацкан его пиджака… Поцелуй — мягкое прикосновение его губ — пришелся на лоб — целомудренный поцелуй покровителя и только. Она распахнула глаза и улыбнулась понимающе, едва кивнула, пряча разочарование. Их глаза попрощались: «До свидания», и слов не потребовалось. Когда же, развернувшись к нему спиной, Ксения Андреевна уже отошла на десяток шагов, Гиляровский ощупал себя и с усмешкой, обращённой то ли к его невнимательности, то ли к ее ловкости, громко позвал: — Княжна, ты украла мои часы. Она расслышала уважение в его голосе и обернулась без опаски. — Я же остаюсь на Хитровке, — сказала Княжна и подняла игриво руку — на цепочке повисли в воздухе его медные карманные часы. Гиляровский усмехнулся: — Ладно, дарю. Ему все еще было неловко за их разговор и казалось правильным чем-то пожертвовать — часы стоимостью в пятнадцать рублей вполне для этого подходили. — Даришь то, что я уже заработала? — склонив голову набок с усмешкой поинтересовалась воровка. Тот улыбнулся, снова чувствуя, что свободен. Повел плечами и вновь почувствовал прежний дискомфорт из-за тесного пиджака. — В следующий раз целуй как следует, — наказала, прищурившись, Ксения Андреевна и кивнув ему на прощание пошла гордой походкой свободной женщины домой на Хитровку. Здесь, несмотря на славу, что окружала этот район Москвы, ничто ей не угрожало — от ожерелья она избавилось и все знали Княжну, не смели ее трогать, и Владимир Алексеевич, зная об этом, не стал провожать ее взглядом. Он развернулся и пошел в другую сторону. На сердце у него снова было легко.