нить судьбы

Замок Найтмера никогда не бывал по-настоящему тихим. Даже ночью где-то на фоне шли вялые перепалки — Киллер и Даст не могли поделить что-нибудь несущественное, Кросс бросал в пространство дружеские колкости, которые Эррор не оставлял без ответа, Найтмер молчал так, что молчание само по себе давило на стены. Но сегодня было тихо. По-настоящему. Именно поэтому Хоррор не мог уснуть. Он сидел на подоконнике и смотрел вниз — на мёртвый город, на чёрное Древо, на руины, которые давно перестали выглядеть как руины и начали выглядеть просто как пейзаж. Мир Найтмера не менялся никогда. Будто застыл в момент собственной гибели и с тех пор не нашёл причины двигаться дальше. Хоррор его понимал. Отчасти. Он вздохнул — медленно, без особой причины — и вдруг поймал себя на том, что хочет снега. Не пепла. Не серой пыли, которая иногда поднималась с руин и оседала на подоконнике. Снега — настоящего, холодного, такого, от которого немеют пальцы, если держать его слишком долго. Он посмотрел на собственную ладонь. Кости. Никаких пальцев, которым можно было бы неметь. Но ощущение где-то всё равно оставалось — память тела, которого больше не было, о холоде, который остался только в памяти. Хоррор сжал руку в кулак. Разжал. Снег он всё равно помнил. Сноудин пришёл сам — не как воспоминание, которое достают намеренно, а как то, что просто есть где-то внутри и иногда выходит на поверхность без разрешения. Старые фонари. Сугробы вдоль дорог — выше колена, к середине зимы почти по пояс. Лёд на озере, по которому можно было идти и слышать, как он потрескивает под ногами — не опасно, просто разговаривает. Следы на снегу. Холодный ветер с севера, который забирался под шарф, как бы хорошо ты его ни завязал.

Дом.

Травма головы отняла у него многое. Некоторые дни исчезли полностью — не потемнели, не смазались, а именно исчезли, как будто их не было. Некоторые лица стали размытыми. Некоторые голоса он помнил, но не мог уже точно сказать, кому они принадлежали. Но Папайрус остался. Удивительно чётко. Почти несправедливо чётко — по сравнению со всем остальным. Хоррор не знал, хорошо это или плохо. Он помнил, как брат, ещё до падения восьмого человека, будил его по утрам — громко, без предупреждения, абсолютно убеждённый, что это правильный способ начинать день. Помнил бесконечные монологи про Королевскую Стражу. Помнил спагетти — те самые, которые были объективно несъедобны и которые он всё равно ел, потому что отказываться было себе дороже, а Папайрус смотрел с таким ожиданием, что любое другое решение казалось физически невозможным. Помнил, как брат иногда садился рядом — просто так, без повода — и молчал. Папайрус вообще-то редко молчал. Но иногда умел. И в такие моменты Хоррор чувствовал, что рядом с ним есть кто-то, кому не нужно ничего объяснять. Он тогда не понимал, как это ценно. Он понял потом. Намного позже, и совсем не так, как хотелось бы. Некоторые вещи понимаешь только в тот момент, когда их уже нет рядом. Это была одна из тех истин, которые все знают, но почему-то каждый раз открывают заново — как будто знание не защищает от самого факта. Хоррор не был исключением. — Идиот, — тихо сказал он. Не зло. Почти нежно — насколько это слово вообще к нему применимо. — Твои спагетти были ужасными. Пауза. — Не будь у меня проблемы, я бы сейчас их съел. Улыбка появилась и исчезла раньше, чем он успел её заметить. Потому что Папайруса здесь не было. Некому было возмутиться. Некому было начать долгую защитительную речь в пользу своего кулинарного таланта. Тишина не отвечала. Иногда Хоррору казалось, что он постепенно забывает его голос. Не слова. Не интонации. Именно голос — тот конкретный звук, который ни с чем не спутаешь. Он боялся проснуться однажды и обнаружить, что помнит брата, но больше не слышит его даже в памяти. Эта мысль была тише любой другой. И именно поэтому — самой громкой. В дверь постучали, — один раз, лениво, без намерения быть вежливым, просто обозначить присутствие – заставляя Хоррора слегка вздрогнуть. Хоррор знал этот стук. — Открыто. Даст вошёл без лишних слов — с кружкой в руках, которую молча поставил рядом. Потом сел на край подоконника с другой стороны, как будто так и было договорено. — Что это? — Чай. — Я не просил. — А я не спрашивал. Хоррор взял кружку. Тёплая, почти горячая — в самый раз для холодного подоконника, холодного окна и всего холодного, что сейчас было внутри. Несколько минут они сидели молча. Это само по себе было странно — Даст обычно не умел в тишину. Или умел, но выбирал не уметь из принципа. — Скучаешь? — спросил он наконец. Хоррор не ответил. — По брату? Долгая пауза — такая, что казалось, можно было уже не отвечать. И так всё понятно. Хоррор посмотрел на пар, поднимающийся от кружки. — Голод меняет приоритеты. Когда тебе нечего есть, ты думаешь только о выживании. Когда еды достаточно... или когда ты уже не можешь есть так, как раньше... начинаешь думать о том, кто сидел напротив за столом. Даст фыркнул — но звук вышел глухим. — Философия для скелета, который съел бы меня, если бы я был из мяса. — Ты слишком жилистый, — автоматически отозвался Хоррор. Старая шутка. Мёртвая, как и всё остальное. Но единственная, что работала. Семь лет голода оставили в нём что-то, от чего не избавиться просто так. Не в памяти — глубже. В том месте, где раньше было что-то похожее на достоинство. Когда Даст шутил об этом, он знал, что тот не имеет в виду ничего плохого. Но всё равно где-то отдавалось — тихо, привычно, как старая рана, которая давно затянулась, но иногда ноет к непогоде. Даст кивнул — без удивления, без лишнего участия. Просто принял к сведению. — Когда я только пришёл к Найтмеру, — сказал он немного погодя, — первое время было похоже. Не то же самое. Но похоже. — Стало легче? Даст посмотрел в окно. Что-то в его глазницах мелькнуло — Хоррор не успел понять что, да и Даст явно не собирался давать такую возможность. — Немного, — сказал он, потупив взгляд подле себя, словно там был кто-то ещё. — Не сразу. — Я не знаю даже, как он там. — Живой. — Откуда такая уверенность? — Не знаю. — Даст пожал плечами. — Но ты бы почувствовал. Если бы нет. Хоррор ничего не ответил. Но что-то внутри — очень тихо, очень осторожно — решило, что, может быть, это правда. Некоторое время они молчали. Потом Даст спросил — не глядя, вскользь, как будто это было несущественно: — Каким он является? Твой Папайрус. Хоррор подумал. Не долго — просто секунду, выбирая не слова, а что-то другое. — Добрый. Даже когда Подземелье голодно. Особенно когда было голодно. Он всё равно пытается помочь другим найти еду — хотя самому не хватало. — Пауза. — Таков мой младший брат. Великий Папайрус. Даст хмыкнул. — Серьёзно? — Да. — Великий. – выделил Мëрдер. — Именно так. Что-то в лице Даста — почти незаметное — чуть смягчилось. — Это так на него похоже, — сказал он тихо. Хоррор посмотрел на него. — На твоего? — Да. Больше ни тот, ни другой ничего не добавил. Не нужно было. Даст поднялся первым — без предупреждения, как обычно. Дошёл до двери. Остановился, не оборачиваясь. — Слушай. — Что? — Когда Найтмер пошлёт нас на очередное задание... если оно окажется в твоём мире — скажи мне заранее. Хоррор посмотрел на его спину. — Зачем? — Чтобы закончить побыстрее. — В голосе не было ничего, кроме лёгкого раздражения на саму необходимость это объяснять. — Успеешь увидеть брата. Тишина. — Спасибо, — сказал Хоррор тихо. — Фу. — Даст открыл дверь. — Не надо. И вышел — чуть быстрее, чем обычно. Как будто боялся, что его поймают на чём-то, в чём он не готов был признаваться. Хоррор тихо хмыкнул. Первый раз за весь вечер. Снова окно. Снова мёртвый город, чёрное Древо, привычные руины. Всё то же самое. Но думал он сейчас не об этом. Он думал о том, как Папайрус ходит по дому. Как бормочет что-то себе под нос во время тренировок. Как ставит тарелку на стол с таким видом, словно только что совершил кулинарный подвиг мирового масштаба. И о том, что тот, скорее всего, переживает. Или понял всё и просто ждёт своего старшего брата. Такие не перестают ждать. Хоррор прижал костяшки пальцев к холодному стеклу. Физически разницы температур он почувствовать не мог — но разум, предательски живой, дорисовал остальное. Колючий сноудинский холод. Ветер, что лезет под шарф. Снег, который не пепел. Улыбка появилась — на этот раз осознанно. Медленно, но появилась. «Жди» — подумал он, обращаясь не к тишине комнаты, а куда-то далеко, сквозь толщу миров и времён. «Я вернусь» За окном ничего не изменилось. Но впервые эта мысль принесла не только боль. Что-то ещё — тихое, осторожное, похожее на надежду, которая ещё не решила, стоит ли ей оставаться.

Он позволил ей остаться.