once in a blue moon

Сону не знает, где находится. За последнюю неделю он уже успел привыкнуть к белым пятнам в глазах из-за ослепляющего снега, который видит первым делом после пробуждения. В этот раз все с точностью наоборот. Густая темнота пугает его: неужели усталость и недостаток пищи все же взяли свое, и теперь он станет слугой Инари, а его маленькая тушка так и останется лежать на холодном снегу, пока птицы и другие лесные звери не решат полакомиться ей? Сону ужасно не хочется умирать. Конечно, лисы-старейшины не перестают повторять, что смерть приносит свободу, а свободы он желает отчаянно. Но, если бы он желал получить ее таким способом, то не стал бы убегать из стаи, а просто бы наелся ядовитых ягод, которые Хисын-хен собирает, чтобы потом использовать в целебных целях, или, на худой конец, сбросился бы с ближайшей скалы. Сону хотелось жить, просто не так, как решили за него родители. За пару десятков секунд, которые он провел в своеобразной панике, чувства начали возвращаться к нему: теперь он слышит треск костра и тихое мычание — кто-то напевает знакомую мелодию. Что-то мягкое обволакивает его тело, а в глазах рябит оранжевым из-за пламени, освещающего то место, где он сейчас находится — где бы это ни было. Ну, зато живой. Моргнув еще пару раз, Сону удается разглядеть комнату, которая еще мгновение назад казалась ему лишь размытыми очертаниями. Она маленькая, в ней нечего рассматривать, а поэтому его взгляд тут же падает на фигуру, сидящую около огня. Юноша, едва ли старше его самого: оранжевые тени хоть и не позволяют Сону увидеть лицо незнакомца полностью, но все же подсвечивают его еще мальчишеские черты. Он и оказывается источником звуков. Ким прищуривается и замечает блеснувшую на свету иголку — пока еще неизвестный ему парень вышивает. Слава богине, омега. Вряд ли у него получилось бы ускользнуть от альфы, учитывая его положение. Игла замирает в воздухе — незнакомец, вероятно, почувствовав на себе пристальный взгляд, резко поворачивает голову: — Проснулся? Как ты себя чувствуешь? Ласковый голос и миловидное лицо. Точно омега. Сону даже немного расслабляется — настолько, насколько может позволить ситуация. — Я… Что? Он опускает глаза и натыкается на голую кожу своих человеческих ног. Его слишком интересовало его местонахождение, поэтому он совсем не обратил внимание на то, как ощущалось собственное тело. Но, когда он успел обратиться? Он совсем не помнит то, что произошло после того, как погнался за манящим запахом. Неизвестный омега поднимается с пола, чтобы тут же опуститься рядом с Сону на кровать. Он же инстинктивно отодвигается к другому краю и вцепляется в шкуру, которая скрывает наготу его человеческой формы. — Да не бойся ты. Меня Чонвон зовут, — он протягивает руку и улыбается, показывая зубы. Широкая улыбка обнажает небольшие, но не такие тонкие, как у самого Сону, клыки. Волк. И как он не понял этого сразу? Видимо, его организм совсем ослаб, раз он не учуял опасность в травянистом запахе Чонвона. Волки и лисы не то, чтобы враги, скорее — соперники, все-таки делят один лес, но никто не любит чужаков, особенно на своей территории. Кажется, Сону все же сегодня умрет. — Чего ты так трясешься, лисичка? — Чонвон кладет протянутую руку ему на плечо и несильно сжимает, — Рано еще. Омега действительно не выглядит так, будто собирается причинить ему вред. Но, что означают его слова? Неужели они собираются принести его в жертву? Быть отданным чужим богам — страшнее смерти не придумаешь. — Ч-что эт-то знач-чит? Г-где я? Сону дрожит, его зубы стучат. Какой же он дурак. Захотелось свободы — попал в логово волков. Лучше бы согласился на условия родителей и спал бы себе сейчас спокойно на своем уютном футоне. Хотя, конечно, уже вряд ли на своем, но он уверен, что убранство в доме старейшины Пака ничуть не хуже их собственного. — Давай так, — омега немного отстраняется от него, Сону ценит этот жест, потому что так ему становится немного спокойнее, — я отвечу на все твои вопросы, но сначала ты успокоишься и скажешь мне свое имя. Договорились? Сону кивает и делает глубокий вдох, тут же выдыхая. Ему приходится повторить это еще пару раз, чтобы сердце перестало биться так, что, кажется, выпрыгнет из груди, а руки больше не тряслись. — Меня зовут Сону, — голос все еще подводит его, но он больше не заикается. — У красивой лисички красивое имя, — скалится Чонвон. Он чувствует, как от этих слов жар растекается по щекам. Как же так можно? Чтобы омега такое говорил другому омеге? Возможно, отец был прав, когда не переставал повторять, обязательно громко фыркая, что все волки варвары. — Да не смущайся ты так. Это просто комплимент. — волк наклоняется ниже, чтобы прошептать на ухо, — Тем более ты не моя добыча. Сону всхлипывает, и Чонвон хохочет — вероятно, доволен произведенным эффектом. — Ты так мило краснеешь. Ему точно понравится. Еще чуть-чуть и Ким точно расплачется. О чем этот омега вообще говорит? Пообещал рассказать все, а сам водит его за нос дурацкими загадками. — Я ничего не понимаю, — он надеется, что звучит достаточно жалостливо, чтобы Чонвон прекратил над ним издеваться. — Ладно-ладно, — омега возвращается к пяльцу, которое все это время лежало у него на коленях, — Рики нашел тебя вчера во время осмотра территории. Бедняжка весь перепугался. Ему в первый раз разрешили сделать это самостоятельно, а тут на тебе — мертвая лисица прямо на границе нашей деревни. Отточенные движения Чонвона и мягкий тон его голоса успокаивают Сону, отвлекая от тревожных мыслей. Волк хорошо вышивает, почти так же хорошо, как его папа. Сам он едва ли может соединить стежки в очертания самого простого лепестка, поэтому его завораживает то, как легко из-под чужих пальцев появляются витиеватые узоры. Они не похожи на те, которыми папа украшает его блузки: линии короче и грубее, но рисунок все равно выходит красивым. — Ну потом он, конечно, понял, что ты просто без сознания, и сразу притащил тебя к лекарю. Не знаю от кого ты так бежал, но вымотался настолько, что к тому моменту, как мы перенесли тебя сюда, у тебя совсем уже не было сил поддерживать свою животную форму, и ты обратился. Хорошо, Рики решил донести тебя и до моего дома, иначе я бы тебя так на пороге и бросил. Кем бы ни был этот Рики, Сону ему ужасно благодарен. Он ведь мог просто оттащить его подальше и оставить там лежать, совсем не заботясь о его дальнейшей судьбе. Он же даже не волк. Одно дело помочь кому-то своего вида, если даже он и не часть стаи, совсем другое — кому-то совершенно для тебя чужому. Сону не уверен, что на его месте поступил бы также. Может, все же, волки не так плохи, как о них говорят старшие лисы? Тем не менее что-то подсказывает ему, что все не может быть так просто. — Что вы собираетесь со мной сделать? — Обычно добыча достается тому, кто ее поймал. Ну или делится на всех. Чонвон произносит эти страшные слова совершенно обыденным тоном, не отрываясь от работы, а Сону чувствует, как стынет кровь в жилах. Обманчивое ощущение безопасности лишило его бдительности, и теперь страх вернулся в двойном объеме, концентрируясь где-то в горле огромным комом. Влага застилает глаза. Он не может издать и звука. — Оборотней мы отпускаем, нам не нужны проблемы. Но тебе, лисенок, повезло. Сегодня праздник Голубой Луны, и ты на нем будешь особенным подарком. Это последнее, что слышит Сону, прежде чем снова провалиться в темноту.

***

Когда Сону просыпается в следующий раз, в ушах звенит, а в носу щиплет. Сперва ему сложно разобраться, что вызывает у него такой дискомфорт — сон никак не хочет отпускать. Но потом жужжание резко превращается в громкий шепот, а терпкий запах заполняет легкие — он чувствует незнакомца до того, как его очертания превращаются в складный образ. — Да ничего я ему такого не сказал. — Смотри мне, Чонвон, если он сегодня больше не очнется, — шипит новый голос, — будешь сам вместо него участвовать в ритуале. — Фу, хен, больше не говори такое. Ритуал? Его все-таки будут приносить в жертву? Конечно, волк же упоминал какой-то праздник. Вероятно, ему сохранили жизнь только ради этого. Теперь он больше не испытывает благодарности — инстинкты кричат о том, что нужно бежать. Он резко дергается в неудачной попытке встать с постели и натыкается на заинтересованный взгляд. О нет, святая Инари, альфа. Придется отложить побег на потом. — Я же говорил, что он в порядке, — цокает Чонвон и показывает альфе язык, тот лишь отмахивается, обходя край кровати, чтобы приблизиться к Сону. Ноги снова начинают дрожать. — Я — Джеюн. Ты же Сону, да? Он ничего не отвечает, лишь испуганно смотрит в ответ. Отец всегда повторял, что своей жертве нужно смотреть прямо в глаза — видимо, волков этому тоже учат. Альфа опускается рядом, не прерывая зрительный контакт даже, когда Сону начинает непроизвольно скалиться и шипеть. — Тише-тише, я тебя не обижу, — Сону не верит и позволяет громкому лаю сорваться с губ, Джеюна это не пугает, но заставляет немного отпрянуть от неожиданности. Внезапное изменение в запахе волка выдает его нервозность. — Хен, ты его пугаешь. Отойди! — Чонвон ударяет альфу по плечу, и Сону это потрясает настолько, что он даже перестает трястись. Разве можно омеге так себя вести? — Нам уже нужно подготавливать его. Луна вот-вот взойдет. — Я никуда с вами не пойду. — он сильнее вцепляется в шкуру, накрывающую его, отчаянно надеясь, что его маленькая демонстрация окажет нужный эффект, — Не буду жертвой чужим богам. Волки переглядываются, и омега прыскает: — Богине не нужна твоя крошечная тушка. — Никто не собирается тебя убивать, — растерянно добавляет Джеюн. Сону облегченно вздыхает, но все равно не может успокоиться: он же прекрасно все слышал. — Но вы же говорили про какой-то праздник и ритуал. — И ты думал, что мы будем приносить тебя в жертву? — омега откровенно веселится, — Вы, лисы, дикие. Джеюн, все еще сидящий рядом с ним, шикает на Чонвона, а затем обращается к Сону: — Ты что-нибудь слышал о празднике Голубой Луны? — и продолжает, когда Сону машет головой, — Двадцать семь лун назад Лунная Богиня благословила вожака нашей стаи особенным волчонком, с тех пор каждый год в этот день мы благодарим ее на празднике, делая различные подношения. Но больше всего Богиня наслаждается энергией, которую мы ей отдаем. Ритуал — это всего лишь обмен энергией, никаких смертей. Хорошо обдумать сказанное ему не дает отворившаяся дверь. Новый запах в комнате отвлекает Сону от роящихся в голове мыслей. Этот густой, сладковатый аромат отчего-то кажется ему знакомым и, к тому же, ужасно нравится его внутреннему лису: зверек довольно урчит, виляя хвостом. Стоящий на пороге альфа вызывает в нем странные желания, которые пока он не способен объяснить даже самому себе. — Сонхун-хен! Тебе нельзя здесь находиться! — вскрикивает Чонвон, подбегая к двери, и пытается вытолкнуть волка из комнаты. Джеюн подскакивает и застывает на месте: наверное, не может решить оттащить ли омегу или помочь ему. Впрочем, долго думать ему не приходится — незнакомец, которого Чонвон назвал Сонхуном, отталкивает омегу одним аккуратным движением и направляет все свое внимание на Сону. Пристальный взгляд этого альфы должен вызывать в нем страх или, по крайней мере, раздражение, но Сону ощущает лишь жар. Почему-то хочется опустить глаза. Сонхун изучает его — он чувствует это кожей. Впервые появляется желание прикрыться. Голые плечи — последняя из его проблем, но в присутствии этого волка это воспринимается по-другому. — Костлявый, — роняет Сонхун, прежде чем скрыться за дверью. Рычащие нотки в его голосе посылают табун мурашек по спине. — Ну и зачем приходил? — Чонвон, пора. Сону совсем не понимает, почему позволяет Джеюну вытянуть себя с кровати, даже не пытаясь сопротивляться. Конечно, вряд ли бы у него получилось вырваться, но он мог оставить на нем хотя бы пару укусов. Однако, лис внутри него замирает в непонятном ему восторге, понимая, что, если Сону пойдет с ними, то сможет снова почувствовать кружащий голову запах. — А почему именно голубой? — Увидишь.

***

Подготовка к ритуалу, как оказалось, не включала в себя ничего особенного: его просто вымыли и накормили оленем, причем самой жирной его частью, к которой при других обстоятельствах он вряд ли бы притронулся, но папа учил быть благодарным к тем, кто оказывает тебе гостеприимство, к тому же, есть хотелось ужасно. А потом привели сюда, так ничего не объяснив. Этот домик даже меньше небольшой хижины Чонвона, и убранство гораздо скуднее: нет даже стола. Зато кровать явно больше той, в которой он очнулся. Какие же эти волки странные. Что это за ритуал такой, для которого нужен только Сону и большая кровать? Он слышит веселые звуки пения и плясок, доносящиеся снаружи, и в очередной раз радуется словам Джеюна о том, что ему нельзя находиться на празднике. Конечно, ему ужасно хочется увидеть взволновавшего его зверя альфу опять, но Сону знает, что выйди он к целой стае — любопытных взглядов не избежать, даже если среди них будет тот самый. Его лис ведет себя странно: довольно урчит, как будто в каком-то предвкушении, да и только, когда должен заставлять Сону бежать от потенциальной опасности или хотя бы поджимать хвост. Но нет же, этого предателя все устраивает — он хочет остаться в месте, окруженном приятным ароматом, а поэтому и не дает Сону даже подумать о побеге. Внезапно зверек внутри него вскакивает и лис поднимает голову. Перед ним стоит тот самый альфа. Кажется, Сонхун. Он не успел рассмотреть волка в первый раз, но теперь не может налюбоваться — он никогда еще не видел такого красивого мужчину. Внутри растекается что-то теплое. Он ничего не говорит, а просто проходит в комнату, стягивая шкуру, под которой оказывается лишь голое тело. Глаза Сону расширяются в осознании — так вот какой энергией они собираются обмениваться. — У меня есть альфа. Это является ложью лишь наполовину. Чонсон действительно стал бы его альфой, если бы Сону не сбежал накануне обмена метками. Ему хочется связать себя только с тем, кого выберет сердце, а не родители, решившие, что парой ему может быть лишь сын главного старейшины. Тем более в сердце Чонсона уже был один определенный лекарь. Сону спас их обоих от тяжелого бремени. Тем не менее волку не обязательно этого знать, ведь чужую пару никто трогать не станет. — Я не вижу здесь никакой метки, — Сонхун хватает его за подбородок и клацает зубами в опасной близости от его шеи, — не обманывай меня, лисенок. Сону должен бояться — такими клыками альфа легко может прокусить ему шею, но бедра дрожат совсем не от страха. Глупое тело подводит его, реагируя на крепкие мышцы и пьянящий запах. — Ты выглядишь юным, — волк ведет носом, — и пахнешь нетронутым. — Это моя девятнадцатая зима. — Маленький, — альфа отрывается от его шеи и стягивает шкуру, скрывающую наготу Сону, — Костлявый. Волк уже так его называл, и если тогда у него не было времени обидеться, то сейчас ему просто не хочется. Пристальный взгляд Сонхуна, изучающий его теперь уже голое тело, заставляет омегу отвести глаза. Он знает, что покрылся предательским румянцем: чувствует, как горит лицо. — Но щенят выносишь. Сону не понимает, почему от этих слов в животе сладко тянет, а внутренний зверь заходится в радостном лае, но у него нет абсолютно никаких сил сопротивляться, когда все его нутро стремится к альфе. Поэтому он позволяет притянуть себя ближе. Крупные ладони оставляют ощутимые следы на коже, пока не смыкаются на талии, отчего лис звучно выдыхает: — Я не могу…мы же не… — Ты разве еще не понял? — волк поворачивает его голову на себя так, чтобы они встретились глазами, — Сама судьба привела тебя сюда. Догадка кружит голову, также как и легкие поглаживания, переходящие со спины на поясницу, но пока еще не спускающиеся ниже. — Этого не может быть. — Богини не ошибаются, Сону. Глаза Сонхуна загораются голубым пламенем, и омега всхлипывает, чувствуя, как развязывается тугой узел в нижней части живота — по ногам потекла смазка. Крылья носа волка резко дергаются, и он поддается вперед, впиваясь в губы омеги с коротким рыком. Сону совсем не умеет целоваться, но инстинктивно впускает язык альфы в рот, позволяя ему себя вылизать. Большие клыки царапают нежную кожу его губ, в некоторых местах даже немного ее надрывая, но это распаляет омегу еще больше. Он осторожно пытается повторить движения альфы и улавливает носом, как сильный аромат становится настолько густым, что во рту начинает вязать — приходится отстраниться. — Это твой праздник, — выдыхает Сону, когда замечает, что голубое свечение никуда не пропало. — Какая умная лисичка. — Сонхун утыкается ему в щеку, игриво прикусывая, — Найти пару — лучший подарок. Смазки выделяется еще больше, и образцовому омеге, каким Сону являлся до этого конкретного момента, стоило бы зардеться и пристыдиться. Но сейчас смущение оседает в груди приятным покалыванием, которое побуждает к действию. Теперь уже он втягивает альфу в нелепое подобие поцелуя и закидывает руки на широкие плечи. В этот раз Сонхун терпелив: дает ему возможность распробовать все прелести этого не такого уж хитрого, как оказалось, дела. Руки волка блуждают по всему его телу, уделяя особое внимание соскам. Они такие твердые и чувствительные, а пальцы альфы такие большие и грубые — это создает настолько замечательный контраст, что Сону не может сдержать рвущееся с губ мычание. Ему так хорошо, что он непроизвольно ерзает, пытаясь скрестить ноги. — Как же ты пахнешь, — Сонхун отрывается от омеги и рычит, прикусывая кожу на его ключице, — хочу повязать тебя прямо сейчас. Сону охает, когда чувствует, что из-за этих слов количество смазки, выходящей из него, стало настолько много, что на кровати под ним появилась небольшая лужа. Альфа определенно точно унюхал это тоже — иначе объяснить его широкую ухмылку нельзя: — Тебе бы это понравилось, да? — волк спускается к его текущему члену и проходится по нему широким мазком, это выбивает из омеги протяжный стон, — Хочешь, чтобы я заполнил тебя своими щенками? Глубокий низкий голос Сонхуна не должен звучать так хорошо, когда он произносит эти ужасные непотребства. Но это в совокупности с умелым языком, ласкающим его, заставляет омегу потерять голову в удовольствии. — Я хочу услышать ответ, лисенок. Несильный толчок — теперь альфа нависает над ним и смотрит прямо в глаза. Сону впервые обращает внимание на то, как сильно они отличаются: Сонхун высокий, большой — лис, наверняка, сможет легко спрятаться за ним. Мышцы его живота и ног кажутся твердыми, когда же сам омега мягкий в этих местах. Но больше всего, в чем ему неловко признаваться даже самому себе, внимание Сону привлекает член альфы. Толстый, увитый отчетливо выделяющимися венками, с крупной головкой, налитой агрессивно-красным: он совсем не похож на его омежий. От одной мысли о том, что он может стать еще больше, поджимаются пальчики на ногах. — Д-да, хочу. Волк резко меняется в лице — возможно, не ожидал такой откровенности от омеги. Сону сам от себя, если честно, такого не ожидал, но его лис скребется в нетерпении с того момента, как услышал о щенках. Это безумие. Не так давно он ссорился с родителями, потому что не хотел связывать себя с тем, кого не любил, а сейчас идет на поводу у собственного зверя, спокойно отдаваясь едва знакомому альфе. Истинность творит с ним странные вещи. Сону не успевает заметить, как оказывается лежащим на животе. Дыхание Сонхуна опаляет его поясницу, прежде чем волк оставляет там следы от зубов, а затем спускается ниже прямо к текущей дырочке. — Что ты дела… Остаток фразы тонет в громком стоне, который омега издает, когда тугие стенки начинают растягиваться. Щеки снова горят — как же стыдно! Но так хорошо. Еще и эти пошлые звуки, вырывающиеся из альфы: Сонхун громко причмокивает и даже немного мычит, вылизывая его изнутри. Сону не выдерживает такого количества противоречивых эмоций и начинает хныкать — слезы текут по щекам. Его ноги разъезжаются, когда к горячему языку добавляется узловатый палец. Волка становится слишком много, его терпкий запах сводит с ума. Конечности больше не держат его, и лис падает на кровать, пряча очередной всхлип в мехе, лежащем под ним. — Так не пойдет. — Сонхун выскальзывает из него, — Я хочу слышать тебя, лисенок. Альфа переключает внимание на его бедра: проходится ртом по липким дорожкам и кусает нежную кожу, оттягивая ее. Сону скулит — ему так нравилось ощущать себя заполненным, но теперь его дырочка жадно сокращается совсем пустая. Сонхун тут же реагирует, приподнимаясь, чтобы уткнуться в пахучую железу омеги и прошептать: — Что такое? — Х…хочу, — все, что может прошептать Сону в ответ: волк отвлекает его нежными поцелуями, которые оставляет по линии челюсти. — Громче, малыш, я совсем тебя не понимаю, — издевается, но сейчас омегу волнует это в меньшей степени. Лис сглатывает вязкую слюну и повторяет теперь уже громче: — Хочу тебя в себе. Лицо альфы так близко, что Сону приходится подавить желание отвернуться. Сонхун пристально изучает его пару секунд, прежде чем облизнуться и ответить: — И как я могу отказать такому очаровательному личику? Крупная головка давит на вход, медленно проникая, и омега удовлетворенно мычит. Волк не торопится — понимает, что даже с таким обилием смазки, вытекающей из лисенка, принимать член альфы в первый раз может быть больно. Но Сону чувствует лишь тягучую сладость, разливающуюся по телу, и блаженно вздыхает с каждым толчком. Очередное движение выбивает весь воздух из младшего. Сонхун задел что-то особенно чувствительное. Он начинает двигаться быстрее — вероятно, замечает, как распахнулись губы Сону в удовольствии — вбиваясь в набухшее местечко. Пелена из слез застилает глаза — омега и представить не мог, что ему будет так хорошо. Ладони альфы, все это время сжимающие его талию, ползут вверх, подтягивая его выше. — Хороший мальчик. — говорит волк, проходясь зубами по загривку, продолжая ритмично толкаться — собираюсь сделать тебя своим. Лис внутри Сону счастливо воет, подставляя не скрытую ничем шею еще больше. Клыки альфы царапают его пахучую железу, и омегу начинает знобить. Он подается назад, и член заходит до конца. Омега ощущает все и сразу: как рвется кожа, как пахнет собственная кровь, как альфа издает утробный звук и изливается в него. Этого так много для бедного лисенка, что он не выдерживает и пачкает семенем уже измазанную в смазке шкуру, звонко скуля. Узел Сонхуна такой же большой, как и его член. Сону издает болезненный стон и морщится, альфа замечает это и проворачивает их так, что омега оказывается прижатым к его груди — теперь жжение беспокоит его не так сильно. Он прикрывает глаза, убаюканный довольным рычанием волка и его успокаивающим запахом, но внезапно проскочившая мысль не дает расслабиться. — И долго ты участвуешь в этом ритуале? Сонхун удивленно приподнимает сведенные брови, но на вопрос отвечает: — С первого гона. Десять лун подряд получается. Десять раз. Альфа делал это с другими омегами, как минимум, десять раз. Противное чувство застревает где-то в глубине горла. — Кисло. — волк принюхивается, морща нос, а затем довольно добавляет, притягивая Сону еще ближе, — Ревнуешь. — Неправда, — обиженно фыркает лис. — Ну, лисенок, не злись. До тебя я еще никого не вязал, — Сонхун наклоняется, чтобы оставить нежный поцелуй на губах омеги, — и теперь уже точно никого другого не повяжу. Свежая метка пульсирует, и Сону думает, что Сонхун был прав: Богини действительно не ошибаются.