Параллельно ли?

- Да пошла ты! – в сердцах выкрикивает Лиза, доставая из шкафа чужую одежду и выкидывая её в коридор. Лизе уже надоела до чертиков эта девушка. Сил уже не осталось. Последней каплей стали испорченные краски. И Лизины нервы сдали окончательно. - Вот и пойду! – Мишель судорожно запихивает одежду в старенький чемодан с шатающимся колесиком. Половина вещей упорно не хочет помещаться внутри, вываливаясь, будто хозяйка их передумает и оставит их и сама останется. - И тапки свои забирай, они мне нахрен не нужны! – С нижней полки брюнетка достает фирменные белые кеды и кидает их в общую кучу. - Ай, блин! Совсем придурошная что ли? – Кеды красиво приземляются в бедро блондинки. – Если ты меня тут пришибешь, самой придется все вытаскивать из квартиры. - На помойку только выкину, для остального ты не годишься! – И губы кривит в презрении, как будто говорит о мусоре, напрочь забывая, как любила Мишель. - Ты тоже там же останешься, не радуйся сильно! – Огрызается в ответ, берет в прихожей чужой кроссовок и запускает в ответ. Тот с грохотом приземляется в угол, подняв столб пыли. - Ах ты сучка! – Лиза запускает его обратно. На этот раз Мишель не везет, он попадает по спине. - Сама такая! - Бедному кроссовку снова везет - приземляется Андрющенко в бок, оставляя пыльный след на белой широкой футболке. - Скотина ты! – Брюнетка запускает очередной толстовкой, надеясь втайне, что та попадет по лицу. Но увы, обламывается. Мишель наконец-то застегивает чемодан, отодвигая его в сторону прихожей. Глядит на оставшиеся разбросанные вещи по квартире. И оставлять жалко, и забрать никак. Если оставит - то больше же не вернется, поэтому пропадут шмотки. - И гитару свою забери! Она мне нахрен не сдалась! – Андрющенко вытаскивает из кладовки инструмент в чехле. – И тетрадки свои! А то сожгу нахер их! – И нотные тетради отправляются к вещам, на пол. Слава богу, гитару она не швыряет, а ставит спокойно рядом. - Не ебнула, на том и спасибо! – Мишель перехватывает свой любимый инструмент. Лиза идет на кухню, достает из шкафа тарелки, что она покупали вместе, и со всей дури швыряет их в коридор. Те, естественно, бьются, осколками рассыпаясь почти по всей квартире. Гаджиева в испуге шарахается в сторону, пытаясь скрыться за косяком, но мелкие частички все равно задевают одежду, не нанося никакого урона. - Ты ебнутая? – Мишель почти кричит. – Я сказала что уйду, и не надо мне твоих тарелок, незачем их бить! И я хочу уйти не в больницу! – Аккуратно ногой отпинывает крупный осколок, чтобы не наступить случайно. - Да мне тебя уже нисколечки не жалко! Даже если и в больницу попадешь, ни разу не навещу! – Клянется Лиза, швыряя очередную тарелку, но уже в другой угол. Наводит в кухне полный хаос. Мишель наконец-то удается нормально одеться в куртку и ботинки. Ноты упаковывает в чехол гитары. Пару толстовок удается запихнуть в рюкзак. Туда же идет зарядка от телефона и пауэр-банк. - Гуд бай! – И, не дожидаясь ответа, выскальзывает за дверь, перед этим выложив ключи на тумбочку. А Лиза, услышав хлопок двери и последующую за ним тишину гробовую, плавно опускается по стене на пол, сгибая колени, и рыдает, горестно, громко, захлебываясь слезами. Мишель же бойко скачет по ступенькам вниз, почти не замечая, как трясутся ноги и руки. Выйдя из подъезда, она думает, что это от тяжести. И даже верит этому. Но когда нижняя губа предательски тоже начинает дрожать, Гаджиева думает, что всё, пиздец, приплыли. Быстренько, максимально огибая сугробы, блондинка заворачивает за угол, и садится на лавочку на детской площадке, так, чтобы из их окна не видно было. И плачет, тихо, роняя слезинки на новую зимнюю куртку, туда же приземляются редкие снежинки, будто молчаливо поддерживая. Слезинки капают, потихоньку застывая на ткани, образуя заковыристые узоры. Мишель периодически их стирает со щек, но упрямая соленая вода течет и течет. И Гаджиева вспоминает всё. И хорошее, и плохое. Хотя плохого было больше. Но это сейчас так кажется. Раньше же все было через розовые очки, но они разбились около недели назад. Когда Лиза намеренно сорвала струну с гитары и выкинула половину тетрадей нотных. Мишель же в отместку перемешала несколько баночек краски. В итоге их скандала краской этой была перепачкана половина квартиры, вся Лиза и почти вся Мишель. Андрющенко никогда не давала блондинке заниматься музыкой. Постоянно ныла, что звуки отвлекают ее от рисования. А Мишель раздражал запах от красок и лака. И вечный хаос от холстов, мольбертов и прочей приблуды. Ругались очень часто, но как-то получалось мириться, идти на компромиссы, но с каждым разом становилось все труднее и труднее. Сегодня не получилось помириться от слова совсем. Все. Точка невозврата наступила. Мишель обидно до самой глубины души, до туда, откуда сейчас рождаются горькие слезы. Сначала они перестали заниматься любовью, после перестали обниматься, потом Мишель съехала ночевать на диван, потом перестали смотреть друг на друга. В конце уже почти не разговаривали. Только скандалили и орали. Когда наконец-то жидкость в организме Мишель закончилась, а сама она замерзла, девушка поднимается, захватывает свои скудные пожитки и бредет на остановку, в надежде успеть на последний автобус. Ведь, судя по тому, как уже стемнело и зажглись фонари, времени уже было много. Переходя через дорогу на светофоре, блондинка отвлеклась на телефон, что просигналил, и не увидела несущуюся машину, водитель которой тоже сидел в телефоне и не увидел, что горел запрещающий сигнал светофора.

***

Звонок телефона выдернул Лизу из своих страданий. Страданий, в которых она была жертвой, самой бедной, самой страдающей, самой жалостливой. В которых она никогда не была виноватой. Только Мишель, и больше никто. И вот уже Андрющенко судорожно одевается, босыми ногами скачет по битой керамике, наплевав на боль. Застряв в штанине, все-таки падает на пол, громко матюгаясь. Наконец-то, когда уже собрана, вызывает такси до больницы, и несется, вниз на улицу. А там, перепрыгивая сугробы, плюхается на заднее сиденье. - Побыстрее, пожалуйста, - а водитель, видя перепуганный вид пассажирки, молча прибавляет скорость. Громко хлопая дверью автомобиля, несется, сбивая с ног какую- то женщину. Едва извинившись, влетает в холл больницы, подлетает к регистратуре. - Гаджиева Мишель, привезли недавно совсем! Где она? – пугает молодую девушку, что та даже подпрыгивает. - Секунду! – и смотрит в компьютер. – Она в пятой операционной. Это на втором этаже, но вас туда не пустят. - Я сестра ей. – И Лиза несется к лестнице, едва надев бахилы. На втором этаже увидев большую дверь с надписью «Операционная», плюхается на стул, переводя дух. Внутрь можно даже не рваться. Не пустят, а может и вообще из больницы вышвырнут. А если она будет вести себя прилично и не отвлекать докторов, то шансы спасти ее любимую увеличиваются. Вспотев от бега, брюнетка снимает куртку, расстегивает кофту и выпрямляет ноги, что гудели ужасно. И вспоминает счастливые моменты из их жизни. Как светились глаза Мишель, когда Лиза подарила билеты на концерт классической музыки. И как они светились после, рассказывая о полученных эмоциях. Как Лиза висела на шее Мишель, целуя ту, когда Гаджиева подарила сертификат в самый дорогой художественный магазин. И все были счастливы в такие моменты. И когда стало все ухудшаться? В какой момент они перестали думать друг о друге, и начали думать только о себе?? Те минуты и часы, что шла операция, Лизе казались бесконечностью, доводя девушку почти до инфаркта. Андрющенко успела передумать много мыслей, выучить каждую трещинку на больничных стенах, поковырять кожаную обивку стульев. Когда наконец-то дверь распахивается, Лиза понимает, что любит Мишель больше всей жизни, и простит ей все, что можно. Разрешит делать с ее любимыми красками все, что угодно. Лишь бы Гаджиева была жива. - Доктор, что с Мишель? – подрывается тут же, подбегая к врачу, что вышел из операционной. - Вы кто ей? – грубым голосом спрашивает мужчина. - Сестра ей. - К сожалению, мы сделали все возможное. У нее были травмы, изначально не совместимые с жизнью. Удивительно, как скорая ее довезла живой. Много часов мы бились за жизнь, но увы. Мы приносим свои соболезнования. И Лиза падает обратно на стул. Ее мир рушится, она не верит. Сейчас доктор скажет, что пошутил, что Мишель сейчас переводят в палату, а Лизе надо бежать за сменными вещами и апельсинами в ближайший супермаркет. Но доктор молчит, ждет, когда девушка придет в себя. Ему не впервой сообщать горестные новости. Хоть и сердечко болит каждый раз. - И еще, сейчас санитарочка соберет вещи и вынесет вам. Не уходите. И держитесь. – И врач отрывисто обнимает девушку и уходит. В коридоре снова становится тихо, и Лиза начинает сходить с ума. Ей мерещится веселый и задорный смех Мишель. Кажется, будто она сейчас сама, своими ногами выскочит из дверей и рассмеется над видом брюнетки. Скажет, что пошутила, потреплет по темным волосам, заставит их торчать во все стороны. И страстно поцелует в губы, все еще улыбаясь. Но открывается дверь, и оттуда выходит пожилая женщина, в руках несет пакет-маечку, из которой просвечивает голубая зимняя куртка ее любимой. Лиза вспоминает, как они пару недель назад ее покупали, смеялись, перемеряли наверное сотню курток, пока не нашли эту. - Вы родственница Гаджиевой? – Ворчливым голосом спрашивает женщина. Лиза кивает и получает в руки пакет. Женщина уходит, а Лиза, прижимая вещи к себе, снова опускается на стул и наконец-то разрешает себе расплакаться. Горько, больно, громко, тяжело. Будто ее пришибло бетонной плитой и сразу насмерть. Или проехался каток по ней, не оставив и мокрого места. Достает из пакета куртку, что пропахла блондинкой насквозь. Нюхает, зарываясь носом в ткань, оставляя литры слез. В кармане что-то мешается, и Лиза сует руку туда. Достает листочек. Любопытство пересиливает, и она разворачивает бумажку. «В одной из параллельных вселенных Мы все с тобой сделали правильно И всенепременно с теми стали мы, С кем быть хотели мы». Слова из ИХ песни. Их любимой песни. Лиза помнит, как они, лежа на кровати, слушали эту песню и мечтали о параллельной вселенной, и что бы они делали там. А теперь остается только Лизе мечтать. Она думает, что Мишель наверняка попала в одну из множества. И все у нее замечательно. Она там нашла другую Лизу, которая ее любит и не мешает заниматься музыкой. И здешняя Лиза надеется, что та Лиза не проебёт её девочку. Будет любить и беречь. А здешняя Лиза уж как-нибудь, потихоньку, ведь сама виновата. И брюнетка выходит из больницы, все еще держа листочек в руках. А слезы так и застывают на щеках от мороза.