Прощение

Кайя сжимается на раскалённой траве. Прямо над его головой ломается небо, которое он впервые увидел. Вспышками света оно истончается, режется, распадается на части и темнеет, темнеет, будто в нём набухает чёрная кровь. Земля под ним дрожит, но он не слышит грохота. Мама расцеловала его всего перед смертью, плача так сильно, как плачет любая мать, которая теряет ребенка. Она так старалась искренне ему улыбаться, что когда её лицо онемело, холодное, улыбка застыла на её губах, как трещина в старой стене. Отец, уходя, крепко сжал его узкие плечи, и — впервые за всю жизнь — тоже тепло ему улыбнулся: «Мой мальчик». И улыбки напитали его жизнь с того момента. Настолько, что в нём смех дрожал и звенел, хрипами рвясь наружу. Кайя ещё не знал, но это уже было так. А пока что он жмётся от холода, закрывает уши руками и ждёт, когда всё вокруг перестанет дрожать. Он маленький, и ему всего семь, но он не знает, где его дом. Он знает только, что нигде, нигде его не ждут, и продолжает дрожать вместе с природой. И ему холодно, но одновременно так жарко, жарко, жарко, что он задыхается. Его трясёт так, что он не может больше контролировать свои руки, и они падают, повисают, безвольные. Он смотрит на них, и во рту всё вдруг сухо — он будто не может вспомнить. Что-то важное, что-то потерянное. Чьё-то дорогое, но бесцельное существование. Кайя больше не закрывает руками уши, но небо всё ещё медленно крошится и сочится чернеющей кровью. Почему же так тихо? Воздух горячий, расплавленный, льётся в лёгкие, отравляет. Где его папа? Куда он ушёл? Кайя так замёрз — ему почему-то жарко, но его пальцы немеют, и Кайя знает, что он так замёрз. Почему папа позволил это? Он его больше не любит? Или не любил никогда? Маленький мальчик не может понять, почему же здесь так немыслимо холодно. Кайя всхлипывает. Или просто совсем, окончательно задыхается. Задушенный звук тонет в грохоте мира. Но почему же, почему же так тихо? Деревья поют ему смертельную колыбельную, трепыхаясь так сильно, так отчаянно, и ветки бьют его по лицу. Здесь не было никого. У него не было никого, кто остался бы. Никого, кто не бросил бы. Никого, кому можно было бы верить. Из последних сил он может позвать — тонко, жалобно: — Мама… Как котёнок, плаксивый и жалкий, он тычется носом в темень, и — чудо — к нему прорывается свет. Мелкое пятнышко, оно скачет солнечным зайчиком, пока небо задумалось: лопнуть ему свою огромную рану или сдержаться, прождать ещё дольше? Солнечный луч трогает его щёки и ложится на грудь, почти ощутимо вжимая его обратно, в землю. И Кайя так слаб, что не может противиться. Он ждёт, когда же луч света скользнёт на землю, от нетерпения ему больше хочется пить и стонать в бессилии, и он тянет руку, но солнце — последняя надежда, оно такое ласковое — пропадает. Небо лопается. Ливень бьёт нещадно, вышибает из него дух, и Кайя шевелит иссохшими губами, пытается поймать хоть капельку, и ничего не получается. Он умирает от обезвоживания, пока медленно тонет, и ему больно, так больно. Холод вгрызается в тело, пока Кайя тяжело дышит, догорая в невидимом пламени. Ужасно несправедливо — не знать, от чего ты сходишь с ума больше: от холода или жара. У него онемело всё тело, продрогло всё, что вообще возможно. — Мама, пожалуйста, — зовёт он снова. Но всё мертвенно тихо. Он всё ещё ничего не слышит. И тишина вокруг — ненастоящая. Искусственная. Как и всё, что с ним происходит. Чья-то тень скользнула рядом, и ему почудилось — это мама, точно, теперь точно. Или отец вернулся. Пожалуйста, подумал он, пусть это так. Небо сгустилось сильнее, и тень потерялась, её стало не видно. — Не уходите, — он всё-таки плачет, — не оставляйте меня… И он проклянает себя за слёзы, потому что это тяжело, его грудь давит так сильно, что он с трудом может встать; потому что он ничего не видит, перед его взором горячая пелена, и он ничего не видит, а мог бы догнать, мог бы успеть… Потому что плакать — это отвратительно. Это то, что понимает для себя Кайя в этот момент, и поэтому он отчаянно трёт рукавами глаза и щёки. Он делает шаг и так лишается последних сил. Нужно потерпеть. Немного. Ещё немного. Что-то ледяное касается его запястья. Ещё немного. Пожалуйста. Небо перестаёт наливаться кровью. Оно всё — есть кровь, чёрная, густая и склизкая. Небо беспроглядно. Надежда в нём разбивается на тысячу мелких осколков. Так же, как и у него в сердце. Где-то глубоко внутри. Пожалуйста. Холод пронзил его. На секунду Кайе подумалось, что он даже убил его. Но он жил. И это было ужасно. Он жил, но не мог дышать. — Хватит, — сипит он, — хватит, не нужно… Его лоб, шею и щёки лижет свет, пока он дышит смрадом темноты, заставляя себя умирать. Над ним знакомый, такой знакомый силуэт, и солнце снова пытается прорваться к нему. Кайе хочется кого-то позвать. Последнее… Последнее, что у него оставалось: — Мама… — Третий раз. И она отзывается. Его выдёргивает наружу. — Я здесь. Кайя, я здесь. — Мама… — Тебя лихорадит. Слышишь меня? Нужно выпить лекарство, Кайя… Кайя боится. Это мама. Её тепло. Но не её голос. — Нет, мне не… нужно… Не надо, я… Его лицо поливают холодной водой. — С водой пришло, с водой ушло… — шепчет кто-то ему. — Аделинда… — догадывается Кайя. — Тише, мой мальчик. Кайя расслабляется. (Теперь это точно мама). Только Ади, милая Ади, заменившая ему мать, знала эту болтушку — шептала им, когда они ссорились с Дилюком или когда происходило что-то плохое. Удивительно, но всегда становилось легче. Как же он мог всё это забыть. Его трогают за горячие щёки холодными руками, вглядываются в лицо обеспокоенными глазами. Почему она так нежна с ним? — Ну что ты, мой хороший? Кайя не знает, что ей ответить. Ему плохо. Он хочет снова быстрее забыться и уже не понимает, как именно это происходит — кажется, она вливает в него какой-то отвар. Он не помнит, не знает. У Кайи нет ничего в этом мире. Он не помнит, за что так любит эти тонкие пальцы. Он не помнит… — Я так люблю… — он шелестит. Даже не шепчет — шелестит. — Так люблю… — Я знаю, — она гладит его волосы, — я знаю. — Нет, нет, — он прерывается, — нет, не может быть. Ты не знаешь, ты не слышала, ты уже ушла… но я люблю. Так сильно… Со стороны только вздох. Плаксивый, натужный. — Я знаю, — повторяют ему, и на лбу снова что-то мокрое, тяжёлое. — Спи. В его голове — пустота. Ветер гуляет по тропкам сосудов, дёргает ниточки вен, но Кайя не чувствует. Ему смешно от того, как они вибрируют, и всё в нём становится — сплошная дрожь. Снова и снова. Всё повторяется. Кайя бежит за лентами, уносящимися вдаль по ветру. Они красивые, белые, в чьих-то рыжих волосах спутанные. Он тянет руку и хочет коснуться. Рыжеволосое чудо по пояс в воде, смеётся, зовёт искупаться в речке. Вода тёплая, такая приятная, и Кайя доверяется снова, ступает в воду, и ему кажется, что это — шаг в пропасть. Но ничего не происходит. Он не умирает снова. — Здорово, — Кайя размеренно дышит. Ему тепло от того, как светло улыбается этот ребёнок, тянущий его за руку. Он не помнит его имени. Он помнил когда-то, но забыл. — А так — ещё лучше! Рыжие вихры темнеют на солнце, и эта бестия смеётся, зло и горько — ножом по сердцу. Теплые ладони сжимаются у Кайи на шее и топят. — Зачем… ты это делаешь? — его голос тухнет, когда он прорывается сквозь воду. Дьявол с лицом ребёнка улыбается. — Меня здесь нет, — имя, как его имя. — Всё это время был только ты… — Дилюк. — Не может быть… Ты не стал бы… Постой, послушай… Его топят в одну секунду. Его целуют чужие губы — в следующую. Кайя открывает глаза, и Аделинда отстраняется от его лба. Она поднимает с подноса на тумбе чашку, и в ней тёплое молоко. Кайя улыбается. — Разве сегодня выходной? Аделинда удивлённо хлопает глазами, помогая ему приподняться. — С чего ты взял? — Ты же нас будишь так только по выходным… когда нам не нужно на занятия… ну, с молоком… Мысли у Кайи сбивчивые, сумбурные. Но Аделинда понимает. А сам Кайя всё ещё пытается вспомнить, кто же такие они. Этот мальчик. Этот дорогой его сердцу мальчик, Дилюк. Кайя не помнит, кто он, но знает, что любит его. По выходным Аделинда будила их, всегда говоря, что их ждёт тёплое молоко на кухне. — Нет, мой мальчик, ты заболел, — Аделинда говорит очень просто, почти небрежно, но её голос отчего-то дрожит. — Вот и всё. Просто я осталась с тобою, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности. — Зачем? — он не понимает. — Чтобы заботиться о тебе, — она объясняет ему, как маленькому ребёнку. — О, — Кайя хочет обнять её, но почему-то хватает её за прядь волос — детская привычка, — спасибо большое. И в этот момент он слишком похож на себя прежнего. Он не осознает себя. Из прошлого у него только улыбки. Но ему больше не больно растягивать губы. Боль ушла. Осталось тепло. У Аделинды дрожат ресницы. Кайя мягко смеётся. Настенные часы тикают точно как дома. Одеяло пахнет той же свежестью. И, быть может, всё не так уж и плохо. Он действительно дома? Он имеет право быть дома? Он может звать это место домом? Он вообще может назвать хоть какое-то место домом? У него есть дом? У него есть дом. У Кайи есть прозапас пара фраз для поддержки. И искренних улыбок. Да, наверное, даже они найдутся. Он постарается. Аделинда медленно отстраняется, видя, что в глазах у него прояснилось — конечно, она сняла с него повязку, в ней было бы слишком жарко существовать, когда ты сам пышешь жаром, как солнце. Иронично, ведь он «принц подземелья». На утро его приходит проведать Дилюк. Он ворчит, что Кайя довёл себя, запустив воспаление очередной своей раны слишком сильно (что и привело к лихорадке). Он ворчит, что Кайя безответственный, как всегда. Он ворчит, что от него одни беспокойства, и что тот как всегда заболевает перед своим днём рождения. Это и заставляет Кайю улыбнуться. Дилюк помнит их. Значит, он впустил его в свой дом снова. Может ли быть, что это прощение?