Сто свежих роз

- Мне начинает казаться, что я терпеть не могу эту игру! Только Кавех умел всплёскивать руками так, будто собирался трагически умереть прямо поверх своей колоды. - В «Короле священного призыва» есть сильная сцена, когда... - Думаю, теперь ты рад, что не поставил деньги, - скептически перебил Тигнари, и, разломив пополам самсу, протянул часть Сайно, опасно пронеся рассыпавшуюся начинку над испуганной командой вегетации. Автоматически начав есть, Сайно принялся рассказывать, как главный герой его любимой книги играл в священный призыв сразу с несколькими противниками, после чего перешёл к разбору эффективности пиро-пачек с Ёимией. Эта карта, по словам Сайно, сейчас набирала популярность среди опытных игроков. Они сидели на втором этаже таверны Ламбада. С оформлением бара когда-то помогал Кавех, и помня об этом, хозяин заведения оставлял для их встреч лучший столик. Пока Тигнари лениво поводил ухом, отгоняя крупного изумрудного жука, и слушая не слишком интересный для себя разговор, аль-Хайтам думал, могла ли в его эвристические процедуры прокрасться ошибка предвзятости. Аль-Хайтам был действующим великим мудрецом, не терпел исследований с однобокой, узколобой методологией, и именно поэтому, сделав вид, что тянется за тахчином на другой стороне стола, опёрся рукой о ногу Сайно, цепко обхватив оголённую, узкую часть бедра чуть выше колена. Он почувствовал, как тело Сайно напряглось, как хищно окаменело его бедро, но Кавех снова затыкал пальцем в карту, жалобно причитая, и аль-Хайтам ощутил, как отошло от него чужое внимание. Только что собиравшийся отсечь ему голову Сайно грубо столкнул его руку, уже объясняя, какое действие Кавеха было лишним и привело его к проигрышу. Ошибки быть не могло. Дополнительного эксперимента не требовалось, но аль-Хайтам, вопреки общественному мнению, не всегда ограничивался необходимым, особенно, когда дело касалось исследований. Щека Сайно оказалась горячей, как раскаленная на солнце золотая фреска, такие украшали стены Дюны Ухищрения. Губы обожгло, и аль-Хайтам медленно отпрянул. Молчание, внезапно накрывшее стол, показалось и торжественным, и зловещим. По правде говоря, поцелуи не были такой уж редкой формой взаимодействия в разных культурах. Как-то раз, изучая образцы письменности Каэнри'ах в Разломе, аль-Хайтам провёл в лагере фатуи несколько дней, и мог наблюдать как троекратным лобзанием приветствовали прибывших на смену офицеров. Он подумал, не было бы уместным и интересным сейчас рассказать этот факт, но первым заговорил Сайно. - Ты что, поцеловал меня в щёку? – совершенно спокойно спросил он, касаясь кончиками пальцев места, где на коже всё ещё жило фантомное ощущение. - Очевидно. - И зачем ты это сделал? В голосе Сайно прорезалась та тихая глубина, которая являла себя на допросах, и которой невозможно было не дать ясного и правдивого ответа. Она взывала к тайнам, наполненная такой непринужденной силой, что казалось облегчением раскрыть перед генералом все свои помыслы. - Рад, что ты спросил. Но прежде чем поделиться задумкой проекта, мне нужно поговорить с Тигнари. Ты позволишь? Аль-Хайтам встал из-за стола и направился к лестнице, за ним потерянно поднялся Тигнари. - Прошу нас извинить, - обеспокоенно бросил он. - Он напился, - так и не оправившись от шока, пробормотал Кавех. – Ещё пьянее, чем я. Подумать только! - Ни разу не видел, чтобы он напивался, - мрачно ответил Сайно. - Покажи свою вторую колоду.

…

- Возьмем ещё вина? – спросил по пути вниз аль-Хайтам. - Я уже достаточно выпил. Если бы ты только что не сказал про исследование, я бы решил, что ты хочешь уточнить мнение дорогого друга. Не против ли я, если ты за ним приударишь, - с любопытством сказал Тигнари. Аль-Хайтам слабо улыбнулся: - Какая скука. Мне не хотелось пугать вас. - Выражение лица Кавеха было бесценно! Тигнари позволил себе смешок, его уши выдавали приподнятое настроение. Остановившись перед барной стойкой, аль-Хайтам поднял руку, чтобы привлечь внимание Ламбада, и попросил счёт. Брови Тигнари удивлённо приподнялись, было сыграно едва ли четыре игры, Кавех ещё не достиг той фазы, когда начинал жаловаться на текущие проекты, да и сам аль-Хайтам, если присутствовал на таких вечеринках, предпочитал оставаться до конца – расходились они обычно с закрытием заведения. - Я заплачу за себя и Сайно, - растеряно предложил Тигнари, когда аль-Хайтам начал заполнять чек. – Не думай, что рассчитавшись за нас, сможешь повлиять на моё или его решение, что бы ты ни планировал просить. - Правда? А последняя статья ученых из Вахуманы утверждает обратное. - Они, что, исследовали, как оплата чужих счетов влияет на принятие тех или иных решений? – озвучив мысль, Тигнари и сам понял, что она не лишена исследовательского потенциала. - Это умозаключение я испытываю каждодневно a posteriori, и могу уверенно говорить о наличии корреляции. Вахуманский гений, воспитанник малой властительницы, исследовал вину, как основу манипулятивных технологий в политике. Мне даже показалось, там есть что-то личное. Аль-Хайтам развернулся к Тигнари, чтобы уделить тому всё своё внимание. - Ты замечал, что при прикосновении к Сайно происходит реакция? Лицо Тигнари посветлело, и даже, казалось, наполнилось энтузиазмом. - Конечно! Его электро-статус очень силён, и я, и Коллеи всегда замечаем, даже когда просто находимся рядом с Сайно. - Полагаю, вы замечали и эффект? - Оживление? - Не думаю, что в отношении человека корректно говорить об оживлении, но да, за неимением другого термина, оживление или стимуляция. Тигнари, нахмурившись, задумчиво погладил подбородок, как делал всегда, размышляя. - Если обобщить весь мой опыт, то… Аль-Хайтам, ты что-то заметил? – хвост Тигнари обеспокоенно заходил, хлестнув по ногам случайного пьяницу. - Оживление или стимуляция, называй как хочешь, по моему мнению, оказывает долгосрочный положительный эффект на человека. Потребовалось изучить весь массив данных, чтобы это заметить. Я каталогизировал воспоминания о собственном состоянии, и как оно менялось в присутствии генерала махаматры на моём рабочем месте и при личных встречах, из чего вывел закономерность. Думаю, интуитивно и ты ощущаешь, как меняется состояние в его присутствии. Это, в том числе, объясняет, почему все мы приходим слушать про игру, которая никому не интересна. - Эй! Он мой друг, я не общаюсь с ним ради лечения старческих болячек, - Тигнари, раздражённо дернув ухом, сложил руки на груди. – Но твою правоту сложно не признать. Исследования стимуляции всегда были ограничены теоретизированием, на Амурте несколько моих сокурсников поднимали старые файлы, но быстро поняли, что для работы с таким опасным материалом нужно самому обладать Глазом Бога, чтобы придавать материи элементальные свойства. Иначе приходилось прибегать к экспериментированию со слаймами, а это до сих пор остаётся спорным с этической точки зрения вопросом. - Сейчас моё основное исследование касается изучения языка Каэнри'ах в рамках Великого Шифра, но оно опасно приближается к тому, чтобы наш дорогой генерал махаматра мог обратить на него внимание, мне нужно переосмыслить концепцию, освежить голову, поэтому я склонен отложить этот проект ради небольшого веселого эксперимента с друзьями. Уши Тигнари встали торчком, выдав то, каким польщённым он себя почувствовал, но хорошо узнав аль-Хайтама, острый слух Тигнари не упустил и малейших оттенков смысла в его словах. «Веселый» в этой словесной конструкции было самой опасной семантической единицей, Хараватат мог бы им гордиться. - Что ты задумал? - нахмурился Тигнари, напряжение медленно наполнило каждую мышцу в его лице. – В моей голове сейчас очень странная мысль, она кажется невероятной, но удивительным образом сочетается с тобой. Что ты хочешь сделать с Сайно? - Я хочу провести с ним как можно больше времени. По изумлению, проступившему на лице Тигнари, аль-Хайтам понял, что, должно быть, прозвучал слишком пылко. Его рука резко передвинула чек по стойке, накидка взметнулась. - Думаю, для дальнейшего обсуждения нам лучше переместиться ко мне домой.

…

- Можешь спросить у выпускника Амурты, что это значит, и что я тебе предлагаю. Последние пару минут, которые аль-Хайтам потратил на объяснение биологических особенностей слизистых, Сайно мог наблюдать, как отзывчиво менялось лицо Кавеха, наполняясь неверием и эмоцией близкой к гневу. Это было то узнаваемое выражение, которое сопровождало творческие кризисы, неудачные конструкторские решения и задетое самолюбие. Кавех легко оскорблялся и нёс свое уязвление с гордостью. Он был отзывчивым и сострадательным человеком, поэтому переживал чужую обиду как свою. Сайно задумчиво перевёл взгляд на колоду, разложенную на бархатном покрывале возле его ног. Монетка, которую подкидывал капитан кавалерии, продолжала из раза в раз загораться коротким всполохом. - Брось, никто здесь не нуждается в специальном образовании, чтобы понимать, о чём речь. Тем не менее мне сложно разгадать твой замысел. Это исследование не может послужить ни для чего, кроме как помочь в формулировании изначальных гипотез, заинтересуйся кто-нибудь этой темой всерьёз. В остальном же, для меня в твоём предложении кроется только утоление страстей. Расслабленность, с которой ответил Сайно, была цепкой, готовой в любую секунду перемениться, казалось, комната, где стоял густой шартрезовый полумрак, гудела от его электро. - Я не собирался скрывать, что это исследование в первую очередь удовлетворяет разумный эгоизм каждого из присутствующих, в том числе мою личную заинтересованность в лечебно-профилактическом эффекте. Не могу также отрицать, что первичные данные могли бы помочь составить представление о применении технологий стимуляции в реабилитации больных с нарушениями опорно-двигательного аппарата, центральной нервной системы и архонт знает, чего ещё. Что до страстей, было бы несправедливо отрицать твою привлекательность, но потенциальная польза от нашего контакта представляется мне интереснее, чем физическая близость. В действительности, я очень внимателен к своему здоровью. Они все это знали. Аль-Хайтам не признавал никакого вида лени: ни душевной, ни умственной, ни физической. Его стремления минимизировать усилия на неинтересные занятия никак не пересекались с этим принципом, и были лишь проявлением рациональности. Идея аль-Хайтама вступить в половую связь «для здоровья» могла бы показаться смешной, если бы этот человек действительно не вкладывал в свое физическое состояние столько сил и старания. Никакой другой работе аль-Хайтам не посвящал себя так, как своему телу. Тигнари ещё никогда не сталкивался с такой щепетильностью, с которой был изучен составленный им нутритивный лист. Совместная разработка оптимальной диеты заняла больше трёх месяцев, пока аль-Хайтама не удовлетворила вышедшая из их рук квинтэссенция изысканного презрения ко всему, что питалось бездумно. Инадзумские практики сюмацубан, горячие инъекции в Бирмастане, оздоровительные поездки на источники Ли Юэ, своевременные диагностические проверки, аль-Хайтам чтил, чествовал и по-настоящему любил своё тело, и внезапно Тигнари пронзило осознание: для него это решение не было ни лёгким, ни необдуманным, аль-Хайтам приглашал их взойти к алтарю, на котором молился сам. На мгновение Тигнари охватила сладостная дерзость: какого было бы прикоснуться к этому священному телу, возложить на него руки, или даже владеть им. - Это нельзя будет опубликовать, – покачал головой Сайно, и Тигнари выпал из состояния удушающей, пленительной фантазии. Воздух возле его лица дрожал от жара. - Естественно, нет, - лениво отбился аль-Хайтам, теперь Тигнари поразило, насколько спокойным он выглядел, предлагая раздеть и разделить своего бога. – Как ты и сказал, наше исследование представляет собой первичный сбор информации, исходя из чего, можно будет перейти к формулированию гипотез и их подтверждению в лабораторных условиях. - Аль-Хайтам, ты хочешь, чтобы остаток моего отпуска, вместо того, чтобы отправиться в Инадзуму за эксклюзивно выпущенной издательским домом Яэ Мико картой Сёгун Райден, я еженощно ложился с вами тремя, и пытаешься доказать мне, что в этом есть что-то научное? - Что?! С нами… почему нас посчитали?! – Кавех, в котором возмущение полностью истребило алкогольную покладистость, указал на себя и Тигнари. - Ты его не слышал? – Сайно степенно сложил руки на груди. - Он думает, от силы дендро-статуса зависит эффект, без вас этого не проверить. Хотя я считаю, он просто хочет посмотреть, как вы меня имеете. Тигнари в ужасе прижал уши, он редко слышал, чтобы Сайно огрызался, и последнее его замечание казалось несдержанным и оскорбительным по отношению ко всем присутствующим. Кавех, нахмурившись, приподнялся и рванул створку витражного окна, впуская воздух. Стало легче дышать. Аль-Хайтам коротко проронил, бросив на него взгляд: - Спасибо, - и тут же продолжил. – Еженощно. Ночи дорисовала твоя фантазия, генерал, люди мыслят в рамках известных паттернов. Нам придется продумать, как совместить эту затею с рабочим графиком каждого из нас. И я ни к чему тебя не принуждаю, так же, как и остальных. Считаю свою аргументацию достаточной, толка от многословия немного, оно только множит пустоту. Ветер заносил с улицы зычный голос торговца фруктами, густое пение ночной живности, которая оживала только ближе к полночи, аромат сияющего дерева, обсыпанного крупными каплями смолы, Сайно задумчиво молчал. - Тигнари, Кавех, что вы об этом думаете? – наконец спросил он. - Безумие, - выплюнул Кавех. - Он согласится последним, легко поддается общему настроению, - мягко заметил аль-Хайтам, в его голосе не было ни насмешки, ни уничижения. И Тигнари почувствовал, что это правда. - Ты! Да как ты… - Я согласен! Тигнари понял, что зажмурился, только когда разжал веки и увидел в кружении белесых всполохов изумленные лица своих друзей. Его уши слегка подрагивали от возмутительной смелости, по затылку тёк пот, лицо горело. Он не знал, что именно заставило его согласиться, мимолётный образ Сайно, распятого на попрание, образ самого аль-Хайтама, допускающего жреца до своего алтаря или то, что всегда толкало его пробовать неизведанное языком и никак иначе – любопытство первооткрывателя. Сайно тоже смотрел на него, удивление сошло с его лица, и теперь оно было гладким и спокойным, и даже, казалось, выражало снисхождение к человеческим слабостям, во всяком случае, таким хотел бы его видеть Тигнари. Сайно повернулся к аль-Хайтаму. - Мне нужно серьёзно это обдумать. То, что ты предлагаешь, требует от меня гибкости в таких аспектах, которые ты плохо себе представляешь. - Ты о Храме Молчания? - Что ты можешь знать о Храме Молчания, – с томной строгостью произнёс Сайно, поднимаясь. – Мне нужна комната для медитации. - Можешь воспользоваться кабинетом. Аль-Хайтам встал его проводить, и Кавех со стоном уронил лицо в ладони: - Я совершенно трезв, какая ужасная трата вина. Не обращая внимания на причитания, аль-Хайтам прикрыл за Сайно дверь и двинулся к выходу. Им предстояло длительное ожидание. Выглянув на улицу, аль-Хайтам подозвал одуревшую от пекла ребятню, чтобы те отнесли в Пуспу записку с заказом. Прежде чем дверь захлопнулась, Кавех успел крикнуть, чтобы на его счёт записали фирменный лёд из падисары для каждого босоногого ребёнка. - Ты не мог бы прекратить благотворительность не из своего кармана? - холодно уточнил аль-Хайтам. - Не беспокойся, - горько бросил Кавех. - Добрые дела в следующей жизни зачтутся именно тебе, а не мне. Аль-Хайтам фыркнул и задумчиво взглянул на Тигнари. - Утоление страстей… Сайно религиозен? Уши Тигнари пытливо заострились, и снова мягко замерли. - Я знаю, что сейчас он не отправляет пустынных ритуалов. С тех пор, как Сайно стал матрой, он больше не может служить иному богу, кроме как человеческим законам.

…

И он служил. Выйдя из возраста трёх лет, Сайно прекратил кому-либо рассказывать о том, что память его сохраняла всё вплоть с момента рождения. Он быстро усвоил, что это было невозможно, а значит в глазах наставников казался лжецом. За враньё в Храме Молчания били средней толщины палкой, ему наказали молчать два года, раз его рот не открывался для правды. Это был первый обет Сайно, и хотя он слышал, как разговаривали его сверстники, бывал на проповедях жрецов, внимательно смотрел, как двигались губы ласковой Охотницы Ветров, приходившей совершить приношения Германубису, впервые заговорив после двухлетнего перерыва, его горло каркало как у новорождённого щенка. Он испугался рта, исторгавшего нечеловеческие звуки, Сайно мычал, скользил налитым тяжестью языком по зубам, на губах его пузырилась слюна, золотая от песка. Остальные дети смеялись над ним. И Сайно с ужасом понял, что должен молчать дальше. Бывший изгоем, он отдалился от остальных настолько, что его молчание превратилось в служение. Теперь оно стало выбором, не наказанием, но ритуальной практикой. В Храме никто не держал обета больше пяти лет, кроме настоятеля, и ребёнок, не размыкавший губ, стал казаться жрецам избранником самого Германубиса. Ему и самому так казалось. Память Сайно, как и прежде, вбирала всё, что достигало его чувств. До сих пор перед глазами у него жило ослепительное воспоминание рождения. Исторгнутый из невесомого тепла, никогда позже он не испытывал такой боли, какую причинил ему воздух. Сайно пошевелился, так как его тело требовало движения, ведь только двигаясь он мог выжить, и к его коже прижалось само солнце, впившись раскалёнными ладонями. Сайно заорал от страха, но ничто ему не ответило. Глаза его не видели, он не знал, сколько прошло времени, прежде чем однажды ночью влажные веки открылись, и научились, как пустынные саламандры, пить воду из воздуха. Он также помнил, что не имел выбора, оказаться ли ему в Храме Молчания, женщину, которая его нашла и выкормила, убили по суду пустынников, а его передали в Храм. Сайно помнил, что в служении Германубису не было ни благодати, ни добродетели. Принимал пустынный бог только птичьи жертвы, голубей, кур, птенцов красных стервятников, жрецы кропили кровью шакалью пасть, молясь о справедливости для мира. Этот его бог был непритязателен, от Сайно требовалось никому не называть его имени, не говорить о том, что он видел в Храме и почитать правду превыше своей жизни. Обретённый глаз бога делал его любимцем владычицы вечности, Райден Сёгун. Узнав об электро-архонте, Сайно признал силу её убеждённости и смертоносность её принципов, но всё же она была над ним не властна. Отучившись в Академии и став матрой, Сайно приобрёл шесть других богов. И им служил наиболее рьяно. Ко всем шестерым он обратил свой вопрос: таилась ли в замысленной мудрости опасность? И сколько бы он ни думал, не находилось ни одного закона, который запрещал бы тщеславный эксперимент аль-Хайтама. Наука не была ни красива, ни добра, ни сострадательна. - Это вовсе не так. Сайно открыл глаза и очутился в пещере. Он сидел на укрытой густой растительностью поляне, сверху проливался свет, награждая золотыми коронами гигантские листья калатей, сиявшие зеленью. Перед ним, совсем близко, по-детски присела на корточки малая властительница Кусанали. Она не просто казалась ребёнком, но, как будто, на самом деле была ребёнком, и в этом состояла её особенная мудрость. - Знание – это тень от книги, которую держит в руках аль-Хайтам. Где и когда он сядет читать, какую книгу возьмёт, так упадёт тень. Глаза малой властительницы улыбались, блестели любопытством, но в них совсем не было юности, это были глаза пятисотлетнего бога, а потому полнились милосердием, таким, какое доступно лишь близким к вечности созданиям. - Я не силен в диалектике, госпожа, – вздохнул Сайно. – Но вашу метафору понимаю. - Достаточно ли она хороша? – Нахида, казалось, и правда задумалась. - Простит ли генерал махаматра моё вмешательство в его медитацию? - Для бога мудрости никакие мои мысли не будут тайной, уверен, госпожа, вы уже знаете ответ. Разрешение тронуло малую властительницу, и она благодарно обняла руками ладонь Сайно. Прикосновение остро откликнулось в нём удивлением – маленькие руки были тяжелы и горячи, словно на нём сжались беззубые челюсти неведомого зверя. - Черепахи, - шёпотом сказала малая властительница. – Черепаха, не скучая, час сидит за чашкой чая. Генерал, ты обратился к моему образу, чтобы узнать истину, что тебя тревожит? - Что если мотив исследования не альтруистичен? Что если в нём есть соблазн? - Ты очень молод и честен, тебе кажется, если где-то замешена выгода, предмет более не добродетелен, и сочетание двух этих понятий невозможно, ведь выгодное не может быть чистым. Уверена, мой давний знакомый, многоучёный эксперт и эстет, ценящий жизнь, за чашкой превосходного цяоинского чая смог бы доказать тебе обратное. Путешествие пойдёт на пользу. Но только не сейчас, ведь в душе ты уже принял решение. Ты всего лишь человек, генерал. А я твой архонт, и я люблю тебя, как моё собственное дитя. Сайно в страхе ощутил, как закипели на глазах слёзы. Только услышав, он понял, как тосковал по этим словам. Как холодили ноги храмы его богов, и какими всё же горячими были руки его госпожи. В смятении он распахнул глаза ещё раз, теперь по-настоящему, из витражного окна сочилось солнце, ползя по полу лоскутными фракталами, нахлобучивая поверх друг друга расплывчатые октаэдры, разрастаясь цветастой прогрессией, Сайно сощурился, смаргивая слезы, руки ощущались будто не своими, необычно наполненные теплом. Немота научила Сайно болезненной, извращённой сдержанности, он был калекой на протяжении всего своего детства, и фантомная немощь, окутывавшая его язык, жила в нём до сих пор. Но даже это не смогло истребить в нём юность и любопытство. Он хотел узнать, какую книгу держит в руках аль-Хайтам. Тихо приотворив дверь в гостиную, Сайно, готовившийся встретить ожидающие взгляды, только сейчас понял, что просидел за медитацией до утра. Щека спящего Кавеха прозрачно серебрилась в свете раннего утра, его умиротворенное лицо выглядело так, каким Сайно не видел его никогда бодрствующим; лишенное любых мимолетных эмоций, обнаженное, несшее глубокий отпечаток пережитого опыта, возраста, ума, излишнего беспокойства, сознания своей красоты - Сайно вдруг ощутил, как что-то в нём изменилось. Из открытого окна пахло холодом и свежестью. Тигнари, уронив голову на спинку кушетки, хмурился во сне; его спящее лицо было знакомым, и это показалось правильным, и тоже наполнило Сайно волнением, которое означало, что для него всё изменилось. Ему всё ещё было немного страшно. Аль-Хайтам, сидя рядом с Тигнари, левой рукой помешивал кофе, чья горечь расходилась в воздухе, как перцовая взвесь, какой пользовались пустынники во время набегов, в правой он держал книгу, сухо пробегая её взглядом. Ложечка ритмично позвякивала, извлекая фарфоровые звуки из чашки, Сайно вспомнил, как методично взлетает и блестит монетка в пальцах капитана кавалерии. Звук прекратился вместе с его ладонью, легшей поверх чужой руки. - Ещё так рано. Что ты читаешь?