Добрый дух «Kaonashi»

Единственное, на что сейчас Олегу хватает-таки сил — самостоятельно заварить себе вторую кружку чая. Саша, очевидно решив, что до конца выполнил братский долг, не стал задавать вопросы и отправился за компьютер. Работать. Младший Шепс думает, что, пожалуй, брат действительно сказал и сделал всё, что мог, чтобы помочь, но вот что делать со сваленной на голову информацией, не сказал. Олег порылся в аптечке и нашёл успокоительные. Стало немного легче. Разум начинает проясняться, и Шепс думает. Думает, что, наверное, всё ещё хуже, чем казалось. Олег никогда не влюблялся. Олег и не знал, как выглядит это чувство, с чем его можно сравнить. Знал в теории: любовь — это, наверное, как у Гецати с Кочергой. Оба стервозные гады, но так дополняют друг друга, что даже уже и не такие гады, а наоборот даже — до гадкой приторности милые. Особенно, когда сидят вместе. И когда рука Кости лежит на изящной женской талии. Любовь — это как у Череватого с сигаретами. Олег, конечно, не курит. Так, балуется иногда. А вот Влад без сигареты себя не умеет мыслить. И поэтому всегда носит сиги в рюкзаке. Любовь — это как у них с Сашей. Брат всегда рядом, брат всегда защитит и поможет — только это другая любовь. Это любовь братская, родственная, неопошленная и возвышенная до небес. А то, что Олег чувствует к Диме, это явно не братская любовь, и даже не обычная симпатия. Это огромное желание. Желание быть рядом, желание прижиматься в любую секунду, желание без зазрения совести касаться чужого тела. Желание называть «своим». Матвеева хочется гладить по волосам, хочется обнимать. Шепс нервно кусает губу. Матвеева хочется. На этом предложение бессовестно обрывается.

***

В больнице плохо. Больница буквально пожирает Диму изнутри. Голые давящие стены, постоянный холод... Даже тот факт, что Лина приходит чуть ли не по два раза за день, радует уже не так сильно. Он терпит до воскресного вечера, а потом не выдерживает. Выхватывает телефон и спешно набирает номер бабушки. — Алло! — высокий голосок прорезает тишину. Матвеев слабо улыбается: почти сразу ответила. А такое нечасто бывает. — Мить, ты? — Да, — негромко отзывается Дима. — привет, ба. — а затем вдруг тушуется и кривит губы. — Ты... Где? — Я у сестры, Митюш. Ты там как? Всё с тобой нормально? Голос искажён, и Матвееву почему-то кажется, что он говорит не с бабушкой. С кем-то чужим, а потому до ужаса странным. Абсурд это, думает Дима, однако упрямое чувство не отпускает. — Ба, я... — Матвеев судорожно сглатывает. Хочется сказать правду. — я в больнице. Здесь ужасно и стены давят, а ещё слишком хорошо помню, как в детстве тут лежал. Недавно даже старую палату нашёл. — на том конце провода слышится испуганный вздох. — Чтобы меня выписали, нужна какая-то подпись... Опекуна, вроде. — Я сегодня к вечеру приезжаю. На перроне сейчас стою с сестрой, скоро сяду. Заеду в больницу твою... Ох, горюшко ты моё луковое... Что с тобой случилось? Не очень серьёзно всё? — Потом, бабуль. Потом всё расскажу. Ты главное приезжай скорее, ладно? Послышалось короткое «ага» и из трубки донеслись гудки. Дима мгновенно открыл диалог с Безликим и бегло просмотрел все сообщения. Прочитал и не ответил. Мудак. Матвеев падает на диван и устало закрывает глаза. Мгновение спустя забывается и спит до самого вечера, постоянно слыша сквозь сон слышит чьи-то голоса. Чувствует чужие руки на голове, но не просыпается. А между тем телефон разрывается от ежеминутных сообщений — Дима недовольно стонет во сне и переворачивается на спину, зажимая уши подушкой. Кто-то бережно гладит его по волосам, и Матвеев невольно тянется ближе к рукам. Сон по-прежнему не отпускает его.

***

— Саш? Брат уже битый час зависает перед компьютером. Олег неслышно подходит к нему, облокачивается спиной на дверной косяк и смущённо теребит край кофты. Саша оборачивается и стягивает с головы наушники. — Что такое? — Я хочу съездить к Матвееву в больницу. Проверить, как он там. Лина мне рассказывает иногда, но... — он замялся. — я всё равно беспокоюсь. — Окей. — брат надевает наушники обратно и продолжает что-то печатать. Олег по-прежнему мнётся, но не уходит, словно желая сказать ещё что-то. Саша оборачивается и теперь смотрит в упор. Младшему Шепсу становится ещё страшнее. Но мысли пожирают изнутри — Олегу нужно высказаться. — Саш... А как ты к... Нетрадиционной ориентации относишься? Брат приподнимает брови, и Олег начинает жалеть, что открыл рот. Но тут ясная улыбка проясняет лицо старшего Шепса. — Ты всё-таки влюбился в него, да? — Да, — смысла нет скрывать. — ты меня на эту мысль натолкнул. Я натворил слишком много всего плохого, чтобы претендовать на его взаимность. Хотел вот с тобой посоветоваться, что мне делать. Наверное, лучше всего наладить с ним отношения. И сейчас я поеду в больницу. — ставит перед фактом Олег. Выдаёт всё на одном дыхании, и теперь медленно поднимает на Сашу глаза. Становится страшно — не поймёт, не примет, осудит... И ждёт, ждёт реакции, замирает от ужаса, бледнеет, но ждёт. — Я с тобой, Олеж! — он встаёт с кресла и вдруг крепко обнимает Олега, паралельно целуя в макушку. А потом тушуется и поясняет. — Я с тобой в больницу к нему поеду, ты не против? А то я тоже беспокоюсь, заяву накатал ведь, — младший едва не светится от счастья. Саша — замечательный, добрый, понимающий, и самый лучший брат на свете! И сейчас Олег очень-очень хочет ему соответствовать. Как в детстве — самый лучший пример. Он коротко кивает и проходит в коридор за старшим. От счастья хочется летать. — Хорошо, что мне есть кому доверять. Тебе. Но не родителям, к сожалению... Кстати, где они? — вдруг вспоминает Олег. — К Зайцам в гости уехали. — отзывается уже из коридора Саша, натягивая ботинки. Младший Шепс восторженно улыбается и тянется к висящей на вешалке куртке. «Зайцами» звались друзья родителей, бездетная пара по фамилии Зайцы, жившие в соседнем квартале. Стабильно раз в месяц семьи встречались и обсуждали все насущные новости. — Ну что, ты готов? — Почти, — уклончиво отозвался Олег, выуживая из кармана телефон. — мне нужно кое-кому написать... подождёшь пару минут? — Конечно, — Саша вскинул обе руки, а затем быстро вышел в подъезд, на ходу вызывая машину. Каонаси вновь выходит из тени. Kaonashi 16:03 Что с тобой случилось? Kaonashi 16:03 Можешь рассказать мне всё, горюшко. Я буду рядом, обещаю. Что произошло?

***

Внутри у Олега всё буквально сгорает, выжигается острым огнём, когда он тихо приоткрывает дверь палаты. Дима лежит на белых простынях — совершенно бледный. На щеках и скулах теперь отчётливо видны маленькие сосуды, глазницы прикрыты тоненькими плёночками век с необъяснимо длинными тёмными ресницами. Внутри что-то щёлкает. Шепс тихо садится на край кровати и убирает с чужого лица неаккуратно разбросанные чёрные прядки. — Ну, здравствуй. Олег ещё раз проводит по чужим волосам, а затем оборачивается к Саше, вопросительно глядя. Брат тем временем стоит у двери, активно беседуя с врачом и, кажется, вступая в спор. Даже чересчур агрессивно. Переодически слышались громкие вскрики, и Шепс поспешил зажать уши Матвееву, чтобы тот ненароком не проснулся. — Я вам гарантирую, дело замнётся! Вы не знаете?! У меня три месяца на двери подъездной координаты висели! Три! Думаете, кто-то станет разбираться в вашей ситуации? Не тратьте время, бога ради! Моё и чужое! Олег бережно поглаживает Диму по голове — тот во сне хмурится, а потом вдруг мило улыбается. Шепс не замечает, как его губы растягиваются в точно такой же улыбке. Саша рывком залетает в палату и едва не хлопает дверью — ловит испуганный взгляд брата и придерживает её за ручку. Выходит почти что бесшумно, но движение получается дёрганое и злое — это Олег замечает сразу. — Представляешь, они меня уговаривают заяву забрать! — громким шёпотом пожаловался Саша, садясь рядом и умилённо поглядывая на спящего Матвеева. — Ладно, Олеж, я доверяю твоему вкусу. — вдруг сменил тему брат, с улыбкой глядя то на одного, то на другого. — Врачи говорят он в порядке. Но организм у него слабый очень, аккуратно нужно с ним. — Олег грустно вздохнул. А потом вдруг неожиданно рассердился на себя, за то, что раньше ничего не понял. Всё это началось уже слишком давно, а Шепс всё продолжал творить полную ерунду. Было стыдно, было паршиво. Паршиво понимать, что теперь Дима в больнице — и из-за него тоже. Страшно. Сейчас Матвеев вряд ли поймёт какие-то знаки внимания со стороны врага. Или испугается. Или разозлится. Олег бы разозлился. Вторая стадия — гнев. — Они быстро очень замять могут, Саш. Меня только это сейчас беспокоит, — соврал. Не только. — что они разбираться-то толком не станут. С детьми всегда так. Линка скорую вызвать пыталась, а они слышали голос детский в трубке и сразу же бросали. Думали, прикалываемся, — Саша ахнул, а Олег продолжал. — если б не ты, я не знаю, что бы с ним было. Спасибо тебе. Брат коротко кивнул и отвернулся. Олег вновь приник рукой к чужим волосам. Становилось жарко, и в груди по-прежнему давило. Хотелось обнять Матвеева крепко-крепко — чтобы он весь сжался в руках, расслабился... В воздухе летало вязкое напряжение, стальной цепью стягивало сознание, пугало, заставляло пальцы дрожать. Олег хмурится и смотрит в окно. Это состояние ему совсем не нравится. Не хочется переживать его с кем-то. Дорога домой прошла в абсолютном молчании. Олег притих, и теперь лишь изредка вздыхал, поглядывая в окно и рисуя на заледеневшем стекле непонятные узоры. С каждым днём становилось всё холоднее, чувствовалось неумолимое приближение зимы. Её дыхание оставляло плотные ледяные корки на стёклах, окна покрывались инеем. Младший Шепс кутался в кофту и дышал на руки. Даже в такси было до чёртиков холодно. А дома было тихо. Тихо настолько, что братья слышали, как падает за окном первый снег, и ветер завывает и закручивает белые хлопья по улице. Олегу стало грустно. Возможно, где-то там сидит Булка — на холодном асфальте, под падающими снежинками и совсем-совсем одна! Саша подошёл к окну вслед за братом. Замер, чутко прислушиваясь. Олег сильный. Олег справится. — Ну, ты чего загрустил? В один момент беспокойство может накрыть с головой, затянуть под воду, захлестнуть тяжёлой волной. Это моменты отчаяния. Их нужно пережить. — Всё как-то резко свалилось, Саш. Вот сижу думаю, — Олег дёрнул плечом. — по полочкам раскладываю, понимаешь? — Понимаю. — брат подошёл ближе и опустил руку на плечо младшего. — А ещё понимаю, что тебе сейчас непросто. Влюблённость — штука неконтролируемая, понимаешь? — и услышав теперь от брата удручённое «понимаю» Саша продолжил. — ничего ты пока не понимаешь. Потом... Потом всё наладится. Обещаю. Олег верит. Целиком и полностью, слепо верит ему, закрывает на всё глаза. Потому что он никогда не врёт. Младший Шепс видит из окна приближающуюся родительскую машину, и рывком вылетает из кухни. Саша тяжело вздыхает и идёт за ним. Их жизнь возвращается в привычное русло — Олег продолжает бояться, продолжает гулять допоздна — лишь бы не возвращаться домой. Саша продолжает помогать Олегу. Всё идёт своим чередом. Всё, кроме возникших чувств, кроме покалывания в груди и пальцах. Всё, кроме влюблённости. Когда человек стремительно врывается в чужую жизнь, (будь причиной на то обыкновенные будничные обстоятельства, или определённые события, неизбежные, через которые проходят все), можно начать восхищаться чем-то постепенно. В один день, в любое время, можно стоять с Владом на крыльце школы, слушать его вполуха, мысленно улетая куда-то совсем не туда. Иногда Олегу кажется, что где-то есть место, специально для влюблённых людей. Оно неосязаемо. Невозможно увидеть это место, но можно точно знать, что такого больше нигде нет. Шепс погружается туда с головой. Все остальное отходит на задний план, когда перед глазами возникает маленькая тоненькая вспышка. Хватает секунды, чтобы он начал ощущать что-то странное. На осознание этого могут уйти дни, недели, даже годы. Но сама влюблённость, оказывается, происходит моментально. И началось это уже очень давно. Чаще влюблённость показывает себя с хорошей стороны. Теперь Олег практически идеализирует светлый образ Матвеева, подсознательно закрывает глаза на все оплошности и недостатки. Шепс чувствует его присутствие всем телом, не может оторвать взгляд, когда он выглядит для остальных совершенно обычно; его взгляд и вовсе направлен абсолютно в другую сторону, а в голове уже зажигается какая-то маленькая лампочка, и Олег медленно начинает понимать, как же прекрасно, что он встретил именно такого человека. Шепс видит его улыбку, такую тихую и нежную, несмелую и робкую. И чувствует, как его губы растягиваются точно в такой же. Он замечает каждую деталь чужой внешности, характера, личности, впервые так остро реагирует на чьё-то присутствие. Если внимательно посмотреть, можно заметить, что глаза у него не просто коричневые, нет! Они пронзительно тёмного цвета, на краешках чуть прозрачнее, чем у зрачка: когда он поворачивается в профиль, можно заметить, что при свете солнца из неприкрытого окна, глаза приобретают оттенок тёмного янтаря. Цвет чуть прозрачный, не плотный кофейный оттенок, который так часто встречается у кареглазых. Именно светлый и прозрачный. Как солнечный свет, как тонкие, полупрозрачные лучи. И они будто бы дарят кусочек света его глазам. Когда они сидят в тёмном кабинете, чуть приглушенный свет вновь касается его зрачков. Радужка приобретает зеленовато-коричневый оттенок. Глаза напоминают цветущее весной озеро. Даже крапинки цветов есть! А когда человек находится в глубокой печали, это заметно сразу. Такие красивые глаза приобретают сероватый цвет, кажется, будто бы весь мир погас в этих зрачках. Как старая керосиновая лампа. Она давным-давно погасла, но ещё горячая. Это значит, что где-то внутри ещё теплится свет и тепло. А значит может разгореться снова. Олег видит, как тонкие пальцы сдавливают ручку, как его руки сжимаются в кулаки. Тёмные синяки под глазами говорят о бессонных ночах, а нечеловеческая бледность порой заставляет вздрогнуть от страха и беспокойства. Сонное выражение лица вызывает у Олега грустную улыбку. «Опять не спал до пяти утра». Его пустая реакция на окружающий мир даёт Шепсу понять, почему же он такой. Почему бесконечно отравляет свой организм отсутствием должного режима сна, почему курит везде: на перемене, после школы, дома. Зачем постоянно дёргается всем телом, будто проглатывая слезы. Почему костяшки вечно избиты. Почему улыбка получается такой слабой и вымученной. Почему его голова вечно лежит на руках, а руки на парте. Почему он утыкается носом в локти, вздыхает тяжело, словно пытаясь выпустить все то, что терзает изнутри. Его лопатки складываются как крылья, острые плечи торчат. И Олег нервно прикусываешь губы, думая, какой же он прекрасный, когда медленно и неумолимо гаснет. Почему-то невовремя всплыли мысли о том, что, пожалуй, пару сотен лет назад за такие мысли его как минимум сожгли бы. И Олег вдруг живо вообразил: вот шагает по улочке Дима; идёт неспешно, наслаждается миром в последний раз. Лицо пускай будет бледным раз на казнь идёт, волосы взлохмаченными. Олег зажмурился на секунду: слишком уж печальный образ вышел. Не хватает только каких-нибудь цепей, в которые он будет закован. И хоть милая улыбка и аккуратно уложенные волосы присутствовали в повседневной жизни практически всегда, (лохматого Матвеева Олег видел вчера впервые) образ мученика вышел вполне реальным. Разве что чересчур грустным. Стало даже как-то не по себе. Ведь Дима не должен грустить. У Димы всё обязательно должно быть хорошо, он не заслужил грусти! Ему нужно, просто необходимо счастье, как и всем — в этом Олег был уверен окончательно и бесповоротно. И сейчас, сидя в душном классе, он по-прежнему открыто пялился на Диму. В течении всего школьного дня Олег так же ощущает его запах. Чем насквозь пропахла его одежда, тело, душа. Он чувствует острый запах сигарет, сладковато-приторный запах сиропа от кашля, и что-то ещё. Что-то непонятное, что-то такое, что сложно ассоциировать с чем-либо. И он может смело сказать, что это его запах. Его, и больше ничей. Весь понедельник проходит в непонятной для Шепса дымке. Он постоянно смотрит на Диму в упор, не отводит глаза ни на секунду — Матвеев не дурак, видит и понимает всё, что происходит. И от этого напрягается ещё сильнее. А день начинался, на самом деле, неплохо. Весь оставшийся вечер воскресенья они разговаривали. На самые разные темы — о любимом исполнителе, о семьях, о школе и о печеньках. Олег по чистой случайности выяснил, что Дима любит печенье с кусочками шоколада. О чём ещё могут говорить подростки? Разве что ещё иногда о чувствах.

Dima_Mat 01:44 значит, ты влюбился. в парня. пока что пребываешь в шоке, но какой-то человек, с которым вы по-настоящему близки, тебе всё объясняет и помогает. да??

Ирония зашкаливала. Обсуждать с Матвеевым влюблённость в него же. Слов нет. Олег Шепс влюбился. Окончательно и бесповоротно. Kaonashi 01:46 Да, Дим. Всё так

Dima_Mat 01:47 знаешь, после всего, что произошло ты был одним из немногих, кто беспокоился о моём состоянии. и пусть я мало что помню с прошлой ночи, плевать. потом узнаю. мне приятно, что хоть кому-то не всё равно. я помогу тебе разобраться в твоих чувствах к этому мальчику. ему очень повезло, что это именно ты, улыбашка))

Олегу не верилось, что прямо сейчас, в эту чёртову секунду, он говорит с Матвеевым. С тем самым Матвеевым, который, оказывается, любит печеньки, который тоже слушает эту же музыку, который становится незаметным в школе... Которого Шепс спас вчера. Как давно это было... Словно несколько лет назад. Kaonashi 01:49 Спасибо тебе. В жизни не видел в человеке такое стремление помочь мне. Ты много значишь для меня, кот)

Dima_Mat 01:50 ты тоже!

И так до утра. Приятные, щекотливые признание и мягкая забота, длинные-длинные километровые сообщения с советами и приятными словами... А ещё просьба одеваться теплее, потому что «в Питере холода ещё раньше начнутся, я в прогнозе смотрел». И вроде мелочь, ерунда какая-то, а так приятно, что аж внутри всё сводит и связывается в тугой узел. В прогнозе смотрел. Беспокоится, маленький. Олег обязательно будет одеваться теплее.

***

Дима плохо помнил, как добрался домой. Всё произошло в полудрёме, так ещё и сверх этого Матвеев завалился спать сразу же, как только переступил порог дома. Слышал, как копошится кто-то на кухне, гремел посудой и громко шаркал по полу тапками. Сознание подсказывало — бабушка. Точно и сто процентов бабушка. У Димы паранойя. Проснулся он только к вечеру. За окном стемнело, а на кухне горел свет. Матвеев проковылял из комнаты до ванной и быстро умылся тёплой водой — стало лучше. С кухни доносился приятный аромат только что приготовленной еды — Дима поплёлся на запах. — Ба, привет. — он сонно протёр глаза. Хотелось лечь обратно. Бабушка обернулась, чуть улыбаясь. — Что тебе врачи сказали..? — обеспокоенно уточнил Матвеев. — Ерунду какую-то. — бабушка сморщилась. — про какие-то наркотики, про какую-то передозировку... Но я же лучше знаю! А они только голову морочат мне, старой. Чтобы денег побольше содрать, тьфу ты! Дима громко фыркнул, но спорить не стал. Наоборот, замер. Значит, наркотики. Значит, Дмитрий Матвеев употреблял наркотики... И выжил. В квартире Влада. Картинка в тот вечер складывалась долго — как сложный пазл. Череватый — наркотики — передоз — беспамятство — какой-то-там-непонятный-Саша — больница. Потом очнулся. Кто такой Саша, как он оказал в квартире и почему спас его, Дима не знал. Но знал точно, что там помимо прочих была Лина. И кто-то ещё. Кто-то, кто просил не умирать. Из комнаты донёсся громкий звук, оповещающий о новом сообщении. Матвеев тут же подлетел со стула и кинулся к себе. Бабушка проводила его хитрющим взглядом, но ничего не сказала. А Дима ещё долго не мог отлипнуть от экрана, спешно рассказывая всё о себе, искренне открываясь и наконец позволяя чувствам выплеснуться наружу. После каждого написанного слова становилось легче, после каждого сказанного в ответ — легче втройне. Ничего архиважного, ни единой философской мысли — но насколько же становилось лучше. Было слишком круто, было слишком атмосферно. Говорить, писать, объяснять. А потом пойти вместе в «Rave» и до трёх часов ночи смотреть какой-то абсолютно левый версус. Материть участников в маленьком чатике, а потом пожелать друг другу спокойной ночи и вырубиться, забыв убрать телефон. А проснутся уже рано утром. Самому. Без будильников и криков соседей. Да ещё и как проснутся — за час до учёбы! Что же такое мотивировало Матвеева ходить в школу шесть дней в неделю, он понимал смутно. Наверное, желание поскорее отучиться, закончить нормально школу и свалить в колледж. Поэтому Дима туда и ходил. Получал четвёрки, редко тройки, ещё реже пятёрки... А вообще учёба не казалась чем-то очень важным, но окончательно забрасывать школу не хотелось, хотя бы потому что... Потому что там были люди. Люди-люди — и все до одного с последней парты видны, как на ладони. Хотя, сказать что Дмитрий Матвеев ходит в школу исключительно чтобы посмотреть на людей, значило нагло и бесповоротно соврать. На всех до одного смотреть не хотелось. Утро прошло в тишине. Бабушка — беспокойная душа, снова пошла на работу. Матвеев иногда даже завидовал её силам и стремлению: в таком-то возрасте, да ещё и продолжать работать — как можно! Интересно, что заставляет её выходить из дома..?

***

Олег же проснулся злой, как чёрт. Точнее даже не проснулся — упал с кровати лицом вниз. Ударился носом так сильно, что кровь пошла. Саша испугался и бегом прибежал к брату, таща за собой вату. Долго-долго протирал чужое лицо от крови и ещё минут пятнадцать отчаянно вздыхал и постоянно спрашивал: — Олеж, ты нос-то хоть не сломал? — Не знаю, — честно признавался младший, потирая переносицу. — по ощущениям как будто бы всё сломал. Нормально об пол так приложился... — брат тяжело вздыхал, но позволил себе лишь мягко провести по телу, шее и конечностям, мягко ощупать и уточнить, нигде ли не болит. Прямо как в детстве. Забота — лучшее лекарство. Это стало понятно сразу, когда пальцы перестали болеть, а голова кружится. В итоге Олег начал опаздывать, и теперь носился по квартире в поисках учебника по физике, тетради по химии и, очевидно, единственной в доме ручки. Потом младший Шепс умудрился потерять толстовку, затем, психанув, он натянул на себя чёрную рубашку и со всех ног побежал на кухню за кофе. Мама, готовящая нормальный и полноценный завтрак, на коий Олег уже не успевал, желание сына «быть красивым» не оценила. Наоборот даже — нахмурилась. — Ты чего при параде в начале недели? Праздник что ли какой? Фотографируетесь сегодня? — Не дай Бог, мам! — испугался последнего предположения младший Шепс. — Просто толстовку найти не могу. Сегодня вот так похожу, нам Санна всегда говорит «не сдерживайте душевные порывы!», — и Олег многозначительно ткнул пальцем в грудь, пародируя учительницу. Мама лишь посмеялась и попросила быть аккуратнее с новой рубашкой. Пообещав, младший пулей побежал к двери, хватая с пола рюкзак. Саша уже ждал его в коридоре с чем-то в руках. Олег притормозил, удивлённо глядя на брата. — Твой... Друг, — Саша покосился в сторону стоящей на кухне матери. — толстовку проимел. Отдашь ему, если он в школе будет, ладно? — Ну ты даёшь! — восхитился младший Шепс, принимая из рук брата красивую тёмную толстовку. Потом вспомнил, что сам же эту толстовку предварительно и стянул с совсем не сопротивляющегося тела. Кровь мгновенно прилила к ушам. Но чувство благодарности перекрыло всё остальное. — Спасибо большое, Саш. Он рад будет. Олег вылетает из квартиры, летит по улицам, словно на крыльях, ловит запах. Запах его улицы преследует Олега ещё много часов, весь школьный день, ведь Шепс шёл мимо его дома! Запах мокрого от снега асфальта, старых растекшихся граффити и мороза. Такого обжигающе-колючего. Этот запах четко ассоциируется только с ним.

***

На завтрак Дима обошёлся чашкой зелёного чая. Он зачем-то высыпал из маленькой вазочки осевший на стенках сахар, дунул в пустой сосуд — вспомнилась примета о пустых сахарницах, и о том, что если вовремя туда не подсыпать, невезение в любви будет — и убрал вазочку на место. Матвеев в приметы не верил. Ни в кого он на самом деле не верил — не в приметы, ни в Бога, ни в какие потусторонние силы. Ведь если бы всё это было, насколько б жизнь была легче и проще... Захотел жить в сказке — загадал желание, глядя на падующую звезду. Захотел любви... Дима грустно вздохнул — насыпал бы сахара доверху. А тут будет свой человек, как в песнях Земфиры. Злой, но свой. А свой всегда хорошо. Взгляд почему-то упал на небольшой прозрачный твёрдый пакет с белыми кристалликами и кривой надписью «Сахаръ». Недолго думая, Матвеев схватил мешочек с полки и с остервенением начал сыпать. Одного пакета оказалось мало. Дима основательно порылся в остальных ящиках, нашёл небольшую шоколадку и запечатанную упаковку сахара. Рывком открыл и снова засыпал, теперь до краёв. А затем прикрыл красивой стеклянной крышкой с цаплей и поставил обратно. — Любовь, приходи!