Obsession

--- У Нагито хорошая интуиция. Это может быть следствием богатого жизненного опыта и чередования бесконечного странного цикла удач и несчастий. Он привык ее слушать так же, как и привык плыть по течению непредсказуемости и неконтролируемости своей судьбы. Рядом с Изуру его интуиция всегда кричала. Будь то смесь опасности и восхищения, ужаса и возбуждения, с самой первой секунды что-то глубоко внутри Нагито ни на миг не замолкало. Нет, то, что толкало и толкает его вперёд рядом с Камукурой раскрывается с новой силой. Либидо, как влечение к жизни. Как ворох давно забытых, почти утерянных чувств и стремление быть ближе к объекту своего обожания, как бесконечная болезненная любовь. Мортидо, как тяга к смерти. Как желание оказаться на другом конце смертельно опасных когтей Изуру. Как стремление увидеть последним в своей короткой жизни прекрасный и ужасный чужой лик. Возможно, он действительно болен. Но, даже если бы и существовало лекарство от этой болезни, Нагито предпочел бы смерть, нежели забвение своих чувств к Камукуре. Он не знает, что именно в нем в большей степени преобладает. Не имеет значения, что влечение Нагито навсегда окажется односторонним. Он уже получил больше, чем мог бы желать в своих самых сокровенных снах и фантазиях. Его жалкие ограниченные человеческие знания и понимание мира не имеют смысла, когда от Изуру глаз отвести невозможно. Высоко вероятно, конечно же, из-за плотно обернутых и удерживающих его на месте колец щупалец. Но и без них глаз зажмурить себе он бы не позволил. Не тогда, когда Камукура так мучительно близко. Не тогда, когда дело касается Камукуры в принципе. Даже если зажмуриться очень и очень хочется. Даже если его человеческое я желает следовать инстинкту «бей или беги». — Многие формы жизни не способны пережить одно только присутствие нашего истинного вида. Ты продолжаешь меня удивлять, человек. — Изуру наклоняется ближе и Комаэда слышит его шепот прямо над ухом, словно с ним делятся самым сокровенным секретом. Такие опасные чужие руки почти издевательски нежно касаются его лица, вытирая непроизвольно текущие слезы. Несколько пар глаз завороженно наблюдают за блестящей на когтях влагой. — Обычно они на месте погибают от ужаса. И он может понять почему — все его существо кричит, умоляет о побеге. Каждый нерв в его теле обострен и напряжен. Конечности сводит судорогой. Сердце колотится в груди и разгоняет бешено кровь по сосудам. Дыхание учащается и безмолвный крик застыл в глубине грудной клетки. Желудок стягивает плотным узлом, и запоздало, он радуется тому, что давно не ел. Безвольно по его лицу стекают слезы, но даже если изображение размыто, он продолжает внимательно впитывать чужой облик. Нагито воистину благословлен небесами, не меньше. Он все ещё дрожит, плачет и задыхается от икоты. Но взгляд отвести не может. Не хочет. Не имеет права С трудом, он размыкает слипшиеся, сухие губы. Его голос, сломленный и хриплый, звучит не знакомо его собственным ушам. Искаженным, как заезженная пластинка. — С-спасибо, Изуру, — поблагодарить — меньшее, что он может, и единственное, на что способен. Подставить ещё ближе щеку под эти ледяные пальцы — предел его возможностей. — Что позволил мне увидеть твою истинную форму. Огромный. Он такой огромный. Я ему не более чем на один укус. От этой мысли низ живота сводит сладкой судорогой. И, возможно, его сердце невольно пропускает удар. Или два. Или целую тахикардию, угрожающую сломать грудную клетку. Благословение для любого живого существа — отказаться на краю этих острых клыков. Проклятие быть рядом, не способным сделать буквально что-нибудь. И, если, каждая трагедия, через которую ему довелось перешагнуть косвенно привела его к этому моменту, он бы с превеликим удовольствием пережил бы их заново. Побег невозможен, потому что глаза Изуру везде. Потому что сам Изуру повсюду — всепоглощающей любой незначительный намек на свет тьмой, пробирающим до костей ужасающим холодом. И Нагито, послушным агнцем, расслабляет каждую мышцу в теле, отдавая себя на волю своего возлюбленного. Взгляд Камукуры темнеет. Метафорически, потому что бесчисленное количество его глаз загорается кроваво-алым закатом. Хватка вокруг Нагито крепнет. Какая невероятная удача — оказаться в захвате абсолютного хищника, вроде Изуру. — Какой забавный человек, — Комаэда действительно не уверен, сколько именно глаз на него смотрит. До крови, бритвенно острые когти вонзаются в нежную кожу живота и бока, и Нагито не может сдержать ещё одного всхлипа. — Я, пожалуй, оставлю тебя себе. Нагито не мог бы быть благословлен больше, даже если бы очень постарался. --- — Изуру, что это? — не может Нагито не спросить тревожно, когда его пугающий любовник передает ему что-то. Это нечто очень не приятное на ощупь и отвратительное на вид, и у Нагито закрадывается смутное осознание природы предмета в своих руках. Камукура не впечатленно наклоняет голову к плечу, меланхолично перебирая волосы Комаэды. — Подарок? Нагито неловко касается окровавленных перьев. На дрожащих кончиках пальцев остаются алые разводы. Он улыбается шатко выжидательно глядящему на него инопланетной сущности. Объяснения не следует. — Зачем? — Нагито нервозно прикусывает нижнюю губу. В голове ворохом мошек кружится слишком много домыслов. Ничего не выражающий взгляд Изуру становится все более и более скучным. Нагито прикусывает губу и подавляет желание начать судорожно извиняться, зная что сущность это только больше раздражает. — Разве это не то, что обычно делают люди? Сердце Нагито йокает. — Спасибо, Камукура-кун, — он сглатывает скопившуюся слюну, хотя горло по ощущениям пересохло. — Это… очень мило и любезно с твоей стороны? Право, только не стоило. Ой, но, пожалуйста, не пойми не правильно, и я вовсе не хочу показаться грубым и неблагодарным, но живыми птиц я люблю больше. Это действительно прискорбное, жалобное зрелище. От грязных из-за засохшей крови некогда белых перьев, до застывшего испуга в глазах бусинках. Нагито искренне не может не сочувствовать этой несчастной птахе — окончание ее судьбы было уже предрешено, стоило Изуру захотеть оборвать ее и без того короткую жизнь. Но Нагито не может и не находить это подношение от Изуру странно милым. Это противоречиво. Словно дикий, но одомашненный кот, таскающий всякую мелкую живность хозяевам. Он все ещё не знает, куда девать труп птицы. И навряд ли может назвать себя хозяином Изуру в любой итерации вселенной. Скорее наоборот, но это то, что не произносится в слух и остаётся между строчек до боли очевидным. — Изуру, — под пристальным взглядом чужих бесчисленных глаз он уже давно чувствует себя увереннее, спокойнее всего. — Можно узнать зачем ты убил эту птицу? Множество конечностей обвиваются вокруг его тела, притягивая как можно ближе к себе и это тоже привычно. Знакомо. Камукура на самом деле очень цепкий. Возможно, это желание удерживать свою добычу подле себя. Возможно, инстинктивная защита сосуда для продолжения рода. Нагито не уверен. Но оба варианта заставляют бабочек в его животе порхать. Не то, чтобы он попробовал бы вырваться. Он позволяет себе раствориться в этой, безусловно, опасной, смертельно цепкой хватке. Как ни странно, чужое, тяжёлое прикосновение остаётся бесконечно нежным. Его сердце не может забиться в несколько раз быстрее. От ужаса или близости, в равной степени. Камукура за его спиной задумчиво гудит. Его хватка вокруг Нагито становится только жёстче, болезненной почти. Нагито только крепче свои пальцы вокруг птицы смыкает. — Разве тебе она ранее не понравилась? — он спрашивает тихо, но так уверенно, словно констатируя очевидное, и Комаэда не может сдержать дрожь, табуном пробежавшую вдоль позвоночника. Не то, чтобы Изуру ошибался. Кормление птиц — один из обязательных дневных ритуалов Нагито. Хобби, возможно. Птицы странно его любят, несмотря на его страх и риск за их хрупкую жизнь. Та, что Изуру сейчас ему отдал, была его фаворитом и была так спокойна, что даже позволила Нагито покормить ее с его руки! Тогда его сердце счастливо и возбужденно билось, от продемонстрированного ему доверия. Ее перья тогда были очень мягкими и пушистыми под его пальцами. Ее мягкое чириканье было музыкой для его души. Сейчас, он чувствует только скорбь. Возможно горе. Некогда пышные светлые перья слиплись в грязную коричневую массу. Судьба этой птахи невероятно печальна, даже для Комаэды. И только Нагито о своей маленькой и незначительной привычке Изуру не рассказывал. Это тот случай, когда меньше знаешь, крепче спишь, верно… — Как, — он снова сглатывает слюну, но от переполняющего любопытства его почти трясет. Его голос на грани шёпота и безмолвия, но по сияющим красным глазам, внимательно направленным на него, Нагито понимает, что его прекрасно слышат, — как ты выбрался? Как никто не заметил, что тебе удалось улизнуть. Если бы это всплыло, Нагито практически уверен, что во всем комплексе стоял хаос, а в последствии ужесточилась бы и охрана. Выражение лица Камукуры не меняется, но Нагито отчего-то кажется, что над ним, над его очевидной глупостью смеются. Камера, мигающая надоедливым красным огнем, направленная прямо на них, продолжает записывать каждый их вдох. Нагито кожей чувствует грязные липкие взгляды учёных и наблюдателей, стоящих за ней. Изуру вообще нужно дышать? Ах, не суть. Вот только широкий, зубастый оскал, адресованный прямо Нагито, ему явно не примерещился. Так же, как и внезапно остывшая и нагнетенная атмосфера в комнате. Тишина, резко застывшая в воздухе, стала настолько не выносимой, что почти до крови резала слух. Нагито попытался закрыть уши, если бы его руки не были парализованы и заняты трупом птицы. Это давление, от которого сложно сделать судорожный вздох. Это внезапно ставшие темными, словно поглощая весь немногий свет, стены в этом герметичном помещении. Мандибулы, вцепившиеся ему в лицо не давали ни миллиметра на отшатнуться, когда из глубины чужой груди звучали странные звуки — что-то среднее между кошачьим урчанием и громогласным рыком. Острые когти на пояснице заставили прижаться только ближе к невыносимо горячему чужому телу. Перед глазами заплясали помехи, разбавленные шумом в ушах, неожиданно сменившим тишину, и сквозь эту какофонию в своей голове Нагито с трудом, но смог различить чужие слова. — У меня свои методы, мой человек. Нагито не может подавить очередную дрожь. Так же, как и не может отвести глаз от гипнотических алых радужек. Мертвая птичка в его руках шевелится и начинает петь знакомую нежную трель. --- Несмотря на то, что комплекс, в котором находится Изуру, тщательно охраняется, этаж его содержания остаётся удивительно пустым. Возможно из-за смеси чистого, животного даже, страха охранников перед ним и не желании учёных приближаться к нему ближе чем на несколько сотен метров, но этаж содержания остаётся неизменно не людимым. Тихим. Настолько тихим, что в коридоре было бы оглушающе услышать звон от упавшей на пол иголки. Каждый раз спускаясь в эти тёмные коридоры, Нагито чувствует себя главным героем дешёвого фильма ужасов. Возможно, из-за застывших на полу и стенах темных пятен и разводов, что остались неубранными с самого момента их появления, и мигающих раздражающе ламп в коридоре, которые никто не удосужился поменять. Возможно, из-за сладкого и гнетущего чувства, узлом завязывающимся у него в животе, стоит ему переступить порог бетонного лифта. Нагито доводилось слышать о том, что было до его прихода, в мрачных перешептываниях рабочего состава комплекса, и жестоких плевках и угрозах учёных. Слышал о количестве бессердечно разорванных в клочья охранниках и персонале в целом, что посмели потревожить покой Изуру. Но, к сожалению или счастью, ему не доводилось ощущать подобную бесчеловечную жестокость по отношению к себе или видеть подобное проявление чужой силы на несчастных, что раздражали обычно апатичного Камукуру. До поры до времени. Охранник, прижавший Нагито резко к стене кажется смутно знакомым. Второй, стоящий рядом, подначивающий и злобно смеющийся. Он не знает их имён, но уверен, что они из тех, кто активно и постоянно называли его «больным ублюдком» за связь с Изуру. На лопатки неприятно давит холодный бетон, а липкая рука на шее болезненно сжимает трахею, когда вторая, не менее противная и грубая зажимает ему рот. Нагито замирает от неожиданности, а из-за резкости толчка его голова бьётся об стену. Голос второго охранника заставляет его тошнить. — Быстрее разберись с подстилкой этой твари, и уходим отсюда. Это отвратительно. Как они смеют?! Как смеют они говорить что-то подобное об Изуру?! Нагито немногое может вывести из себя. Обычные, скучные, безнадежные люди обычно не входят в это число ровно до тех пор, пока знают свое место и не пытаются откусить больше, чем могут проглотить. В данной ситуации Комаэда мало что может сделать. Он знает, что до смешного слаб и двум взрослым мужчинам, чья работа напрямую связана с насилием, мало что может противопоставить. Знает, и все равно, отчаянно сжимая челюсти, агрессивно кусает руку, зажавшую ему рот и царапает, ногтями в мясо впиваясь, кожу на чужой руке сомкнувшейся вокруг его горла. — Сука, — охранник кричит и, не ожидая сопротивления со стороны Комаэды, отталкивает его. Нагито отшатывается ещё дальше, и с трудом оставаясь стоять на дрожащих ногах, судорожно прижав руку к шее, в успешной попытке откашляться. Второй охранник практически рычит и в ударе заносит кулак над Нагито, но замирает, как марионетка на туго натянутых нитях. Как по щелчку пальцев, становится холодно и голову заполняет статика. — Как шумно, — от знакомого, апатичного голоса Комаэду волнами накрывает спокойствие. И взгляд, который он дарит Изуру, полон чистого обожания и восторга. Оба охранника, наоборот, выглядят ужасно напуганными. — Сгиньте, люди. Все происходит в мгновение ока, что просто моргнув, можно было это пропустить. Рука охранника, что замахнулась на Нагито, сломалась как ветка и также легко была оторвана от тела, а из горла этого мужчины вырвался леденящий душу крик. Сменившийся бульканьем и хрипами из-за пронзенной насквозь гортани. Его глаза закатываются практически полностью, а из широко раскрытого рта стекает смесь из пены и крови, когда он падает. Первый же охранник замер, как олень в свете фар, наблюдая за незавидной судьбой своего покойного товарища. Его попытка медленно отступить не осталась незамеченной или проигнорированной. От Изуру невозможно сбежать. Если этот человек не знал об этом, то это только его собственные вина и глупость. Без видимых усилий, Изуру за горло, словно в отместку за Нагито, поднимает этого мужчину над полом и медленно, но неуклонно сдавливает. Конечности этого человека безвольно болтаются, когда лицо постепенно вздувается и синеет. Он пытается молить о пощаде, но Бог Нагито бессердечен и глух до человеческих молитв¹. Это практически смешно — то, насколько легко человеческая шея ломается под давлением руки Камукуры. Нагито вспоминает, что ему нужно дышать, только когда глаза Изуру направлены на него. Тело безымянного охранника наскучившей игрушкой отбрасывается куда-то в сторону, и Комаэда не может не надеяться, что он следующий. — Ты ранен, — Изуру ласково почти вытирает оставшуюся на губах кровь, гладит невесомо формирующиеся на коже шеи синяки, и Нагито улыбается, демонстрируя окровавленные клычки, ничтожные, конечно, по сравнению с оскалом Камукуры. — Это не моя кровь, — голос звучит хрипло из-за удушья и кашля, и Камукура гудит задумчиво в ответ на слова Комаэды. Его форма, так же как и окружающее их помещение, меняются и искажаются, и Нагито привычно оказывается втянут в кокон из щупалец. Почему-то у него кружится голова. На тело мягкими приливами накатывает усталость. А Изуру вокруг него теплый, убаюкивающий почти. Контраст между тем, как Камукура безжалостно разобрался с охранниками и нежностью его касаний к Нагито, заставляет жидкому теплу, истомой, разлиться по телу. Нагито не знает, чем заслужил что-то подобное, так же, как и не знает, сколько это все продлится. Не зависимо от этого, до тех пор пока Изуру позволяет ему быть рядом, Нагито обязательно будет. — Хороший мальчик, — глаза Изуру хищно светятся чем-то подобным симпатии, когда он невыносимо нежно вытирает с лица Комаэды чужую кровь. Его щупальца вокруг больше похожи на кандалы и степень принадлежности, которую чувствует Комаэда, когда рука Камукуры замирает у него на лице, ни с чем не сравнима. — Мой. Нагито действительно очень повезло.