Зарисовки XIV

Эрихтоний собирал корзину с едой: хлеб, кусочки мяса, кусочки овощей, фрукты. Все аккуратно завернуть и убедиться, что этого хватит на двоих. В Амароте стояло лето, полное тепла, запаха цветов и буйства красок. Многие жители города в это время перебирались из города на природу, сотворяли себе шалаши в лесу и вспоминали, как когда-то жили их предки – в гармонии со Звездой. Но не члены Совета. Члены Совета едва ли отличали одну пору года от другой; их дни были наполнены заботами, и Эрихтоний, наблюдавший вблизи сразу за двумя из них, твердо вознамерился изменить это хотя бы для одного. “Для начала вытащу его на обед в ближайший парк, пусть посмотрит на деревья, цветы, под солнцем посидит, – думал он, укладывая в корзину бутылку с фруктовым вином. – Очень рад, что он вершит судьбы в том душном зале с тронами, но так и жизнь мимо пройдет”. Закончив, он взял корзину, вышел из дома и двинулся в сторону здания Совета, но тут в игру вступила переменчивая амаротская погода. Небо заволокло тучами, по мостовой ударили первые тяжелые капли. Эрихтоний ускорился, но все равно не успел: когда он забежал в здание Совета, дождь лил уже, как из ведра. – Вот же… – он выглянул за дверь, вглядываясь в сплошную водяную завесу. – Интересно, скоро ли он закончится? – Эрихтоний? – услышал он сбоку, и, обернувшись, узнал смутно знакомую служительницу. – Ты к Элидибусу? Или к Лахабрее? – К Элидибусу. Он занят? – Да, они с самого утра заседают. Можешь подождать в приемной возле его кабинета. – Спасибо, – Эрихтоний достал из корзины яблоко и вручил ей, потом покосился на саму корзину. Планы устроить обед в парке пошли прахом, но не нести ведь все это обратно? “Просто накормлю его, – решил он. – Учитывая, что они заседают с самого утра, это тоже будет не лишним”. Ждать долго не пришлось. Дождь все еще лил, даже не собираясь прекращаться, когда в коридоре за дверью приемной послышались громкие голоса. В одном из них Эрихтоний узнал Фемида, второго он не знал. – А я тебе говорю, что это невозможно! – горячо доказывал собеседнику Фемид. – С таким перекосом регулировать экосистему – это только больше расшатывать баланс! – Так разве это не твоя работа – поддерживать этот баланс? – Я работаю над этим, но я не могу просто щелкнуть пальцами и сделать вам всем хорошо! Пауза. – А может быть, ты просто некомпетентен? Может, тебе стоит освободить должность Элидибуса для кого-то более подходящего для нее? – Можешь подать это предложение на рассмотрение Совета, – буркнул Фемид. – Я не возражаю. А теперь извини, у меня много работы. Он рванул на себя дверь, ввалился в приемную, выдохнул – и тогда заметил Эрихтония. Хмурое лицо тут же осветилось, он улыбнулся. – Привет, а ты что здесь делаешь? – Еду тебе принес, – Эрихтоний показал ему корзину. – Я, правда, думал, что вытащу тебя на обед в парк, но, – он красноречиво кивнул на окно. Фемид снова улыбнулся, подошел к нему и, наклонившись, легко поцеловал. – Очень кстати. У меня не было времени перекусить сегодня. – Кто это был? – поинтересовался Эрихтоний, и он скривился. – Набриалес. У него вечно ко мне претензии, считает, что я слишком молод для своей должности и должен уступить ее кому-то более опытному. Не хочу о нем. Он тоже посмотрел на окно, по которому текли струи дождя, и на его лице вдруг появилась знакомая Эрихтонию хитринка. – Говоришь, в парке обед хотел? У меня есть идея. Пошли со мной. И, хотя такое выражение его лица обычно означало что-то совершенно нехарактерное для серьезного и вдумчивого Фемида, Эрихтоний не стал колебаться. В конце концов, он именно это в Фемиде и полюбил. Лифт поднял их наверх, на этажи, где Эрихтоний никогда не бывал. Когда двери открылись, Эрихтоний вышел – и ахнул. Они оказались в небольшом прямоугольном помещении, все стены которого были стеклянными. За завесой дождя угадывалась панорама города: с такой высоты Амарот было видно полностью, до самых окраин. – Смотровая площадка, под самым шпилем, – объяснил Фемид. – У нее много стратегических назначений, но сейчас мы используем ее, чтобы ненадолго спрятаться и отдохнуть от работы. Окна открываются. В подтверждение своих слов он подошел к ближайшей стеклянной панели, немного сдвинул ее. Комната тут же наполнилась запахом влаги и шумом дождя. – Атмосфернее, – сказал Фемид, огляделся, заметил в углу брошенную кем-то стопку бумаги, быстро ее пролистал, пожал плечами и превратил в плед. – А это точно не были какие-то важные документы? – обеспокоился Эрихтоний. – Да вроде нет… А если и да, нечего бросать где попало. Плед Фемид расстелил на полу, повел рукой, приглашая Эрихтония. Тот уселся на теплую ткань, принялся вынимать из корзины свои запасы. – Ого, и вино, – оценил Фемид, садясь вплотную, так близко, что Эрихтоний почувствовал тепло его тела и помимо воли задумался о том, часто ли здесь кто-то бывает и какова вероятность, что их застукают, если они не ограничатся обедом. Как будто услышав его мысли, Фемид обнял его, уткнулся носом в его шею и устало выдохнул. Дождь все не прекращался. Обед закончился, но никто не спешил уходить. Фемид лежал, растянувшись на пледе, положив голову на колени Эрихтония, и тот перебирал серебристые пряди. – У меня правда очень много работы, – устало сказал Фемид и прикрыл глаза. – Твой приход, эта еда – все это так кстати. Кусочек отдыха. – В этом и был замысел, – улыбнулся Эрихтоний. Мгновение покоя прервал резкий звук – открылись двери лифта. – Элидибус, мне сказали, что ты поднялся на смотровую… – сказал Лахабрея, входя, и осекся. Фемид не пошевелился, Эрихтоний слегка повернул голову: – Здравствуй, отец. – И ты здравствуй, – буркнул Лахабрея. – Обеденный перерыв? – Он самый, – отозвался Фемид, не открывая глаз. – У тебя что-то срочное? Лахабрея помолчал – как будто колебался. – Нет, это подождет, – наконец, сказал он. – Не буду вам мешать. Но все-таки, – он обвел взглядом остатки их обеда и усмехнулся. – Знаешь, Эрихтоний, я не напрашиваюсь, но мог бы и отцу родному обед на работу принести. Губы Фемида затряслись: он явно сдерживал смех. Эрихтоний закатил глаза. – Папа, заведи себе отношения, – буркнул он, и Фемид все-таки не удержался – тихо засмеялся, прикрыв рот ладонью. Лахабрея тоже закатил глаза, но ничего не сказал – повернулся и вышел, оставив их вдвоем.