Ну и пускай, пускай все знают

Он увидел это чудо на местном дискаче, когда будущие сокурсники потащили его за собой «знакомиться ближе». Он увидел этого чудика в разноцветных вспышках цветомузыки, чудика со странными торчащими шипами на голове, увидел его дёргающимся не в танце даже, а скорее в конвульсиях под чувственную гитарную мелодию, и в ту же секунду его накрыло — он должен был подойти, должен был коснуться, должен был вдохнуть. Заглянуть глаза в глаза, скользнуть губами нечаянно по пылающей щеке «Меня Андрей зовут» и получить в ответ тихое «Я Миша». Губы сами потянулись к губам напротив, ладонь к чужому затылку, рука на чужую талию. Это было правильно — жадно сминать его губы, проскальзывать языком по его языку, подталкивать его к себе, вжимать, метить «Моё», одним стоном спрашивать «Будешь моим?» и чувствовать «Да» по мелкой дрожи его беспокойной груди. Это казалось самым правильным поступком в жизни, острой нуждой, жаждой в бескрайней пустыне, но ровно до тех пор, пока не разбилась со смачным звоном выпавшая из рук этого чудика бутылка, пока не заметались в их сторону осуждающие взгляды, пока не зашуршали вокруг гнусные перешёптывания и Миша не сбежал, не выдержав накала страстей. - Ну и как тебе этот хуёвый букет на вкус? - ехидно ухмыляясь, выдал Витёк — парень с параллельного курса — и завалился на диван рядом с Андреем. - Чё? - он непонимающе нахмурил брови, что вообще с ними всеми здесь было не так? Витёк заржал, привлекая к ним ещё больше внимания, и по-свойски закинул руку Князеву на плечо. - Да это же Миша Горшок, сосалка местная, - слетело с растянутых в похабной улыбке губ, - Поздравляю, мужик, ты только что облизал все хуи ленобласти! Чудик и правда оказался этакой «знаменитостью» - здесь каждый знал, к кому нужно идти, чтобы сбросить сексуальное напряжение и агрессивно самоутвердиться. Странный, явно не жаждущий подчинения, Миша протестовал всем своим существом, не смотря на плотные рубашечки, застёгнутые под горло. Он не боялся споров, даже с профессорами, не прятался и не зажимался, как многие сабы, ни перед кем не заискивал, ни с кем не «дружился», на первый взгляд он был дикарём, озлобленно огрызающимся на выпады в его сторону. Но вот какой-нибудь дом прижмётся плечом к его плечу, прошепчет что-то ласковое, судя по всему, и всё — Миша чуть ли не за ручку тащит его в ближайшую уборную. Андрея кривило, каким же Горшенёв был неправильным и порченным, ну зачем ему это всё было нужно? Что и кому он пытался этим доказать? Почему не найдёт себе одного дома и не договорится делать с ним всё, что вздумается, ну, как полагается, почему всё не как у людей? Конечно, Князь понимал его природу — подчинение для него кислород, и, должно быть, в своём нескончаемом протесте он задыхался, но, почему так? Зачем так много хуёв, Миша, если ты утверждаешь, что ни в чём не нуждаешься? Это бесило. Но ещё больше вымораживали те моменты, когда непокорное дерзкое лицо в миг приобретало совершенно другое выражение — бровки складывались домиком, пухлые губы расслаблялись и глаза, глаза наливались детской, щенячьей нежностью перед каким-нибудь очередным ублюдком, очевидно же, желающим сделать больно. Андрей купался в своей злости, нередко выплёскивая её прямо на этого Горшенёва с Витьком и остальными за компанию. Как его только не опускали — и харчки в волосы, и мерзкие шуточки в спину и вода из унитаза прямо на его брюки — тот просто терпел, будто его это и не касалось вовсе, и продолжал, сука, продолжал становиться на колени по первому требованию. Андрей плевался раздражённо, твердил себе, что никогда больше не пожелает прикоснуться к этой помойке, пока в один прекрасный день не застал Горшка за его любимым занятием — в обосанном туалете, перед каким-то левым чуваком, с хуем во рту, всё по классике. «Не смотри, пожалуйста, не смотри» - в ужасе кричали распахнутые карие глаза, пока чужая рука крепко удерживала его за слегка длинноватые волосы, активно насаживая на свой член до упора. Князев поморщился, но замер какого-то хрена, завороженный открывшейся картиной. Да, Миша просто превосходно смотрелся в этой роли, это, определённо, было его место, он был бы таким чудесным сабом, таким чутким, таким чувственным… Но здесь же всё вопило об ошибке: он на коленях, но руки его упираются в брюки этого дома, он отпихивается, кто разрешает такое? Он, вроде бы, участвует во всём добровольно, но почему тогда давится и задыхается, почему по щекам его бегут и бегут мокрые дорожки, почему на его лице страх, а не удовольствие, почему он протирает глаженными брючками заляпанный пол, почему никто о нём не заботится? Виски пульсировали в навязчивом желании отодрать Мишку от этого беспонтового хуя, забрать к себе, укрыть от всех, наказать и показать, как надо, дебилу малолетнему. В тот момент Андрей с огромным трудом развернулся и ушёл прочь, вбивая в свою голову «не моё дело, это не моё дело», но дома, под расслабляющим горячим душем, стало ясно, что дело явно его, потому что рука сама скользнула к требовательно занывшему члену. Воображение подкидывало годные картинки: Миша в его строгой рубашке мог бы держаться натянутой стрункой очень долго, Миша мог бы бесконечно хорошо смотреться с кожаными браслетами на щиколотках и запястьях, Миша мог бы ради него надеть ошейник и смиренно слушаться каждого рывка поводком. Андрей захотел позаботиться — ему выпала такая возможность. Конечно, во всю ей порадоваться не удалось, поскольку Мишка был в таком истерзанном состоянии, что при одном взгляде на него сердце сжималось в болезненном спазме. Князь нашёл его совершенно случайно, полуголого посреди промозглой осенней улицы, состоящего из ушибов, синяков и ссадин. Естественным порывом было накрыть его своей курткой, обнять аккуратно за плечи, проводить в безопасное место, обработать —Андрей мог бы и зализать, но вряд ли бы этому сейчас обрадовались — разбитые губы. Горшок привёл его в своё убежище — старый гараж неподалёку, и Князев буквально каждой волосинкой на коже почувствовал, что что-то между ними бесповоротно изменилось. Он, прям как мамка-наседка, побежал до ближайшего ларька за чем-нибудь съестным для своего внезапного подопечного, а Миша, почему-то, вдруг его заботу принял, позволил себя накормить, покрывалом укутать и отогреть. Чудик снова обернулся в чудо. Выудив из угла акустическую гитару, он расположился на потёртом матрасе и утянул Князева в завораживающее зрелище — он ласково перебирал пальцами струны, прикрывал веки, уносимый своей мелодией, и пел, и голос его проникал в самую душу, разлетаясь нежными пёрышками. И таким он был в этот момент особенным, и таким открытым и мягким, таким ранимым и родным, что Андрей чётко понял — он его больше не отпустит. Такие откровенные чудеса, конечно, и дальше происходили, но Мишка всё равно чаще всего бывал настороженным ёжиком, и оно понятно — ещё неделю назад Князь гнобил его вместе с остальными говнюками, а теперь вдруг стал вникать в подробности его жизни. Андрей извинялся, и не только словами, но и поступками, ведь он увидел настоящее солнечное и чистое нутро этого дикого парнишки, и понимал, что тот достоин большего. Достоин всего самого лучшего на этой чёртовой планете. Князева больше не парило мнение их ублюдочных сокурсников. Ему теперь важно было только мишкино одобрение, только его плечо у своего плеча, только его смешная полу-беззубая улыбка на подобревшем, доверчивом лице. Они всё больше и больше времени проводили вместе, укрываясь ото всех в гараже, изучая друг друга, открывая друг другу болезненные тайны — Андрей узнал, что Горшенёв жил в непрекращающемся противостоянии отцу, который его и избил тогда, узнал, что Мишу шантажировал ставший теперь для него омерзительным Витёк. Горшок выговаривался, изливал душу, рассказывал, как это отвратительно — родиться сабом в семье военного, тем более парнем, годным лишь на то, чтобы всю жизнь подставляться, и разрушившим все мечты отца о первенце-доме, который сумел бы дослужиться до какого-нибудь генерала. Рассказывал, как это страшно вообще в принципе родиться сабом, как его мамочка всю жизнь мучается под деспотичным домом, и как на нём живого места не оставляли с самого рождения за любую мелкую провинность. Миша описывал свой мир — жестокий, кровожадный, с унизительной системой распределения ролей, которые они не выбирали, с трагической судьбой всех сабов, и Князев думал — Господи боже, почему именно этому чуду приходилось всю жизнь обороняться, вместо того, чтобы купаться в заботе и поддержке, которых ему так не хватало. А потом Миша вдруг поделился своей музыкой, и Андрей решил — была не была — и тоже раскрылся, показав собственные стихи, порой написанные специально под мишкины мелодии. Вроде бы и стрёмно было показаться нежным — он же дом, и все всегда сразу предполагают, да и демонстрируют тоже, грубую силу, почему-то забывая про ответственность, выдержку и любовь. Но Мишка, Мишка был в восторге, и от стихов, и, Князю очень хотелось надеяться, что от него самого тоже. Выдержки вот с Горшком, правда, требовалось в стократном объёме. Было уже, вроде бы, спокойное время — они объединились в пару для практики в Эрмитаже, сидели вместе на занятиях, приходили в училище и уходили с занятий тоже вдвоём, и нападки со стороны отбитых однокурсников, конечно, ещё присутствовали, но Князев их все тщательно отслеживал и пресекал вовремя, в открытую заявляя, что за Горшка теперь есть кому постоять, раз уж он сам не хочет. Но вот чего уж Андрей точно не ожидал, так это, сука, какой-то непробиваемой наивности его новоприобретённого друга. В один из таких, вроде бы, обычных дней к Мише подкатил Диман, стоило только Князеву отстать от друга всего на пару метров. Обвил рукой мишкину шею, склонился неприлично близко, зарываясь носом в его волосы, замурлыкал что-то на ухо — и всё, этот придурок, Горшок, поплыл, реснички вниз смущённо опустил, губки пухлые облизал и закивал в ответ, мол, не прочь и отойти в укромное местечко. Всем, абсолютно всем окружающим, в том числе и Князеву, было очевидно, что происходил просто съём безотказной сосалки. Андрей обомлел поначалу, а потом закипел буквально в считанные секунды, ну какого хрена, Миша, зачем оно тебе снова понадобилось? - Горшок! - рявкнул Князь, - Эрмитаж сам себя не покрасит! А ну кончай это всё, пошли! Горшенёв дёрнулся, будто выныривая из транса, и, слава богу, послушался, вывернулся из-под чужой руки и направился за Князевым на отработку. И был таким, как обычно, словно ничего особого сейчас и не произошло, словно это не он, как подстилка дешёвая, готов был снова открыть рот перед очередным хуем, и это после всех тех стычек, в которых Андрей самоотверженно отстаивал его имя, это после всего, что они вместе создали — их тихий, безопасный мир, после всего, что они друг другу открыли. Бешенство охватило Андрея новой волной — ну что это за неконтролируемая тяга к саморазрушению, что за пренебрежение к самому себе, почему он так сильно не любил себя и не позволял любить себя? А только пользовать, будто это единственное, что ему светило по жизни. Весь остаток дня они практически не разговаривали, Князев отвечал только коротко и по делу или раздавал указания — подай то, отнеси это, красим отсюда до сюда. По Горшку видно было, что он метался, но заводить разговор не хотел — боялся, может — оттого стал вдруг невероятно покладистым, молча выполняя все команды, что у Андрея ещё больше башню сносило, каким вот его Миша может с ним быть. К вечеру они вернулись к гаражу, и Князь, считая свой долг выполненным — от очередного пиздеца уберёг, до жилища проводил — коротко попрощался, но Горшенёва вдруг прорвало: - Ну что не так, давай, выскажись уже, сил нет наблюдать твоё недовольное лицо! - Сил нет? - тут же вспылил Андрей, бросая прямо на землю осточертевшие вёдра со шпателями, - Да это у меня сил нет следить за тобой, Миша! Что это была за хуйня снова? Ты же согласился уже отсосать тому парню! - А хули ты вообще следишь за мной? Я что, в твои сабы записывался? - зашипел Горшенёв, прищурившись озлобленно, нападая сразу, ведь лучшая защита — это нападение. Брошенная им фраза окатила, конечно, охлаждающим душем, и Князь вздохнул устало. Понятно, что нет, не записывался. Он ведь так хотел быть свободным от ролевых оков, так кичился своим одиночеством и независимостью, он, что хотел, то и воротил, это Андрей сам к нему прибился, околдованный его протестом и песнями, одурманенный его голосом и затягивающими в свой чёрный омут глазами. - Ну, что молчишь? - продолжил Миша, даже как будто бы наступая, надвигаясь грозно на застывшего немой статуей Андрея, - Да ты так же, как и они все, просто хочешь от меня того же, хочешь подмять под себя и упиваться властью, ну признайся, что хочешь! Горшок толкнул его в грудь, явно желая вывести на агрессию, но Андрей помнил — с Мишей нужно особенно много выдержки. Поэтому он лишь поднял на него тяжелый взгляд и ответил коротко: - Да потому что это абсолютно нормально — хотеть. Миша моргнул удивлённо, словно переваривая услышанное, словно он слышал такое впервые, что, вообще-то, да, это всё нормально, и тобой, Миша, быть тоже нормально, и тебе, Миша, желать всего этого тоже нормально. - И тебя хотеть — тоже абсолютно нормально, - как можно ровнее проговорил Князев, пытаясь казаться спокойнее, чем он был на самом деле, и сглотнул вязкую слюну в пересушенное горло. Сердце его ухало гулко и глубоко в грудной клетке, ведь он сейчас, можно сказать, заявлял: да, и я туда же, и я не могу перед тобой устоять, ты — чёртово опьянение, магнит, ты так прекрасен, что я в буквальном смысле сделаю для тебя всё. - Только не так, как ты это делаешь, Миш, - добавил Андрей, западая безотрывно в поражённые глаза напротив, - не с теми, не там. - А с кем, - внезапно осипшим голосом откликнулся наконец Горшок, - С тобой что ли? Наверное, это должно было прозвучать обидно, но Горшенёв взглянул так побито, худые скулы уже заливались краской, брови хмурились в домики, а взгляд метался к андреевым губам. Мишка съёжился, обхватил себя одной рукой, опустил вниз голову — ну вот, закрылся снова, когда речь зашла о чём-то и вправду важном. - Если ты хочешь, - выдавил из себя Князев и невольно сделал шаг навстречу, не отводя своего пристального взгляда и мысленно не позволяя Горшенёву сейчас от него уворачиваться. - Хочу, - еле слышно прошептал Миша и зажмурился, втянул свои плечи, сжался весь, будто ожидал чего-то привычного: смешка, плевка, толчка, пинка, подзатыльника — да чего угодно, только не аккуратного прикосновения ласковых пальцев к своей щеке. Он вскинул вверх чёрные ресницы, вопросительно заглядывая в глаза напротив: «Не понимаю, что ты делаешь?», и Андрей потянул на себя его подбородок, мягко накрыл его губы своими губами и увлек в неторопливый поцелуй. Горшенёв опустил неуверенно веки и раскрыл послушно рот, задрожал взволнованно, и Князев обвил свободной рукой его спину, притягивая к себе ближе и поглаживая успокаивающе ладонью — всё хорошо, ты молодец, ты всё делаешь правильно. Миша откликался жадно — так сильно ему это было нужно — нетерпеливо засасывая поочерёдно губы Андрея, разрешая чужому языку властно скользнуть в его рот, пройтись по чувствительным дёснам, толкая свой язык в ответ, и Князев позволял ему — пусть он сегодня получит от него всё желаемое. От осознания, что этот чудесный Мишка наконец-то млеет у него в руках, Андрею тоже как портвейном в голову вдарило, и он с силой вдавил Мишу в себя и отметил, как мишин стояк впечатался в его бедро. Князь запустил ладонь в тёмные волосы, сжимая настойчиво — но зная точно, что не болезненно — и буквально оттащил Горшка от своих губ, как котёнка. Андрей встретился взглядом с расфокусированными пьяными глазами, уже начинавшими наливаться обидой и непониманием «Почему всё остановилось?» и объяснил: - В гараж. Идём. Миша закивал согласно, отлепился, плохо скрывая сожаление и, отвернувшись и завозившись с ключами, на одном дыхании быстро затараторил: - Я… я не умею целоваться. Меня только ты целовал. Я вообще ничего не умею. Ну, точнее, умею только одно, ты уже знаешь, что. Блять, зачем я об этом… Он нервничал, непослушными руками мучил древний замок на двери, и Андрей уверенным движением отобрал у него всё и сам открыл вход в такой полюбившийся уже ему гараж. - Ты отлично целуешься, Миш, - ответил Князев, проталкивая внутрь подвиснувшего Горшенёва, и прошептал прямо на ухо: - Мне очень нравится. Миша зашёл в свою нору ровно настолько, насколько его продвинул туда Князев, и застыл на месте, и Андрей понял: всё, Миша уже почти в приходе, и это было невообразимо приятно — Миша ему доверился — и по кончикам пальцев будто пробежали искорки тока. Волнительно и слегка страшновато это было и для Андрея, у него так-то тоже ещё никого не было в этом плане, но останавливаться точно не хотелось, и Горшка сейчас бросать на полпути было категорически нельзя. - Подойди к матрасу и встань на колени, - произнёс Князь, и его собственный голос слышался будто откуда-то издалека, но от озвученных команд прошибало, а от вида безропотного Горшенёва реально напряглись от предвкушения все жилы на руках. Он запер гаражную дверь изнутри, развернулся медленно, окидывая взглядом расположившегося на матрасе Мишку. Тот обеспокоенно, не давая себе отчёта, кусал заусенец на пальце и смотрел куда-то в одну точку перед собой. Он ждал, ждал и, судя по всему, боялся тоже. - Руки вниз, - скомандовал Андрей, подходя ближе и на ходу вытаскивая ремень из своих брюк. Горшенёв вздрогнул всем телом, руки спешно сбросил, но тут же зажевал собственные губы. Князев опустился рядом с ним на корточки, погладил указательным пальцем мишкин подбородок, провёл по припухшим от недавних поцелуев губам, и подталкивая вверх его голову, проговорил: - На меня посмотри. На секунду показалось, что Горшок сейчас взбрыкнёт как обычно, проорёт что-то матерное своим вот этим великолепным ртом, испортит всю сказку, но нет, он всё-таки поднял неуверенный взгляд, и Андрей должен был узнать: - Ты готов? Мы можем остановиться сейчас. - Нет, - выпалил Мишка, - то есть, да. Да-да, я готов, не надо останавливаться. - Хорошо, - Князев кивнул, поднялся снова на ноги, - Мы свяжем тебе руки, чтобы не мешались, идёт? Горшенёв затряс своей головой лохматой невнятно, то ли закивал, то ли наоборот, и Андрею пришлось пояснить: - Всегда отвечай на мои вопросы. Руки свяжем, идёт? - Да, да, - выдохнул Горшок и послушно завёл свои руки за спину, получая одобрительную улыбку Князева в ответ. Андрей туго перетянул ремнём тонкие юношеские запястья, не переставая улыбаться тому, как Миша сразу сложил поудобнее друг в дружку свои ладони. В груди жарко затрепетало от этого вида, от осознания, кто сейчас перед ним, от предвкушения, что именно этот человек сейчас будет с ним делать. Князев просто стоял максимально близко, опустив ладонь на тёмную макушку, сгребал волосы, оттягивая сильнее и отпуская, ласково массируя пальцами кожу, и любовался: вот она, эта безукоризненно застёгнутая на все пуговки рубашка, наверняка мешает сейчас дёргающимся движениям кадыка, но пусть пока так и останется. Горшенёв заёрзал, неловко переставляя колени, заставив Андрея оторваться от чарующей шеи и спросить: - Неудобно? - Нет, удобно, просто… - Просто что? - Можно мне… можно мне уже… - Миша забормотал смущённо и шумно сглотнул, снова отчаянно заливаясь краской и облизывая свои губы, а потом как поднял на Князева свои полыхающие желанием глаза, и дыхание сбилось напрочь. Андрей дёрнул молнию своих брюк, запустил ладонь в трусы, освободил и огладил уже колом стоявший член, опустив на мгновение веки от нахлынувших ощущений, выдохнул в приоткрытый рот и, когда вернулся к реальности, встретился мутным взглядом с таким же поплывшим от желания Горшком. Тот задёргался, пытаясь подобраться ближе, наверное, был готов уже психануть из-за скованных рук, и Князь рыкнул: - Стоять. На месте. Он ещё какое-то время так постоял, подразнил Горшенёва в качестве наказания, но самому честно уже было очень тяжело держаться, и Андрей шагнул вперёд, стремительно сокращая между ними расстояние, схватил Мишу за челюсть, и Миша сразу же покорно раскрыл трепещущие, влажные, подготовленные им губы. Князев отпустил его, открывая свободный доступ к своему паху, и Горшок сам сразу же обхватил горячим ртом его член, не сдержав облегчённого стона. Горшенёв быстро заводил головой, насаживаясь ожесточённо, вбирая поскорее всю плоть до основания, начал давиться собственной слюной, и Андрей, как бы ему сейчас ни хотелось продолжить эту сладкую экзекуцию, снова впился пальцами в мишкины волосы и отдёрнул от себя его голову. - Мы хотим, чтобы тебе тоже было хорошо, - низко проговорил Князь, стараясь дышать ровнее и не залипать откровенно на дорожку слюны, потёкшей вниз по шее из этого божественно раскрасневшегося рта, - Ты понял? - Да, - сипло и сдавленно ответил Горшенёв и, подрагивая под хозяйской рукой, снова перевёл голодный взгляд на блестящий из-за выступившей смазки и его же слюны член. Андрей взвыл от этой реакции и толкнул Мишу обратно на себя, теперь уже не убирая ладонь с его головы, напоминая о своём контроле. Миша стал работать своим ртом осторожнее, расслабляя как следует глотку, прикрыл глаза, увлечённый процессом, и даже как будто бы успевал ластиться затылком о руку Андрея, но Князев больше не отводил от него пристального взгляда — во-первых зрелище было нереальное, а во-вторых он следил, следил за мишкиным исступлением, за его бьющимся в лёгком ознобе телом, за мимолётными движениями бёдрами вперёд, поэтому снова пришлось остановиться, вызывая у Горшка стон, полный нескрываемого разочарования. Андрей быстро обошёл Горшенёва, освободил его руки от ремня, размял немного его натёртые запястья и затёкшие мышцы, а после, к мишкиному удивлению вперемешку с испугом, провёл ладонью по торчащему бугорку его брюк, активно надавливая и сжимая его стояк сквозь ткань, и выдохнул в и без того алое ухо: - Ласкай себя. Давай. Они вернулись к прежнему занятию, Миша с привычной жадностью заглатывал чужой член, то обхватывая его плотнее губами и терзая головку мягким языком, то пропуская в горло на всю длину, и Андрей уже запрокинул наверх свою голову, ловя чёрных мушек перед глазами и беззвучно открывая рот в рваном дыхании. Он знал, что Горшенёв не забывал и о себе, он слышал эти звуки — быстрой и лёгкой руки по слегка увлажнённой плоти — не смотря на то, что всё сейчас перебивало бесстыжее чавканье. Князев совершенно потерял счёт времени, а Мишка, скорее всего, вообще потерялся и во времени, и в пространстве, потому что в какой-то момент заскулил и задребезжал весь, изливаясь в свою руку, и Андрей догнал его с неожиданным для себя самого протяжным стоном через каких-то несколько секунд, содрогнулся, втолкнулся размашисто, цепко удерживая на месте голову Горшенёва и заставляя его проглотить всё, что тот с лёгкостью и согласием исполнил. Они просто повалились обессиленно на замызганный матрас, не находя даже слов, чтобы поделиться своими впечатлениями. Андрей настойчиво притянул к себе Мишку, расстегнул наконец его давящую рубашечку, и Горшок примостил свою ставшую такой лёгкой и пустой голову у Князя на мирно вздымавшемся животе. Он, наверное, впервые за свою жизнь почувствовал настоящую безмятежность.