четыре часа

- я люблю тебя. он снова в дрова. опять, покачиваясь, едва стоит на ногах в прихожей. снова, споткнувшись о порог, чуть не разбудил родителей кайла. чужое лицо, обрамленное рыжими кудрями, искажается, словно брезгливо съеживается. кайлу хотелось захлопнуть дверь прямо перед его носом, но он все равно его пропустил, движимый то ли самой судьбой, то ли обычной инфантильностью. - моё сердце твоё, каайл, - протяжная гласная отзывается в черепной коробке немелодичным звоном. - пожалуйста, - он старается держать себя в руках, но единственное чувство, которое он может испытывать - это бесконечная злость, - сейчас же уходи, стэн. - что такое? я что-то сказал не так? - он по-детски, наивно удивляется, смотрит по-тупому из-под полуприкрытых век, протягивает к нему подрагивающие руки. - ты пьян, стэн. остановись, - кайл сглатывает, и около носа тут же образуются извечные маленькие морщинки, - ты не любишь меня. - я? - собеседник, слишком сильно запрокидывая голову назад, неестественно усмехается. - не люблю тебя? старик, я любил тебя всю свою жизнь! - но его глаза, две черные точки, заглядывают в душу, по-ребячески искренние. - о, - руки в боки, наигранно-изумленный взгляд: кайл ни капли не удивлён, - всю твою жизнь? вот же мерзавец. будто всю начальную школу он не бегал за венди тестабургер, будто не вываливал содержимое своего желудка на землю после каждого её взгляда, каждого гребаного слова или движения. - это сущая правда, - стэн наполовину переходит на шепот. - когда я закрываю глаза, я вижу, как ты мне улыбаешься, - слова льются поразительно легко, хотя он раздумывал над ними не больше нескольких дней. - ты всю мою жизнь был со мной.. ты и я… просто должны быть вместе. ты и я… - боже, прекрати, - он вторит стэну, часто мнущему пальцами свою переносицу. просто гудит голова, переполненная всем, чем только можно. - кайл, ты единственный в этом чёртовом мире способен понять меня, пожалуйста, не отворачивается, позволь быть с тобой. я не могу без.. - стэн.. пожалуйста, - ему хотелось закрыть этот ебаный гештальт, чтобы все стало по-прежнему нормально. как жаль, что им уже давно не по десять. - послушай меня! это же так просто… почему ты не хочешь понять, что.. он просто-напросто не успевает договорить - кайл выпаливает прежде, чем он успевает хоть как-то среагировать: - ты действительно хочешь услышать? - кажется, что от него идет пар, поднимается от головы, такой же, как и у закипающего чайника. - да, - стэн прилежно старается вслушаться, но его максимум - то пропадающий, то, напротив, появляющийся белый шум в ушах. - отлично, тогда может потому что ты только несколько дней расстался с венди? - он уверенно жестикулирует, язвительно пожимает плечами, - потому что сейчас ты в отчаянии, не можешь определиться и скачешь из крайности в крайность, стэн? - этот говнюк забудет о разговоре наутро. он пожалеет о своём выборе. и снова оставит его одного. - это неважно… я все время знал, что она была с толкином, - стэн, нелепо шатаясь из стороны в сторону, подходит ещё ближе. - я клянусь тебе, что это не из-за венди. - не верю, - раздраженный, он делает паузу: надо собрать мысли в кучу. - то, что тебе кажется, что хоть убей нужно окунуться в новые отношения, не значит, что ты должен был приволочь свою задницу в мой дом в два часа ночи! - это все? - все, - кайл устало вздыхает, складывает руки на груди, грозно смотрит из-под сведенных бровей. сколько он себя помнит, его всегда раздражал пьяный стэн. звонит ему глубокой ночью и бессвязно лепечет, если повезёт - язык заплетается раз в пять предложений. и вечно про венди, сколько уже можно? сначала «венди, венди, венди, венди», а потом как снег на голову «я люблю тебя, кайл». и по телу сладким тягучим медом разливается тепло, греет не хуже маминого шерстяного пледа, болезненно плавит. и кайл ходит по-идиотски завороженный и мечтательный, натягивает на уставшее, осунувшееся лицо влюбленную улыбку. в такие моменты он думает о прошлом чуть больше, чем о невозможном будущем, детально вспоминает все, что они пережили вместе, тихо посмеивается, достаёт из памяти и перебирает в мыслях все те моменты, когда чувствовал тепло его ладоней. до того, как видит его с венди утром, сосущегося в школьном туалете. вот тогда хочется разъебать стену хлипкой дверью, но он лишь тактично и бесшумно прикрывает её. и не подсматривает через щель, правда. потому что стэн ему дорог. -я здесь не из-за этого, - стэн неуклюже делает шаг вперед, а его собеседник поднимает брови и саркастично всплескивает руками, но ему не дают ответить. - всегда хотел так сделать. -ты о чем? - кайл тотчас пятится назад, нащупывает руками пространство сзади, но, схваченный за плечо стэном, негромко возмущается, растерянно озирается по сторонам, может, даже становится немного похожим на свою кудахтающую мать. но стэн ничего не замечает, поднимает неясный, расфокусированный взгляд выше, к побледневшему лицу. кайл пугается, чувствуя его тяжёлое дыхание. он встречает влажный блеск в темно-голубых глазах напротив и не позволяет себе задержать взгляд, теряется, стоит только слегка покрасневшей ладони приблизиться. стэн слабо ведёт грубыми подушечками пальцев от уха до подбородка, проводит по линии челюсти, едва дотрагиваясь до чужой кожи, заставляя кайла отрывисто вздохнуть. у него пальцы ювелира, грубые, изящные, живые, от них тянет дешёвой выпивкой и домом маккормиков. и вдруг парень рядом со свистом еле слышно противится, морщится, приходя в себя, но стэн марш не обращает внимания ни на сведенные к переносице брови, ни на слабые усилия отталкивающих прочь рук, он продолжает свое занятие, словно дело всей своей жизни, с увлечением художника скользит взглядом по чертам лица, не находя сил остановиться на чем-либо одном: одинаково занимательны и будто созданные каплями йода, выжженые точки-веснушки, и дрожащие, может быть, даже влажные ресницы, и изгибы поджатых, строгих губ, и кудрявые, кровавого оттенка волосы, чудно спадающие на лоб.. кайл уверен, что на улице уже час как загорелись фонари, а где-то в пригороде уже давно вывели скотину на пастбище. но он не может двинуться, застывший подобно безжизненному гипсу. однако все равно подмечает, как почти незаметно шевелятся приоткрытые губы, и ловит почти неслышное, наверное, предназначенное совсем не для его ушей: - красиво… вот дерьмо. стэну хочется врезать. влепить ему самый ужасный в мире подзатыльник. просто повалить вниз и бить до умопомрачения. кайл сжимает кулаки. сколько можно? сколько уже можно? что-то разрывает его изнутри, непонятное что-то заставляет ногти впиваться в кожу ладоней до белесых полумесяцев, оно движет им и управляет телом, когда кайл поднимает руку, замахивается. но стэн резко хватает за локоть, сжимает, и кайл оживает, теряется, сдается, перестает соображать и хоть как-то контролировать ситуацию. он абстрагируется от реальности, чуть ли не падает на пол, неуклюже подхваченный жаркими ладонями, не имея сил встать на внезапно подкосившиеся ноги. все эмоции и ощущения растворяются вместе с ним, обхваченные чужими надежными руками, слезами капают на паркет, горько и едко. он только чувствует, как в уголках глаз собираются тяжелые, словно ртутные, маленькие ядовитые капли. кайл будто в наваждении неловко трясет головой, высоко задирая подбородок, но они остаются на месте, отвратительно-отравляюще цепляются за кожу. стэну кажется, что из кайла сыпятся звезды. завалявшиеся в бесконечных локонах, они падают вниз, разбиваясь на еле заметные сверкающие искры. они были там всегда, с самого детства таились в огненных завитках, до странного похожие на символы с этикеток магазинного пива. такие старательно выводят только на полях школьных тетрадей. они заполняют комнату золотым звоном, рассыпаются грудами серебра на полу, тянутся с потолка шелковыми нитями. стэн снова смотрит на кайла. они - две удаляющиеся галактики. рыжие звезды медленно уплывают от него, созвездия над ними расходятся, распадаются, двоятся в глазах, пропадая в безмолвной темноте ночи. он физически ощущает увеличивающееся расстояние между ними: тело разрывает от боли, он не слышит звук собственного голоса, утонувший в вязком кисельном тумане, теряет из виду чужие угловатые очертания и, вздрогнув в испуге, торопится вслед за удаляющейся фигурой. они сталкиваются носами. глупо и нелепо, но кайл не на шутку задыхается, точно он страдает астмой, а не его идиот-друг. он отпихивает вялое тело от себя, медленно движется назад, к лестнице, но за его предплечья цепко держатся мертвой хваткой, не собираясь отпускать. стэн в который раз промахивается мимо губ, шатаясь, влажно целует куда-то в щеку, повторно обжигая рецепторы кайла запахом перегара, а потом чувствует противно подступающую к горлу тошноту. голова кружится в диком танце, а сам он опасно кренится вперед, качается, путается в практически невыполнимых движениях ног. это привет из далёкого детства, почти забытая проблема: будь она книгой - давно бы погрязла в пыли. тогда почему сейчас он в паническом страхе прижимает ладонь к собственному рту, наклоняясь вперед, ближе к коленями кайла, схватившись за синюю пижамную штанину? кайлу тяжело. он пытается сконцентрироваться на дыхании, прекращает жмуриться. хочется просто исчезнуть, провалиться под землю, стереть все следы своего существования - однако бесформенный мокрый след под глазом льдом жжет кожу. приходится сделать глубокий вдох и медленно-медленно выдыхать, как подсказывали когда-то в больничном буклете: у отца после шестидесяти начались проблемы с сердцем. но стэн не даёт передышек, торопится и тащит его к ванной, кайл тянет его по неприступным ступенькам наверх за собой, сложенного пополам, почти что как телефон-раскладушку. - тише ты, я сейчас тебе помогу, - кайл тихо бормочет другу на ухо, - держись крепче. - спасибо… - мягкий шепот находит где-то глубоко внутри отклик, и сердце странно екает. им двоим в ванной чересчур тесно, и кайлу, зажатому между стеной и стиральной машинкой, приходится упираться в бортик раковины, пока его несчастье стоит на коленях перед унитазом, извергая из себя рвотные массы. он мог бы сказать, что лишился рассудка, стоя под светом мигающей лампочки и пялясь на чужую спину, шею и черные, как смоль, волосы: стэн посеял где-то на улице шапку. возможно, ему даже нравится. ему приятно, что сейчас он лучше венди, он главнее её, на первом месте, что стэн и вправду любит только его. любит. не только когда пьян. кайл будто бы невзначай подходит ближе. - ну как там? - интересуется, хотя все и так кристально ясно. стэн все с такой же периодичностью наклоняется над унитазом, опираясь руками на ободок, сгибается в два раза больше, так, что кайлу становится чутка не по себе. но ему в ответ показывают оттопыренный большой палец, и обстановка разряжается. кайл грустно посмеивается. и пододвигается еще на несколько сантиметров вперёд. его мягкое бедро и чужое, острое плечо соприкасаются, и стэн, даже не успев почувствовать прикосновение, с новой силой рвётся, прокашливается, проклиная весь свет и стараясь не разбудить всю вселенную. это не столько больно, сколько противно, горько и неестественно. если бы он мог сейчас думать, то подумал бы, что кайл однозначно долбоеб. любимый долбоеб, который раскрашивает его щеки во все клубничные оттенки и не только. а сам кайл дышит чуть быстрее и незаметно для всех, включая себя, немножко поднимает кончики губ. но в конце концов, опомнившись, стыдливо смотрит на кафельную стену, хотя сам прекрасно знает: эти уродливые узорчатые вензеля никогда не были интересными. спальня кайла серьёзная и как будто по-официальному строгая: струной вытянулись длинные книжные полки, игнорирующие все законы перспективы. стэн всегда считал, что ему в ней не место, но хозяин комнаты упорно тащил к себе. признаться, он даже немного рад, что ничего не поменялось, что он по прежнему единственный желанный гость. а за окном все так же темно, будто в таинственных глубинах океана. чудится, откроешь форточку - пиши пропало. но ветер одиноко играет с занавеской, а во внутрь под давлением не врываются солёные воды. стэн не понимает, как себя вести в таком далёком мире. он жмется у входа, переминаясь с ноги на ногу, наблюдает, как кайл ставит старенький салатовый тазик рядом с кроватью, «на всякий случай», кладёт блестящий серебром таблеточный блистер на тумбочку около пустого стакана: он хранил их в комнате с самого первого пьяного звонка стэна. утром кому-то несомненно будет стыдно. - извини, чувак, не могу сходить на кухню, - кайл несильно хлопает по чужому плечу и думает, как бы подобрать где-то на лестнице выпавшую из-за чужого уха сигарету. однако он все-таки глядит ясно, пускай и более сосредоточенно и печально, заботливо. стэну приятно одно: испарились морщинки с бледного лба. он не отвечает. да и к чему? отнюдь не важно. молчать вовсе не вредно, по крайней мере, им - понимают все без слов. они одновременно садятся на кровать. стэн сверлит взглядом чужие ступни, словно загипнотизированный, а кайл бережно стаскивает с чужих плеч застиранную куртку, пропахшую куревом. она смотрится инородной и чужой рядом с ними, мешает своим резким запахом, перебивающим аромат увлажнителя воздуха. он, ни капли не задумываясь, скидывает её вниз с кровати. она звенит завалявшейся в кармане мелочью и визгом сломанной несколько недель назад зажигалки. он обязательно забросит ее в стирку утром, чтобы стэн хотя бы несколько дней пах стиральным порошком шейлы брофловски, его домом, чем-то хоть капельку родным и знакомым. - ложись ко мне, - он падает назад, устало потягивается на белоснежных простынях. - а ты не против? - удивлённо глазеют в ответ. - а я хоть когда-то был против? - риторический вопрос. улыбаться не хочется, но губы сами растягиваются чуть ли не до ушей. когда они наконец укладываются на постель, стэн цепляется за его футболку крепко-накрепко, не отпускает, и кайл чувствует, что так и должно быть, что если сейчас он посмеет прикоснуться, сдвинуть чужое запястье хотя бы на миллиметр, то нездорово-жаркая рука покинет нагретое место, она ножом соскользнет на холодные простыни, иллюзорным острием пройдется сквозь грудную клетку, выпуская шестнадцать лет теснившиеся в его теле багровые реки крови. он чувствует: эти раны никогда не заживут. и кайл думает о том, что надо написать стэну утром. он надеется, что он хоть как-то заметит, просто прочитает, банально смахнет сообщение в забитой всякой дрянью строке уведомлений, что оторвется от воскресного вливания в себя непонятно чего. он понимает, что уже не может сглотнуть, что в горле медленно формируется скользкий комок, а капли ядовито текут по щекам, щиплют опухшие глаза, заостренными концами иголок впиваются в слезные мешочки. потому что стэн не ответит. так и наступает тот момент, когда счастье становится невыносимым. но его друг ласково шепчет что-то полусонное, тихо зовёт его по имени, приобнимая и поближе пододвигая чужую голову к себе. реветь так, утыкаясь в горячую шею, несомненно лучше, чем одному. стрелки старенького будильника на тумбочке бегут вперед, пока они лежат, практически не дыша, держась друг за друга, почти не двигаясь. стэн, кажется, давно уже видит седьмой сон, хотя все еще наматывает жёсткие кудри кайла на ослабевшие пальцы. между тем за окнами все продолжает дышать ветер. кайл внезапно осознает, что только они со стэном сейчас не спят в южном парке, что они совершенно одни среди непроходимых гор и бескрайних снежных лавин. такое не умещается ни в один синопсис, не разъясняется на бумаге и не запечатляется фотоаппаратом. он сквозь душу пропускает звуки ночи, звонкий зов поездов железной дороги и протяжный гул машин из тысячи миль от его дома. но стэн, очнувшись, вырывает его из липких лап паники: мягко, воздушно-легко целует в висок. неторопливо высыхают соленые дорожки на лице. у них есть ещё четыре часа до того, как пробудится весь город. до того, как стэн проснётся и опомнится, будет судорожно собирать вещи, извиняясь всеми возможными способами. до того, как все вернется на круги своя, и они снова разойдутся точно и не были никогда знакомы, будто и не было этой ночи. кайл готов закрыть на это глаза, только потому что стэн прижимает его к себе, мерно дышит в макушку, сонно роясь в растрепанных кудрях, потому что сейчас все хорошо. -я люблю тебя.