Отпущения грехов

      Как бы то ни было, Томми никогда не собирался набрасываться на Дрима. Ну, по крайней мере, пока что.

Это не совсем его вина! Просто…

      В камере — Хранилище Пандоры — было слишком тихо. Слишком душно, пресно, жарко и столько других раздражающих вещей. Считать обсидиановые блоки и их аметистовые ущелья больше не весело, когда он сбивается со счета на отметке в пятисотом. Потрескивание, шипение и хлопки лавы могут продолжаться не так долго, прежде чем стать раздражающими или просто противными и вызывать насморк, и они также лишь частично заполняют тишину, эту подавляющую, гнетущую вещь, которую Томми, как оказалось, сразу возненавидел! Это слишком сильно напоминает ему о Дриме и изгнании! Человек, о котором идёт речь, только усугубляет ситуацию, будучи здесь.       Чтобы справиться со всем этим, Томми пытался продолжать говорить о том, о чем мог, но он не мог делать этого вечно. Даже с учётом случайных комментариев от Дрима. К тому же было очень тепло, находясь так близко к лаве на небольшом пространстве. Мальчик… Впрочем, его это больше не особенно волнует — пока старший был далеко от него, с младшим все было хорошо.       Он не может показать слабость сейчас, не тогда, когда масочник так легко манипулировал им.       И всё же, оглядываясь назад, понимаешь, что это молчание – было тем, что начало превращать его эмоции и стресс в бомбу, что сделало его безрассудным и иррациональным. Когда Дрим заговорил о «книге возрождения» и о том, что это повлекло за собой, Томми захотел перестать думать об этом. Потому что, конечно, Дрим не обладал такой большой силой, верно? Несмотря на то, что масочник был администратором, несмотря на то, что старший был равен Техно по силе, он им не был… мпсочник не разрешили по-настоящему сыграть за Прайма, не так ли?

      Томми хотелось перестать думать об этом. Тишина не помогала.

      И это после того, как Томми мог только предполагать, что прошло несколько дней – или, может быть, недель? Месяцев? Лет? Черт, он не знал и никогда не узнает – кошмары вернулись. О последней контрольной комнате, несмотря на то, что он простил Эрета; о фестивале и фейерверках, Таббо и Погтопии, Техно и его Холке, когда он смеялся без конца, о войне и цветах, дыме и воспламенённом динамитом. Багровом, стекающем по его ладоням, когда он смотрел, как Фил убивает Уилбура, который умер с улыбкой, а затем изгнании и Призрачной Буре, и как он привязался к своему обидчику и… Да. Просто… да.       Если бы Дрим не был там, постоянно наблюдая, ожидая чего-то в тишине, камеры после того, как Томми больше не мог говорить, то, возможно, мальчик не был бы так чертовски раздражён.       В любом случае, по крайней мере, одна из этих проблем привела Томми к срыву. На самом деле, и он, и Дрим должны были ожидать этого. Младший всегда был «проблемным ребёнком» для всех, кого он встречал, кроме Таббо и его семьи. Бегал навстречу опасности, когда был моложе, постоянно просил Техно о спарринге, что стало причиной целой Войны дисков и большинства, если не всех, других главных инцидентов в Dream SMP.       Однако мальчик знает, что ему действительно не следовало нажимать на кнопки масочника всё больше и больше, пока мужчина не сорвался с катушек. Он знает о последствиях из первых рук — шрамов на его коже достаточно, чтобы доказать это. И кроме того, он все равно это сделал, потому что Томми больше, чем это, больше, чем старший. Потому что в противном случае младший, возможно, начал бы, блин, сходить с ума. — В конце концов, я выберусь отсюда, — начинает Дрим, его голос слегка хриплый и приглушённый, пока он жуёт картофелину.       Он и Томми разговаривают, стоя посреди камеры — ну, это больше похоже на то, что масочник пытается вывести Томми из себя, а не наоборот. Хотя, как бы ребёнку ни хотелось навсегда держаться подальше от старшего, он должен был когда-нибудь проявить храбрость и заговорить. — Либо ты меня выпустишь, либо… люди будут мертвы. В этом всё и дело, потому что ты поместил меня сюда, поэтому хочешь, чтобы я… — Я в… нет, нет, нет, заткнись. Заткнись, — и снова, чаще всего, Томми не думает, когда говорит. Он провёл рукой по своим светлым волосам, глядя на светящийся камень, расположенный в верхнем углу камеры. — Знаю, почему я здесь. Это… это не хуже, чем изгнание, — мальчишка сухо смеётся. Он задаётся вопросом: стали ли его зубы того же оттенка, что и единственный источник света в их комнате. Задаётся вопросом: почернели ли зубы Дрима и прогнили ли они насквозь? — Это не хуже, чем изгнание, потому что дело в том, что… Что касается изгнания, я думал, у тебя вся власть — думал, ты, блядь, дёргаешь мной, как грёбанной марионеткой, чувак. И хотя здесь тесно, и у меня клаустрофобия, и я ненавижу это… — он понижает голос и осмеливается взглянуть в холодные изумрудные глаза старшего. — Вот в чём дело, Дрим. Вот что я знаю: книга «Возрождение». Это ведь не настоящее, не так ли? — мужчина открывает рот, чтобы заговорить, но ребёнок продолжает настаивать, — потому что всё, что ты делаешь, чтобы я… — Томми… — Заткнись нахрен! Послушай, что я помню из изгнания! Так это то, что ты делаешь — лжёшь мне! — в этот момент парень мог сказать, что масочник в ярости. Он блокирует удар мужчины, хотя и медленнее и слабее, чем обычно. Хорошо то, что удар тоже отставал; когда-то это была мастерски нанесённая атака, теперь он стал немного ошибочным и шатким — и затем ты раскрываешь эту важную вещь в финале, что все эти чёрствые… — Томми переводит дыхание — когда мы спустимся в твою яму, вот что ты мне скажешь. Говоришь мне, что… — поднимая руку вверх, Томми открывает рот, и его голос повышается — «О! Это был я, кто организовал вашу пляжную вечеринку, это был я в синеве общественного дома!». Ты клинический манипулятор — психопат. Так что я знаю — та же рука движется, указывая на Дрима, часть его лица, которую Томми может видеть, совершенно пуста — эта "книга возрождения", о которой ты, зараза, всё время твердишь, это твоя маленькая открытка, которую тебе дал Шлатт. Шлатт был просто чёрствым пьяницей, сумасшедшим, хорошо? Он не был просто каким-то мужчиной, у которого был доступ к этой "книге о всемогущем возрождении"! Так что отвали, чувак. Ты лжёшь. — Ты… Называешь меня лжецом, когда я не лгу, — говорит мужчина, едва скрывая раздражение. — Ты лжёшь! Ты, зараза… — Зачем бы ещё мне… Ю — Зачем Шлатту книга о том, что его забанили на две недели? Почему это дало бы ему возможность… В этом нет никакого смысла, чувак! — Томми дергает себя за волосы — привычку, которую он перенял у Уилбура в Погтопии. — Ты просто лжёшь, не так ли? Это не имеет смысла, что у вас была бы эта книга о возрождении; типа, это не сходится, ясно? Я не… Я искренне думаю, что ты просто снова лжёшь, и на этот раз, блядь, на это не куплюсь, сука.       Дрим начинает говорить снова, и Томми борется с желанием закатить глаза: — Томми, дай мне немного времени! — этот дерьмовый, жалкий человек требует, — я не лгу, ты ведёшь себя неуважительно и раздражающе, ты ведёшь себя как маленькая сучка… — послышался глухой удар.       Когда мужчина сжимает свежего картофеля, как оружие. Он хватает ребёнка за плечо, притягивает его ближе, опускает этот картофель, и, черт возьми, ладно, из всех своих неудач и промахов Томми думает, что эта самая худшая… — Ты говоришь со мной, — ещё один удар – мир размывается, — и ты обвиняешь меня в разных вещах, — ещё один удар – вкус железа наполняет рот парня,— и ты называешь меня лжецом и утверждаешь, что я манипулирую.

«Хорошо-хорошо, Томми, нужно успокоить его, сейчас!»

— Смотри, — говорит Томми. Поднимая руки в знак капитуляции и сплевывая кровь в сторону, — прекрати, блять, бить меня — просто блять дай мне немного картошки, пожалуйста, — всё, что угодно, лишь бы избавиться от вкуса крови. — Нет, я не собираюсь давать тебе никакой картошки, — Дрим раздражённо отвечает, потому что он грёбаный засранец, и он двигается вперёд, глядя парня прямо в глаза, от изумрудно-зелёных до сапфирово-синих. А Томми — самый большой мужчина на свете, так что нет, конечно, он не чувствует грёбаной угрозы. — Я не лгу. Шлатт дал мне книгу о возрождении. Перед смертью он подарил мне книгу «Возрождение». Потому что… он сказал… — Тогда что ж, воскреси его! — требует младший, — приведи его в чувство прямо сейчас! Последовала одна минутная пауза. — Это не так работает, Томми. — Воскреси Шлатта, прямо сейчас. Или ты лжешь, утверждая, что это не так? Если это дерьмо правда работает, то Шлатт вернётся к жизни прямо здесь, и… — Томми! Я не лгу! Зачем мне было бы лгать об этом?! — о, этот грёбаный придурок. — У тебя есть все грёбаные причины лгать! Ты хочешь, блядь, манипулировать мной или ещё каким-нибудь дерьмом, чтобы заставить меня, блядь… — Манипулирую ли я тобой, если всё, что делаю — это говорю правду?!       Тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Если бы Сэм взял маску Дрима, то, возможно, Томми сумел бы лучше разглядеть его.       Возможно, он смог бы предотвратить то, что произошло дальше.       Масочник резко откидывается назад, делая вид, что безразличен, несмотря на напряжённые плечи. (Первый удар.) — Что, — начинает он, — ты думаешь, я хотел бы спасти свою шкуру? Или что-то вроде того, попытаться... — Именно это! — младший резко отвечает, выставляя ногу вперёд. — Ты лжец. Лжец насквозь. И, знаешь ли, несмотря на эту незеритовскую броню и кожу, каждый раз, когда я смотрю на тебя, что я вижу? Я вижу грустного маленького человечка, который не может принять тот факт, что этот сервер слишком сильно обогнал его, и единый проблеск власти в этом мире уже исчез.       Мужчина молчит. (Второй удар.) — Я вижу неуверенного в себе человека, — повторяет Томми. — Грустного маленького человечка. Так что, чёрт возьми, прочь! — Томми, — говорит старший. И главное — парень хочет, чтобы он, блядь, перестал произносить его имя таким тоном, будто… будто его купают в мёде или в какой-нибудь другой чепухе, пытаясь заманить его куда-то. — Твоя жизнь буквально в моих руках. Это выводит тебя из себя, это сводит тебя с ума, это настолько выводит тебя из себя, что я… — Моя жизнь не в твоих руках, Дрим. Я знаю, что ты ничего мне не сделаешь! Потому что книга «возрождение» — это грёбаная поддельная вещь!       Но нет, этот ублюдок продолжает смотреть на него прямо в глаза таким тоном, который кричит, что он широко улыбается. — С таким же успехом я мог бы быть божеством, Томми! Ты не можешь убить меня, а я могу убить тебя! — “С таким же успехом мог бы быть...” — ты что, сам себя не слышишь?! — хмурится тот, — ты что, сам себя не слышишь?! — повторяет он, — ты сам подставляешь свою задницу. И ты, Дрим, одержимый собой...       Нет. Нет. По сути, пока что это самое вежливое, что он позволял себе в этой дерьмовой камере. Книга «Возрождение», возможно, и нереальна, но угроза Дрима убить его определённо реальна. Итак, блондин делает вдох, пальцами ковыряет коросту на руке, его разум сосредотачивается на боли. — Дрим... — прежде чем он успевает что-либо сказать, старший наклоняется, блеск его глаз, видимый сквозь маску, немного безумный. — Что это значит, Томми? — спрашивает он, игнорируя всё, что сказал младший за последние десять минут, — если ты не можешь убить меня, делает ли это меня каким-то божеством? Делает ли это... — Заткнись нахуй, — Томми проглатывает свой страх, — нет, Дрим, это просто делает меня сильнее тебя.       А потом мужчина снова швыряет в него окровавленную картошку, которую держит в руках, и всё вокруг звенит. Но ребёнок смотрит в эту грёбаную улыбающуюся маску, решает послать всё к чёрту и направляет свою боль в последний блеф. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, если бы захотел! — казалось, мир затаил дыхание. И затем в глазах Дрима появились морщины. — Хорошо, — согласился он. Беспечно. Отчаянно. (Третий удар.) — Но ты этого не сделаешь, — рискнул Томми, хотя думал, что у него может пойти кровь из носа, — я не стану. Ты ведь знаешь, почему я не стану? Потому что я покидаю эту тюрьму, и... Он выйдет отсюда, из этого ада.       Дрим поражён. Он опрокидывает Томми с удивительной силой: голова младшего ударяется о обсидианный пол, и звук отдаётся эхом. О, неужели старший лишь и ждал, чтобы сделать это? Но прежде чем ребёнок успевает заговорить, прежде чем он может закричать, раздаётся ещё один удар. Снова, снова, снова — на груди, а затем на руке, до ключицы. Всё, что видит Томми, — это звёзды. — Прекрати это! — кричит блондин, плачет, визжит, корчится в агонии. Слёзы текут по его лицу и смешиваются с кровью. Конечности яростно дергаются, руки цепляются за пространство над собой, пытаясь за что-нибудь ухватиться, пытаясь отбросить мужчину прочь. — Прекрати это! Прекрати это! ПРЕКРАТИ ЭТО!!!       На мгновение, в прояснении среди размытого — Дрим склоняется над ним. Один зелёный глаз светится под булавочными уколами его улыбающейся маски. Лава создаёт вокруг него закатное сияние; он становится похожим на дьявола.       Странно милосердный, потому что в тот же миг заградительный огонь прекращается. И во время этой передышки думает младший. Даже если старший сейчас прекратит, то Томми сомневается, что продержится больше часа! В конце концов, здесь нет ни бинтов, ни зелий, и он чувствует кровь в горле. Пробитое лёгкое и, по крайней мере, несколько сломанных костей. Масочник не будет лечить его, а если и будет — то хорошо. Когда-то ребёнок был почти на равных, теперь он слабее, а Дрим не из тех, кто щедр.       Томми умрёт в любом случае.       С таким же успехом он мог бы уйти на своих условиях, даже если убивает его заклятый враг. Поэтому говорит: — Посмотри на меня, прямо сейчас, — и мужчина так и делает, — я не думаю, что эта книга о возрождении реальна. Шлатт, блядь, мёртв. Я видел его могилу, и это реально — его труп там. Но несмотря ни на что: если умру, если меня оживят и я выживу, если ты остановишься и позволишь мне истечь кровью до смерти — ты застрянешь здесь навсегда.       Он закрывает глаза, чувствует кровь во рту и картошку, попавшую ему в глаз.

ОШИБКА СЕРВЕРА

      Это тонкая вещь, но ощутимая повсюду. Это похоже на электрический разряд, или на вибрацию от раскалывающихся тектонических плит, или на животных, движущихся так, словно они — анимация, а все промежуточные кадры были украдены. Огни моргают: одни забывают, другие помнят. В пустоте, в которой он плывёт, Томми слышит жалкие крики эндерменов, которые понимают, будто что-то не так. Близко, но так далеко. Единственная причина, по которой он знает, что существа — эндермены, потому что Ранбу тоже так плачет, когда его обжигают собственные слёзы.       И Томми, несмотря на то, что он находится между жизнью и смертью, по ощущению — сильнее всего. Несмотря на то, что едва сохраняет сознание. Такое странное чувство, будто застрял посреди телепортации. Словно его трясут в банке. Это похоже на перегрузку ощущениями. Как смерть и возрождение одновременно.       (Если бы он мог открыть глаза, то увидел бы, что могло лишь быть. Жёлтые розы, украшающие лицо, слишком бледное в разгар войны. Смесь гибридов, живущих вместе как одно целое, покинутый мир. Таймер, сигнализирующий о неизбежном завершении работы сервера. Видео, средства массовой информации и восхождение к славе.)       Есть руки — мягкие и тёплые, ласкающие его тело. Шаги постукивают по чему-то, напоминающее стекло, — успокаивающий ритм, который умиротворяет ребёнка. Он дрожит. Запоздалое осознание того, что он не знает причин. Раз, два, три, четыре, пауза. — С тобой всё будет в порядке, Томми. Раз, два, три, четыре, пауза. — С тобой всё будет в порядке. Раз, два, три, четыре, пауза.       Смена обстановки, и Томми чувствует себя так, словно он прошёл сквозь холодный занавес. Он вздрагивает. — Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — успокаивает голос, — мы… ты почти на месте, — понизив тон, голос бормочет. — Я убью Дрима, этого злоупотребляющего властью ублюдка.

Угроза. Обещание.

Раз, два, три, четыре, пауза. — С тобой всё будет в порядке. Далеко-далеко от этой адской дыры. Раз, два, три, четыре, пауза. — Тебе повезло, что ты мне нравишься. Я собираюсь оказаться по уши в дерьме из-за этого. Раз, два, три, четыре, пауза. — Ты не можешь меня видеть, — это был не вопрос, — и это прекрасно.       Десять капель жидкости смачивают его кожу, но сам Томми не мокрый. Они жгут в его правой глазнице, видение: золото, золото, золото, горящее под его веками. Палец проводит по его голове. — Прощай. . . . Томми открывает глаза на белые облака и голубое небо.