Искушение тьмы

      Что действительно важно в жизни? Сила, конечно же. Власть. Способность заставить мир склониться перед твоей волей, а не пресмыкаться самому перед чужими прихотями.              Волдеморт перебирал между пальцами старинную испанскую монету — недавний трофей с аукциона в Мадриде, где он принимал решение о судьбе одного коллекционера древностей. Металл был теплым от прикосновений, гладким от времени и тысяч рук, что касались его на протяжении веков. Он и сам прожил достаточно, чтобы понять простую истину: либо ты стоишь на вершине пирамиды, либо тебя раздавят те, кто на ней находится. Выбор был очевиден еще в детском доме, когда маленький Том Реддл впервые заставил других детей подчиниться. Тогда это было инстинктом выживания. Теперь — философией существования. И все же время имело свойство добавлять новые оттенки даже к самым незыблемым истинам.              Но что толку от силы, если демонстрировать ее можно лишь перед жалкими людишками? Волдеморт сжал монету в кулаке, чувствуя, как края впиваются в кожу. Где удовольствие властвовать над теми, кто дрожит от одного твоего взгляда? Над Пожирателями, которые пресмыкаются из страха, а не из искреннего восхищения? Макнейр кланяется, потому что боится стать кормом для своих же гиппогрифов. Малфой льстит, опасаясь за свой статус. Белла… ну, с Беллой все сложнее, но и она скорее поклоняется разрушительной мощи, чем самому человеку.              Нет, хотелось чего-то большего. Кого-то, кто посмотрит не снизу вверх с ужасом в глазах, а прямо — и осознает все величие, всю мощь. Кто выберет быть рядом не по принуждению, а по собственной воле. Не из-за Империуса или угроз, а потому что разделяет идеалы. Потому что видит красоту в том, что он создает из хаоса этого мира.              Смешно. Еще год назад он бы презрительно фыркнул на подобные мысли. Близкие? Он, Лорд Волдеморт? Тот, кто превзошел смерть и человеческие слабости?              И все же…              Если у него есть вечность — а она у него есть, — то нужны и те, кто эту вечность разделит. Сподвижники, в чьей преданности не придется сомневаться каждую секунду. Люди, которые примут его любым — триумфатором или потерпевшим временную неудачу, в минуты ярости или холодного расчета. В конце концов, даже боги нуждались в храмах и молитвах простых смертных — не из тщеславия, а из понимания того, что величие не имеет смысла без тех, кто способен его оценить.              Например, она.              Волдеморт разжал кулак. Монета лежала на ладони, и лунный свет играл на ее потемневшей поверхности, превращая древние символы в живые тени. Одно имя всплыло в сознании само собой, нашло дорогу сквозь все его ментальные барьеры. Гермиона. Загадочная девчонка-авантюристка, которая явилась из ниоткуда и за считанные месяцы сумела… что? Очаровать его?              Он усмехнулся этой мысли. Лорда Волдеморта не очаровывают. Его впечатляют. Изредка. И еще реже — заинтриговывают настолько, чтобы он позволил себе размышления о вечности в чьей-то компании. Но факт оставался фактом: она умудрилась занять место в его мыслях, которое обычно принадлежало только планам завоевания мира.              Хватит философствовать. Волдеморт убрал монету в карман и взглянул вниз, туда, где раскинулись владения испанского поместья. Ветер трепал края черной мантии, но благодаря наложенным чарам никто не мог заметить его присутствие на крыше. Даже она.              Он всматривался в маленькую фигурку, что двигалась между кустами живой изгороди, образующими замысловатый лабиринт. Лунный свет серебрил верхние грани зеленых стен, и Гермиона казалась крошечной среди всей этой геометрии. Но двигалась она уверенно, словно знала каждый поворот. А может, и правда знала — она любила готовиться ко всем неожиданностям заранее.              Вот она дошла до центральной части — небольшой круглой поляны, где стояла статуя какой-то позабытой греческой богини. Персефона, если память не изменяла, с классически безмятежным лицом и складками туники, застывшими в мраморе. Рядом журчал скромный фонтан, отбрасывая блики на каменные скамейки, украшенные резьбой в виде виноградных лоз. Гермиона остановилась, огляделась по сторонам, проверяя, что никого нет.              Взмах палочки — и статуя рухнула от прицельного заклятия. Античная Персефона рассыпалась на куски, обломки мрамора покатились по траве с глухим стуком. Еще одно движение, и они испарились, оставив только пустой пьедестал. Волдеморт приподнял бровь. Интересно. Разрушать произведения искусства ради собственного удобства — это уже было что-то.              Гермиона забралась на постамент, расправила складки своего вечернего платья-туники темно-синего шелка — и замерла. Новый взмах палочки — и кожа начала сереть, приобретая мраморный оттенок, ткань струилась наплывами камня, пока она не превратилась в изваяние целиком.              Волдеморт усмехнулся. Впрочем, Гермиона выглядела куда лучше оригинала — настоящее произведение искусства. Линии лица, изгиб шеи, даже складки платья смотрелись естественно и изящно. Древние греки позавидовали бы такому мастерству. Он с одобрением отметил этот небанальный ход. Гермиона всегда привлекала его именно своей оригинальностью, способностью находить нестандартные решения там, где другие топтались на месте.              Как быстро взявшаяся из ниоткуда девчонка-аферистка сумела его заинтриговать? Притворилась дочерью Селвина, а старый дурак и рад был «находке» — наконец-то женщина в его холостяцкой берлоге, ей можно сбагрить маленького сына. Волдеморт мог бы разоблачить обман в любой момент, но зачем? Главное — довольные слуги, а как они добиваются довольства — их личное дело.              Но потом… Волдеморт прищурился, вглядываясь в застывшую фигуру внизу. Потом начались ее отчаянные выходки, страстное желание острых ощущений, готовность идти на риск ради дела — или же адреналина? Погони, преследования, сложные задания — она бросалась в них с головой, будто жизнь без опасности теряла всякий смысл. И это что-то пробудило в нем, что-то давно спавшее. Узнавание себя в другом человеке.              Она так старалась показать себя, получить признание любыми путями, что он невольно увидел в ней себя в молодости. Ту же жгучую амбициозность, тот же голод по большему, чем может предложить обычная жизнь. Тот же холодный расчет, скрытый под маской очарования.              Было ли это представление рассчитано специально, чтобы привлечь его внимание? Волдеморт склонялся к мысли, что нет. Слишком уж натурально выглядели ее метания и сомнения. Ведь как только он проявил к ней недвусмысленный интерес, она неподдельно испугалась. Тут же попыталась дать задний ход, замялась, начала избегать его взгляда, словно школьница, впервые столкнувшаяся с чем-то большим.              Однако — Волдеморт усмехнулся шире — все же не смогла до конца бороться с искушением. В ее глазах он видел ту же тягу к опасности, что когда-то жгла и его самого. А это делало игру только интереснее.              Движение у входа в лабиринт привлекло его внимание. Две фигуры — Теодор и Белла. Она тащила его за руку, явно торопясь уединиться вдали от остальных гостей приема, а он позволял себя вести с видом человека, который прекрасно знает, чем все это закончится. В его неторопливой походке читалась уверенность большого неспешного кота, добыча у которого уже в когтях.              Волдеморт почувствовал легкое раздражение. Два его лучших сподвижника, и вот — отвлекаются от действительно важных целей на свои личные отношения. Неужели нельзя было найти более подходящее время и место для романтических порывов? Хотя, с другой стороны, именно эта человечность делала их ценными — полностью лишенные эмоций люди превращались в безликих исполнителей, а ему нужны были думающие союзники.              Белла вела Теодора по поворотам лабиринта, изредка оглядываясь через плечо. Шелк ее черного платья цеплялся за живую изгородь, но ее это ни капли не беспокоило. Ее смех доносился даже сюда, на крышу — звонкий, немного истеричный. Теодор шел за ней с невозмутимым выражением лица, но Волдеморт видел напряжение в его плечах. Фишер всегда был собран.              Вот они добрались до центральной части лабиринта, где застыла Гермиона в своем каменном обличье. Белла тут же принялась целовать Теодора, прижимаясь к нему всем телом с жадностью женщины, которая слишком долго ждала этого момента. Тот ответил, обхватив ее за талию сильными руками, и на секунду его обычная маска невозмутимости дала трещину.              За поцелуями они перемещались ближе к пьедесталу, словно статуя их магнетически притягивала. Волдеморт в предвкушении усмехнулся. Белла отступила на шаг, игриво потянула Теодора за собой, и он прижал ее спиной к каменной Гермионе. Его руки скользнули по изгибам ее фигуры, а она откинула голову назад…              Визг достиг даже ушей Волдеморта, несмотря на высоту.              Мрамор с Гермионы облетел крупными кусками, словно яичная скорлупа. Серые осколки посыпались дождем, один из них угодил Белле прямо в декольте. Она материализовалась в полный рост — взъерошенная, с горящими от ярости глазами, светлые волосы растрепались и упали на плечи. Не хуже фурии набросилась на незадачливых любовников.              Волдеморт наложил на себя заклятие усиления слуха и зрения. Эта чудесная мелодия конфликта заслуживала того, чтобы ее послушать во всех подробностях.              — Идиоты! — ее голос звенел от возмущения. — Неужели нельзя было найти другое место для ваших… развлечений? Весь особняк к вашим услугам, но нет — давайте устроим свидание прямо на мне!              Белла отскочила от Теодора, округлив глаза от удивления. Тот обернулся к Гермионе с абсолютно спокойным лицом, словно появление разгневанной девушки из статуи было самым обычным делом. Только легкое подрагивание губ выдавало его внутреннее напряжение.              — Извини, — сказал он невозмутимо, поправляя манжеты рубашки. — Мы не знали, что место занято. Хотя, признаться, твоя маскировка была безупречна. Я даже не заподозрил подмены.              — Занято? — Гермиона размахивала палочкой. — Это не место занято, это… это просто неприлично! У вас что, совсем нет чувства такта?              — Ой, дорогая, — протянула Белла, — ты говоришь о такте? Ты же притворилась статуей, чтобы подсматривать!              — Я не подсматривала! — взвилась Гермиона. — Я пыталась сделать дело, за которым и вас сюда послали!              Поток света вырвался из кончика ее палочки — злобное, шипящее заклятие. Теодор исчез и тут же появился у нее за спиной. Волдеморт одобрительно кивнул — защитное кольцо сработало безупречно. Видимо, проклятие было настолько зловредным, что артефакт счел его за угрозу жизни и остановил момент, позволив своему владельцу перейти в безопасное место.              Белла захохотала, закинув голову назад.              — О, Гермиона! Какая ты забавная, когда злишься! Прямо как разъяренная кошка. Тео, может, не будем ее больше дразнить? А то она еще что-нибудь взорвет.              Волдеморт с удовольствием наблюдал за этой сценкой. Его забавляло, как Гермиона ревновала к Теодору Фишеру. Что тому доставались самые сложные задания, что его мнение Волдеморт выслушивал с большим вниманием. Она и Фишер постоянно цеплялись друг к другу, спорили и препирались, как старые супруги. Но Волдеморт видел, что под этим внешним антагонизмом скрывались взаимное уважение и… да, привязанность. Они понимали друг друга без слов, дополняли в работе, и это его одновременно радовало и слегка настораживало.              Наверное, только столь похожие друг на друга личности и могли сойтись так быстро. Фишер с его аналитическим умом, расчетливый и хладнокровный, с язвительным языком. И Гермиона, которая могла бы поспорить с ним за первое место по всем этим качествам. Два льва, которые признали в друг друге равных.              На поляне внезапно появился новый участник — невысокий смуглый мужчина в измятом костюме. Диего Эскобар, чиновник из министерства магии Испании. Его черные волосы были зачесаны назад с помощью бриолина, но пот уже проступил на лбу, нарушая идеальную укладку. В руках у него был тот самый конверт, который он договорился продать в центре лабиринта за кругленькую сумму — достаточную, чтобы купить дом на побережье и больше никогда не работать.              Немая пауза повисла в воздухе. Эскобар замер, как кролик перед удавами, глядя на троицу у фонтана. Гермиона все еще держала палочку наготове, магическая энергия светилась вокруг нее алым ореолом. Теодор стоял за ее спиной с невозмутимым видом, но его рука незаметно легла на древко палочки под пиджаком. А Белла прикрывала рот ладонью, сдерживая новый приступ смеха.              — Mierda, — тихо выдохнул испанец.              Потом рванул обратно в лабиринт.              — Хватай его! — крикнула Гермиона, но Теодор уже исчез — кинулся в проход следом за беглецом.              Белла выхватила палочку и принялась прожигать кусты живой изгороди, чтобы идти напрямик. Языки пламени лизали зелень, оставляя за собой дымящиеся отверстия. Запахло горелым и перегретой листвой.              Волдеморт с интересом смотрел, что будет делать Гермиона. По всем канонам логики следовало присоединиться к погоне — испанец знал это поместье хуже них, долго он не продержится. Но она просто стояла на месте, закинув голову назад, и смотрела в звездное небо. На лице читалась глубокая сосредоточенность.              «Давай же, девочка, — мысленно подбодрил ее Волдеморт. — Покажи, на что способна».              Гермиона закрыла глаза. Воздух вокруг нее начал темнеть, собираясь в плотные завихрения. На месте, где только что была девушка, взметнулся столб черного дыма.              Волдеморт невольно наклонился вперед, не отрывая взгляда от происходящего. В груди что-то дрогнуло от гордости. Дымная субстанция взмыла высоко над живой изгородью, обогнула лабиринт и устремилась к выходу.              Эскобар как раз выбежал из зеленого плена, с ужасом оглядываясь через плечо. Пот заливал ему глаза, пиджак порвался о ветки, а дыхание сбилось от бега. Черный дым сгустился прямо перед ним, и Гермиона материализовалась точно на его пути. Появление было настолько внезапным, что испанец даже не успел затормозить. Одно плавное движение — и конверт перешел из рук Эскобара в ее. Тот даже не успел начать сопротивляться, только таращился на нее.              — Gracias, — усмехнулась она, склонив голову в издевательском поклоне, и снова растворилась в дыму.              Теодор и Белла выскочили из лабиринта как раз вовремя, чтобы увидеть, как их цель в панике мечется по поляне с пустыми руками. Теодор схватил испанца за воротник, встряхнул его. Эскобар болтался в его руках, как тряпичная кукла.              — Где конверт? — голос был спокоен, но в нем слышались стальные нотки.              — Я… она… дьяволица! — залепетал Эскобар, тыча пальцем в воздух. — Она исчезла! Como el humo! Это не человек, это… это демон!              Белла расхохоталась еще громче.              — Бедняжка Диего! Испугался нашей маленькой колдуньи? Она же такая милая и безобидная!              — Безобидная? — взвизгнул испанец. — Она превратилась в дым! В дым, вы понимаете? Люди так не делают!              Волдеморт откинулся назад, удовлетворенный увиденным. Гермиона наконец-то перестала бояться использовать свои истинные способности. Полет в виде дыма — это было уже не просто умение, а настоящее искусство. Мало кто мог трансформироваться так элегантно и быстро. Кроме него, конечно.              В следующую секунду черный дым сгустился рядом с ним на крыше. Гермиона материализовалась в нескольких шагах от него, слегка покачнувшись — трансформация все еще давалась ей с усилием. Дыхание было частым, но в глазах горел триумф.              Волдеморт снял скрывающие чары, позволив себе стать видимым. Она посмотрела на него без малейшего удивления — давно догадалась, что он наблюдает. В ее глазах мелькнуло удовлетворение: она была рада, что он видел ее маленький триумф.              Внизу Теодор и Белла все еще трясли растерянного Эскобара, пытаясь выяснить, куда подевался конверт. Испанец размахивал руками, что-то объяснял на смеси английского и родного языка, время от времени крестился. Белла хохотала, Теодор хмурился, явно раздраженный тем, что упустил добычу.              Гермиона протянула конверт Волдеморту. Он взял его, намеренно позволив их пальцам соприкоснуться, ощущая тепло ее кожи, и небрежно подержал в руке, не спеша открывать. Конверт был обычным, ничем не примечательным.              — У тебя все лучше и лучше получается летать, — заметил он, оглядывая ее с головы до ног с откровенным одобрением.              Вечернее платье слегка помялось от трансформаций, несколько светлых прядей выбились из прически и теперь обрамляли лицо мягкими волнами. На щеках играл легкий румянец от погони. Она выглядела… живой. Взъерошенной и довольной собой, и в этой естественности было что-то притягательное.              — У меня хороший учитель, — ответила Гермиона, и в ее голосе прозвучала нота, которая заставила что-то сжаться у него в груди. Не благодарность, не угодничество — просто констатация факта, окрашенная теплотой.              Волдеморт шагнул ближе и поправил съехавшую лямку ее платья. Его пальцы задержались на обнаженном плече, ощущая гладкость кожи и легкую дрожь, пробежавшую по ней.              — Ты выглядела лучше, чем оригинальная статуя, — сказал он тихо, не убирая руки.              Гермиона придвинулась ближе, и он почувствовал знакомый аромат ее духов — что-то легкое, с нотками жасмина и цитруса. Он видел эту темную тягу в ее глазах — желание, с которым она больше не боролась. Недели сопротивления, попытки держать дистанцию, избегать его взгляда — и насколько приятно было смотреть на то, как она сдалась. Или, может быть, наконец-то позволила себе то, чего хотела с самого начала.              — А ты хорошо разбираешься в статуях? — спросила она, и в голосе прозвучала та самая нота игры, которая всегда его цепляла.              — Я коллекционирую прекрасное, — ответил он, проводя большим пальцем по ее ключице. — И знаю, когда передо мной настоящий шедевр.              Она потянулась к нему, и он наклонился навстречу. Их губы встретились — жадно, страстно. В этом поцелуе было все: и месяцы взаимного притяжения, и игра в кошки-мышки, и вырванная под угрозой смерти клятва, и что-то более глубокое, чего он не хотел называть. Его свободная рука скользнула к ее затылку, пальцы зарылись в волосы, рассыпая остатки вечерней прически. Она вздохнула ему в губы, прижалась ближе.              У него были десятки женщин — покорные, испуганные, жаждущие власти или защиты. Те, кто дарил себя из расчета, те, кто не смел отказать, те, кто видел в близости с ним путь к могуществу. Но поцелуи только одной заставляли сердце биться чаще, пульс ускоряться, а горячую кровь стучать в висках. Только она могла вот так — одним прикосновением — заставить его забыть обо всем остальном.              Конверт выскользнул из его пальцев и упал с крыши. Листы разлетелись по ветру, как белые птицы в ночи, кружась в лунном свете.              Теодор и Белла внизу задрали головы в удивлении, потом кинулись ловить документы, мечущиеся по поляне. Белла хохотала, подпрыгивая за бумажками в своем вечернем платье, а Теодор методично собирал листы с деловой сосредоточенностью.              Гермиона оторвалась от поцелуя, посмотрела вниз.              — Черт! — В ее голосе звучала паника. — Документы!              Она дернулась в том направлении. Волдеморт удержал ее за руку, усмехаясь.              — Это фальшивка.              Она нахмурилась, не понимая.              — И ты об этом знал? — в ее голосе прозвучало возмущение. — Тогда зачем это все? Зачем заставлять нас носиться по лабиринту, как идиотов?              Волдеморт достал из внутреннего кармана мантии другой конверт — точно такой же, но с настоящими документами. Показал ей и убрал обратно, наслаждаясь выражением ее лица.              — Я подменил его еще до того, как наш испанский друг вышел из бального зала, — объяснил он с довольной усмешкой. — Пока он флиртовал с женой французского посла и хвастался своими связями в министерстве. Но не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за моими лучшими людьми в деле.              — Ты… — Гермиона зло ударила его ладонями в плечи, но он перехватил ее запястья и притянул к себе.              — Я хотел убедиться, что вы действительно так хороши, как я думаю, — закончил он за нее.              Она смотрела на него, и в ее взгляде читалось понимание. Понимание того, что происходит между ними что-то большее, чем просто игра или притяжение.              — И что же ты увидел? — спросила она тихо.              — То, что хотел увидеть, — ответил он и заткнул ее новым поцелуем.              Они стояли на самом краю крыши, и под ними расстилался не обрыв, а весь мир — бескрайний, полный возможностей, принадлежащий им.