Дьявольское отродье

— Если ты бессмертен, то спешить некуда. Можно наслаждаться размышлениями, длине которых позавидовала бы любая человеческая жизнь. Можно познавать мир во всех красках и проявлениях, побывать в каждом его уголке... Эту мысль Левиафан услышал краем уха в никому неизвестной провинции, около подкошенного временем домика. Разговор шел между женщиной и мужчиной, обернутых в лохмотья и пьющих чай на заросшей паутиной веранде.  Тогда ему показался забавным тот факт, что о вечной жизни размышляли низшие из представителей человеческого сообщества. И только со временем он понял, что среди людей единицы задумываются о том, каково на самом деле бессмертие. А те, кто решается завести об этом разговор, не имеют в своих доводах ничего общего с реальностью. Бессмертие для них выглядит как благодать, бесконечная жизнь приравнивается бесконечному удовольствию, отсутствию каких-либо трагедий и душевных страданий. Ты не способен умереть — значит, ты счастлив. Левиафан обратил взгляд на старуху, ожидающую его ответа. Его жизнь, на которую молятся смертные, давно погрязла во мраке. С самого рождения, если говорить точнее. Отец, некогда бывший одной из самых влиятельных фигур бессмертного мира, склонился к греху и исчез из жизни Левиафана, когда тому было около шести человеческих лет, а в Раю, где приютили несчастного сироту, никому не было дела до того, что творилось в его голове. Если на Левиафана и обращали внимание, то только с позиции второго шанса для его семейства. Детство прошло за книжками и поклонениями Ему. Левиафан, запертый в вычурном дворце, не знал ни дружбы, ни хотя бы знакомств со сверстниками. Окружавшие его существа были намного старше, молчаливы и безэмоциональны. Они смотрели сквозь ребенка своими пустыми белесыми глазами, но он чувствовал, что его ненавидели и презирали. "Почему? Что я им сделал?" — вопросы, на которые никто так и не удосужился дать ответ. Спустя долгие годы одиночества стало ясно, что виной всеобщей нелюбви к Левиафану была единственная причина, никак от него не зависящая ― его происхождение. Райские обитатели считали непозволительным, что среди них в белых одеждах бродит настоящее дьявольское отродье, сын падшего и дьяволицы. Возможно, если бы не Его строгий указ на неприкосновенность Левиафана, он так бы и не дожил до зрелых лет. Предоставленный себе, он часто задумывался о своём коротком прошлом, в котором слово семья имело приятное, дорогое сердцу значение. Родители в памяти Левиафана выглядели как две высокие, яркие фигуры, облаченные в черные одежды. Красоте матери могла позавидовать любая из райских девиц, а лица отца он никак не мог вспомнить. Воспоминанием порой всплывали лишь так похожие на его собственные отцовские серые, горящие пламенем глаза, мимолетный взгляд которых мог повергнуть любое существо в ужас. Их жизнь была похожа на игру в прятки от всего мира: они нигде не задерживались на долгое время и всегда искали самые отдаленные и необитаемые места, чаще всего скрываясь среди диких людских племен. Левиафан с детства узнал о чувстве страха, которое не удавалось согнать даже прижавшись к сердцу матери. Он никогда не чувствовал себя в безопасности, однако ничто не могло сравниться с днем, когда родители бесследно пропали из его жизни. Левиафан проснулся на заледеневшей скале совсем один, обернутый лишь в тонкую материнскую вуаль. Снег хлопьями оседал на голову и ресницы, ледяной ветер обжигал щеки, пока Левиафан не мог пошевелиться, смотря в снежную мглу широко распахнутыми от страха глазами. Холод, ужас и отчаяние — в его жизни с тех пор не было более сильного воспоминания. Похожее на бесконечный кошмар, оно продолжало возвращаться в длинные зимние ночи. Подслушав перешептывания ангелов, Левиафан смог узнать о родителях лишь то, что причиной их исчезновения служил проступок перед Ним. Мать с отцом сотворили нечто страшное и непозволительное, вот только в силу своего возраста Левиафан никак не мог понять, что же плохого было в их любви. Любая последующая попытка выведать у ангелов правду заканчивалась упором в презрительное молчание, иногда ― доносам Ему и наказанием за излишнее любопытство. В Раю никто не хотел, чтобы чудовище предавалось размышлениям. Зверь должен был стать солдатом, знающим два правила: подчиняйся и молчи. Левиафану пришлось усвоить их со скрежетом и ненавистью, как пришлось перестать открыто выискивать правду. Он усыпил бдительность Райских обитателей, надолго скрывшись за маской безмолвного угрюмого раба. Поэтому, его бегство с небес было одним из самых неожиданных и шокирующих событий, вызвавших огромный общественный резонанс.  Не стоит говорить о том, насколько был подорван Его авторитет. Молчавшие веками резко встали в оппозицию, высказываясь о хилости той власти, что не смогла прогнуть под себя и удержать столь могущественного и неуправляемого зверя. Каждый из тех, кто прежде провожал Левиафана ненавистными взглядами, поторопился скрыться там, где чудовище не смогло бы добраться до них. Страх охватил ангелов и демонов, заставляя два противостоящих царства на время объединиться против общего врага.  Мир совершенно не был готов к тому, что плод союза чудовищного морского змея и Махаллат ― одной из жен Люцифера, сможет выбраться куда-то за пределы Его дворца. Конечно же, все они ожидали праведного возмездия и готовились к нему. Никто не верил, что Ему удастся укротить монстра. И Он в самом деле не стал предпринимать попыток отыскать и уничтожить Левиафана, сделав вид, что не заметил его отсутствия и всеобщей паники. Словно ждал, когда тот сам явится, чтобы поквитаться за старое. Или знал что-то, о чем не догадывались остальные... Левиафан же, на зло всем, выбрал исчезнуть. Ненависть, заглушавшая в нём всё остальное годами, так и не смогла перерасти в жажду мести. Он ненавидел всех одинаково: родителей, бросивших его, Его за самоуверенную попытку вырастить из чудовища верного щенка, Его прихвостней, косившихся на Левиафана с детства презрительными взглядами. Ненавидел, но понимал, что выступить против всего мира невозможно. К тому же он осознавал, что проблема не в мире, а в нем ― существе, которое не должно было рождаться на свет.  О многом, что скрывалось от Левиафана всю его жизнь, он узнал от своей единственной собеседницы, общавшейся с ним без снисходительности и даже с некоторой симпатией. Смерти было абсолютно плевать, какими чудовищами были его родители и кем был он сам. Для неё были равны все существа, независимо от их грехов и благодеяний. От Смерти он и узнал, в чем на самом деле была повинна его семья. По Его плану, Левиафан старший был создан как тварь, лишенная пары. Бессмертный и одинокий морской змей существовал только для того, чтобы устрашать всех, кто выступал против Него. Всё было канонично до того момента, пока отец не встретил Махаллат, соблазнившую его. Смерть не знала, каким способом ей удалось обойти бесплодие Левиафана, но их неправильный союз привел к рождению ребёнка, обладающего огромной силой. Родители совершили грех, который не мог вообразить даже Он, когда создавал свой мир. Рожденное из чрева дьяволицы дитя не было принято даже в Аду, ополчившемуся на любовников не меньше Рая. В конце концов, каратели настигли их, отправив в Коцит и лишив памяти и сил.  В этой истории было логично всё, кроме того, что плод греховной любви всё ещё был жив... — Думаешь, стоит ли жизнь простого смертного твоей собственной? Её скрипучий голос вырвал Левиафана из размышлений, заставляя слегка вздрогнуть. Смерть тихо усмехнулась, с их первой встречи он совершенно не изменился и проводил слишком много времени в своей голове. — Моя жизнь не стоит ничего, — произнес он, ничуть не лукавя. — Может, хоть сгину достойно. Старуха улыбнулась беззубым ртом, и лишь в её блеклый глазах неуловимо проблеснула грусть. Может, для всего мира Левиафан и был чудовищным монстром, плодом разврата и греха, но не для неё. Никто не хотел углубляться в его суть, а ей довелось провести с ним не один задушевный разговор. Перед ней сидел не зверь, а некогда обыкновенный мальчик, которому Он уготовил особо трудный путь. Она протянула ему костлявую руку, искренне надеясь, что когда-то сможет увидеть его снова.

***

Первым, что он услышал, был плач — пронзительный и горький. Плакали женщины, мужчины, даже дети, их рыдания сливались в непрерывный гул, исходивший спереди. Эрен шел по охваченному дымкой коридору, понимая, что совсем скоро достигнет его обратной стороны. Это не пугало, обилие чувств и страданий обессилили его, заставив смотреть на всё равнодушно. Сейчас казалось, что события, произошедшие совсем недавно, были очень далеки от Эрена. Он почти не помнил, как встретил Ханджи и разговаривал с настоящим демоном. Все это осталось где-то в прошлом, будто с того момента минул не один десяток лет. Вместо размышлений о его посмертных приключениях, голова была заполнена мыслями о жизни, затрагивая даже самые первые детские воспоминания. Еще шаг, и туманная дорога под ногами сменилась твердой почвой. Эрен обернулся, наблюдая, как кольцо из огней сжалось в одну точку и растворилось в воздухе. Он огляделся вокруг, обнаружив себя в густом, так похожим на Шварцвальд, лесу. Не веря собственным глазам, Эрен подошел к одному из высоких изогнутых по-змеиному деревьев, проведя рукой по его коре. Шершавая, горячая, она ощущалась чем-то нереальным, почти живым. Ностальгия захлестнула его, проецируя в голове картины навсегда ушедших дней. Он только сейчас начал осознавать, что всё безвозвратно утеряно. Остались только воспоминания, которые со временем тоже угаснут, оставив после себя лишь горечь. Склонившись к дереву, он зажмурился, сдерживая предательски подступающие слёзы. Если бы существовала возможность вернуться назад, то Эрен несомненно отрёкся от своих атеистических идей. Он уверовал бы во все, что прикажут, и каждое воскресенье ходил бы в церковь, молился и жил по заповедям. Но... для переосмысления ценностей было слишком поздно. Эрен стер с щек соленые капли и проморгался. Пусть всё потеряно, но он не мог позволить себе так просто загнать себя в яму сожалений. Звуки рыданий стали громче, так что парню пришлось нехотя двинуться к их источнику. Может, ему посчастливится встретить тех, с кем получится легче скоротать эту вечность. Дорожка вывела его к выходу из леса, и перед глазами распростерлась безжизненная выжженная пустыня, посреди которой возвышались огромные врата, у которых толпилось бесчисленное множество людей. Здесь были все: дети, старики, даже младенцы, ползающие на содранных в кровь коленках. Некоторые разрывались от горестных рыданий, на лицах других виднелись беззвучные страдальческие гримасы. Эрен приблизился к ним, его голова начинала гудеть от громкого воя. Он попытался привлечь внимание людей, хлопая их по плечам и дергая за руки, но никто не обращал на него внимания. Все как один смотрели в сторону входа, в щель между воротами, куда по одному человеку пропускало существо, облаченное в черную мантию. Толпа неумолимо давила, сбивала с ног и продолжала неугомонно рыдать. Эрен отошел назад, отчетливо ощущая, что ему здесь не место. Предчувствие подсказывало, что он находился перед вратами в Ад, и это было весьма странно. Неужели ему был дарован второй шанс, возможность выбрать Рай? Эрен развернулся, намереваясь пойти в обратную сторону. И тут же уперся взглядом в ворота, прежде находившиеся на расстоянии несколько метров от него, за огромной толпой людей. Существо в мантии кивнуло ему, пропуская вперед. Толпа позади продолжала реветь, подталкивая парня в спину. Эрен инстинктивно попытался отступить, но люди силой заставили его зайти за ворота. Похоже, ответ на его вопрос был отрицателен. За воротами разлилось бескрайнее море, беспокойными волнами ударяющееся в горячий песок. У берега стояла большая лодка, в которую забирались люди. Они уже не рыдали, но имели такой вид, будто последние дни своей жизни пробыли в муках. Эрен двинулся к лодке, заметив мрачного старца, на бедрах которого висело нечто, похожее на кусок белой простыни, закрывающей нижнюю часть тела. Он стоял на борту лодки, глядя немигающим взглядом сверкающих глаз на Эрена. В его руках застыло весло, вероятно, это и был Харон — перевозчик душ в Лимб, первый круг Ада. Эрен забрался на лодку, и старик тут же ударил веслом в землю, отталкиваясь от берега.  Лодка медленно плыла по морю, аккуратно лавируя между волнами. Харон смотрел вперед, методично орудуя веслом. Вскоре, берег скрылся из виду, и вокруг осталась лишь вода, казавшаяся черной. Эрен перегнулся через борт, попытавшись зачерпнуть её ладонью. Харон, заметив это, сильно стукнул его в грудь веслом.  — Не трогай, — злобно произнес он, тыкнув пальцем куда-то влево. Эрен стал вглядываться в поиске того, куда показывал страж. Сначала он ничего не увидел кроме беспокойной моря, простирающегося до границы горизонта, но потом из глубин воды показалось тело ребенка. Бездыханное, оно бултыхалось на волнах, нередко пропадая под ними. Те, будто играясь, перекидывались им между собой, забрызгивали пеной и топили. Что-то стукнулось о борт лодки, заставляя Эрена вздрогнуть. Под его лицом проплыло тело мужчины, обернутое лицом в воду, и Харон оттолкнул его веслом в сторону. Через время Эрен заметил еще несколько тел, плавающих в этом море. Было странно видеть их в мире мертвых, но ему некого было спросить об этом. Харон то и дело поглядывал на парня злым взглядом, проверяя, чтобы тот ничего не учинил. Эрен решил не давать ему больше поводов для беспокойства. Спустя недолгое время впереди появился небольшой клочок земли. По мере приближения он раздавался вширь и ввысь, оголяя верхушки скал. Лодка уперлась в каменистый берег, и люди сразу же поспешили выскочить из неё, устремляясь вперед. Эрен ступил на землю последний, ощущая под голыми ступнями разогретые камни. Харон тут же стукнул о берег веслом, отплывая. Эрен проводил его взглядом и осел на камни, глядя, как судно постепенно скрывается вдали. Вокруг было ни души, и шелест волн — единственное, что было слышно. К горлу подкатил ком, с подобным успехом, как морская пена настигает землю в шторм. Душа, переполненная страданиями, просила освобождения от них. Эрен склонил голову и тихо всхлипнул, роняя на камни горькие слезы. Последним местом в листе его посещений отныне и впредь был Лимб, на котором ему досталось коротать свою вечность. 

***

Эрен давно потерял счет времени. Существование здесь было похоже на бесконечный депрессивный эпизод. Он не спал, не ел, почти не двигался. Самое страшное, что ему ничего из этого не хотелось. Из чувств осталось одно — страдание, которое не уменьшалось. Воспоминания о родных, друзьях и прежней беззаботности терзали его душу с каждым разом всё сильнее, открывая занавесу на совсем незначительные, казавшиеся сейчас самыми прекрасными, эпизоды жизни. Вопреки прежним суждениями, память только усиливалась, почти поминутно проигрывая в голове каждый день его короткой жизни до мелочей. Вот, маленький Эрен сидит за школьной партой с Армином, обсуждая новую серию покемонов, идет домой и играет с папой в футбол на заднем дворе, а затем ужинает любимым мандариновым пирогом с шариком мороженого. Через пару лет Эрен идет на свидание с девушкой и окончательно понимает, что ему нравятся парни. Объясняется в слезах родителям, но его не ругают, а принимают таким, какой он есть. Еще спустя пару лет он встречает Жана, и эти воспоминания оказываются одними из самых тяжелых... Сил было мало, но на последние из них он забрался на одну из скал, с которой открывался вид на море. В этом царстве безмолвной печали оно было единственным, что радовало Эрена. Он видел, как приплывал Харон, привозя новые человеческие партии и уплывая обратно. Видел, как люди разбредаются по острову, теряясь за скалами. Порой, Эрен слышал, как они плакали, но чаще всего он пребывал в тишине.  Эрен давно потерял надежду, сидя на своей скале и глядя вдаль. Волны, как и обычно, плясали в море, казавшимся сейчас более беспокойным, чем обычно. Харон недавно отплыл, оставив на берегу россыпь людей. Эрен скучающим взглядом следил за ними свысока, и они выглядели как букашки, ползающие по камням. Он спустил ноги с обрыва, размышляя о том, что случится, если он решит спрыгнуть. В теории, никакой опасности не было, но если он сломает себе что-то, то остаток бесконечности проведет под этой самой скалой в положении лежа.  — Не так уж и плохо, — заключил тихо Эрен, слегка покачиваясь над пропастью.  Чувства страха не было, да и душевная боль стала настолько привычной, что не являлась чем-то особенным. — Ты не меняешься, Эрен, — раздалось позади. — Очередной суицид? Ты такой скучный. Эрен отчетливо помнил этот голос. Низкий, хрипловатый и слегка грубый. Он приходил чаще других в воспоминаниях, вместе со взглядом необычайно красивых серебристых глаз и тонкими, нервно поджатыми губами.  Эрен обернулся, глядя на своего по-прежнему прекрасного спасителя. Левиафан стоял в паре метров от него, ветер трепал его темные волосы и белый костюм, покрытый запекшейся кровью. Он смотрел на Эрена с необъятной тоской, такой же, которая давно заполонила и его душу. Левиафан подошел ближе и осел рядом с ним, свесив ноги в пропасть. Они сидели молча, глядя, как волны продолжают бесконечно биться о скалы.