Абсолютное доверие

      Константин зол, кажется, на весь белый свет. Испытание выжало из него все силы, оставив в груди лишь оборванные нити. Знает, что ещё несколько дней будет жить в фантомных ощущениях и видениях. Ситуация с разборками между Владом и Линой в присутствии посторонних оставила неприятный осадок внутри. Он старается быть каждый раз этим несчастным связующим звеном между коллегами, людьми и здравым смыслом, мёртвыми и живыми душами, но всё как будто впустую. А ведь поддерживая этот хрупкий мир, Костя теряет часть себя. Теряет часть защиты и привычного спокойствия. И к этому за столько лет не привыкнуть.       Константин ужасно вымотан дорогой. Вернуться в город получается только к шести утра. Он жутко продрог после ночного кладбищенского дождя. Хотелось поскорее уже вылезти из полусырой одежды, принять горячий душ и проспать добрых часов десять. Знает, что режим это не собьёт, потому что за свою долгую жизнь с ночными сменами и отработками в больницах научился подстраиваться под изменения. Да и когда это сон мог навредить? Особенно в собственном доме и с любимым человеком под боком.       При мысли о Диме его сердце как будто смягчается, а плохие эмоции слегка притупляются. Тяжело злиться, когда в голове быстрыми кадрами бежит образ смеющегося парня. Или когда он через музыку в наушниках слышит его спокойный голос. Как будто он совсем рядом — протяни руку и коснёшься знакомого лица. Видимо хорошо работают ниточки, которые Дима навязал ему на руку как оберег. Косте тепло от мысли, что в этой незамысловатой вещице столько яркой и поддерживающей энергии. И что это только для него одного.       В квартире тихо, пахнет какими-то травами и чем-то печёным. Константин старается сильно не шуметь, когда медленно раздевается, проходя вглубь квартиры. Свет нигде не горит. Лишь на кухне тускло мерцает лампа над плитой. И в полумраке взгляд цепляет за небольшую прикрытую салфеткой тарелку с булочками. Они ещё свежие. А рядом находит оставленную записку, слова в которой выведены красивым и знакомым почерком.       «Купил твои любимые в пекарне. Наверное, после испытания голодный будешь. Ешь и ложись отдыхать. Люблю.»       Всего несколько предложений, но губы Кости растягиваются в самой счастливой улыбке. И со стороны может показаться, что во всём этом нет ничего такого особенного. Просто булочки из пекарни. Но для Гецати этот жест как проявление истинной любви. Чистой и искренней.       Он думал, что им будет тяжело ужиться друг с другом. В конце концов, между ними десять лет разницы в возрасте, два абсолютно разных взгляда на мир и давно устоявшиеся привычки. И чего лукавить — поначалу было сложно. Места в квартире стало в разы меньше, а грязной посуды, забытых вещей и открытых энергетических потоков намного больше. Но Костя не ругался, не смел. Просто старался соблюдать одно единственное установленное правило. Он говорил о том, что его не устраивало. Говорил вдумчиво, спокойно, постоянно держа за руку. И каково было его удивление, когда Дима стал стараться подстраиваться под законы чужого дома. Наверное, тогда это и был его первый настоящий шаг навстречу.       Костя тоже старался делать их в ответ. Освободил комнату для кабинета Димы, привык к постоянным оставленным кружкам с недопитыми напитками и чужим пахнущим травам. Даже полюбил морепродукты, к которым раньше относился холодно. Кто же мог подумать, что Матвеев настолько хорошо готовит.       И от мысли, что с трудностями они справляются сообща, становится спокойно на душе. Значит, оба хотят этих отношений. Значит, готовы если не меняться, то хотя бы уступать друг другу. А ведь это иногда сложнее. Знает, что Диме тяжело наступить себе на горло. Но Гецати нравится наблюдать за тем, как здесь, уже в их квартире, его игривый нрав становится совсем покладистым. Костя в ответ на это дарит ему всю свою нежность и любовь, открывая себя сильнее и больше, чем в прошлых отношениях.       Горячий душ и спешный завтрак делают своё дело. Костя чувствует, как усталость крадётся по его спине, окутывая как будто дымом. Веки тяжелеют, и в голове появляется характерный для усталости звон. И поэтому он с таким удовлетворением шагает до спальни, подмечая, как золотой рассвет скользит в гостиной через занавески.       А вот в спальне темно. Плотные серые шторы не пропускают ни единого луча, оставляя небольшую комнату в полумраке. И единственный источник хоть какого-то тепла и света здесь — это зарывшийся в подушках и пуховом одеяле Дима. На большой кровати и среди белого постельного белья он смотрится до невозможности очаровательным и хрупким. Костя обожает моменты, когда можно понаблюдать за ним, не торопясь. Например, как сейчас. Или когда тот работает за музыкой или эскизами. Чистое искусство.       Гецати аккуратно забирается под одеяло, мягко касается губами чужого лба и тут же валится на подушку рядом. Но стоит глазам закрыться, так он тут же видит в темноте образы двух мёртвых парней. Они тянут руки, просят помощи вперемешку со сбивчивыми комплиментами. Костя резко открывает глаза, направляя взгляд в потолок. Снова опускает веки. Однако под ними вновь пляшут неприятные картинки, а в ушах начинают звучать чужие голоса, отвлекающие от сна и собственных ощущений.       Ярость возвращается, оседая неприятным липким осадком внутри. Костя рыкает, принимая сидячее положение и опуская ступни на холодный пол. Понимает, что нужно успокоиться. Он зачитывает про себя успокаивающую мантру. Но этого мало и чужие голоса снова играют с ним в злые игры. Мужчина недовольно рычит, сжимая пальцами переносицу. Спокойного сна ему не видать.       Дима за его спиной вдруг дёргается, просыпаясь как будто бы от толчка в плечо. Хлопает глазами, пытаясь понять то, что происходит. И тут же ощущает, как чужая обжигающая негативом энергетика невольно подпитывает собравшиеся в углах тени. Руки тут же тянутся к обнажённым плечам. Костя не вздрагивает от неожиданности. Как будто ждал этого. Хотел.       — Тейм, — хрипло зовёт Дима, прижавшись к чужой спине и уложив голову на плечо. Ладонь скользит на медленно вздымающуюся грудь, пытаясь считать переживания. — Совсем плохо?       — Не то чтобы, — шепчет Костя, шумно выдыхая. От ладони идёт настоящий жар. Звуки в голове затихают. — Тяжело... Не могу совладать с эмоциями. Как обычно.       Дима мягко касается губами кожи, ведёт второй рукой вдоль позвоночника, как будто пытаясь вытянуть из тела всю скопившуюся боль. Но Костя невольно дёргается, закрываясь от чужого воздействия. Это заставляет напрячься. Ведь прекрасно понимает, что ему нельзя оставаться наедине с собой в таком состоянии. Сам не раз был на его месте. И уже давно понял — рядом должен быть человек.       Пытается ещё раз и в этот раз Гецати позволяет чуть больше: уже не дёргается, сам сжимает пальцами ладонь, которая покоится на его груди. У него непривычно холодные руки и Диме это не нравится. Из него как будто выжали все последние силы, оставили лишь оболочку. И поэтому плохих эмоций внутри так много. Их ничего не сдерживает, все силы направлены на то, чтобы держать сознание в ясности. Он, конечно же, может поделиться своей энергетикой, провести незамысловатый ритуал и позволить Косте уже просто отдохнуть. Но знает, что восполнение за счёт чужих сил скажется сразу на них двоих.       Единственный выход — это заставить Костю почувствовать что-то сильнее, чем злость или усталость. Заставить почувствовать то, что даст ему сил. И у Димы кажется есть идея.       — Ты куда? — удивлённо спрашивает Константин, когда парень аккуратно выскальзывает из объятий.       — Подожди пару минут, — просит и тут же скрывается за дверью.       Он успевает забежать на кухню, чтобы попить воды, наспех чистит зубы и потом на мгновение замирает перед шкафом в коридоре. Там, в одном из рюкзаков, спокойно лежат несколько лент, которые он использовал для одной из своих фотоссесий. Именно их и выуживает, сжимая крепко в ладони. Костя не сразу замечает атлас, когда Матвеев забирается к нему на колени. Однако замечает горящий и слегка безумный взгляд. Не успевает понять все то, что видится в глазах напротив, но легко улавливает посыл. Внутри просыпается... азарт?       — В одном из китайских монастырей я увидел технику, где монахи перекрывали одни эмоции другими. Например, после уставшего дня они вместе пели, замещая боль от посевных работ радостью. И мы... тоже можем попробовать.       — Предлагаешь спеть? — усмехается Костя. Хотя и без объяснений всё понял.       — Нет. Предлагаю перекрыть твою боль и вырвавшуюся злость удовольствием, — Дима толкает мужчину, заставляя того упасть назад на мягкое одеяло. А сам упирается руками по обе стороны от чужой головы, внимательно смотря в карие глаза. — И мы можем усилить эффект.       — И чем же?       — Доминированием, — Матвеев выпрямляется и кладёт на грудь скомканные ленты. — Зависимость одного партнёра от другого — это сильное чувство для каждого из них. А тебе это нужно. Просто доверься мне.       Костя молчит некоторое время, смотря то на черные ленты, то на самого Диму. Соврёт, если скажет, что предложение не звучит заманчиво. Оно сладкое и манящее. И от чужого слегка хриплого голоса странное тепло разливается внутри. Парень же сейчас как змей-искуситель, прогибается слабо, касаясь губами плеча. Но от его слов не веет подлостью, а скорее бескорыстным желанием помочь. Это подкупает сильнее остального.       Гецати одним движением переворачивает Диму, подминая под себя. Тот даже не ойкает, лишь цепляется за плечи, прижимаясь. Теперь он смотрит на мужчину снизу вверх, вновь утопая в красоте карих глаз. Они у него особенные: темные, как глубокая ночь, но с таким приятным кофейным отливом. Никогда до этого он не думал о том, что можно так сильно полюбить чьи-то глаза. Но вот рядом с ним Костя и его взгляд, нежный и подбадривающий, — лучшее, что случилось за последнее время.       Но он забывает и об этом тоже, когда чувствует прикосновение губ к губам. Трепетное, аккуратное, словно первое. Каждый раз как в первый. Каждый раз тот же невообразимый восторг внутри. Костя его целует так, что ни о чём другом думать больше и не можешь. Ничего другого больше и не хочешь. И именно поэтому Дима ловит каждое мгновение, прижимается ближе, закидывает даже ногу на чужое бедро. Ближе, сильнее, ярче. До последнего рванного вздоха, до зудящего возбуждения внизу живота.       — А ты мне доверяешь? — спрашивает Костя. И в этих словах все его чувства. Увидит хоть долю сомнения, то тут же откажется от прыгающих в голове картинок.       — Всегда, — сразу же отвечает Дима, касаясь ладонью лица напротив. — Абсолютно.       А потом сам завязывает себе глаза, фиксируя ленту на голове. Всё. Отступить теперь будет сродни смерти.       Дима чувствует, как от предвкушения поджимаются пальцы на ногах. Он чувствует, как окончательно становится дезориентированным в пространстве, когда руки оказываются привязанными к выступающим деталям на изголовье. Ленты не давят на запястье, но и не дают рукам болтаться. Всё выглядит и ощущается идеально. Словно всё так и должно было быть.       Костя почти облизывается, когда немного отодвигается, любуясь результатом. Дима почти обнажён, уже слегка возбуждён и полностью в его власти. А ещё он оказывается прав. Даже сейчас, не начав действовать, Гецати чувствует странный восторг вперемешку с желанием. И это настолько сильный вихрь внутри него, что звучащие до этого голоса окончательно замолкают, уступая место собственным мыслям. И он осознаёт с полной трезвостью — Диму хочется.       Его такого хочется касаться. И он позволяет себе это. Ведет кончиками пальцев от щиколотки до коленки, чувствуя, как Дима вздрагивает, но не зажимается. Лишь шумно выдыхает. А на губах играет лукавая улыбка. Значит все хорошо, значит можно продолжать. Его такого хочется целовать. И это Костя себе тоже позволяет. Касается согнутой коленки уже губами, улыбаясь довольно, придерживая за пятку, позволяя полностью расслабить ногу. А потом ведёт мелкими поцелуями ниже, до косточки. Нога в руках невольно дёргается, когда парень чувствует, как борода щекочет кожу. Но Дима тут же охает через тяжёлый вздох, когда вторая рука ложится на бедро, возле нижнего белья.       Дима сам теперь облизывается, пытается дышать ровнее, но получается с трудом. Тяжело здраво мыслить, когда все ощущения сужаются лишь до осязания и обоняния. С последним не всё так уж и плохо. Да, запахи обостряются, но это терпеть можно, даже приятно. В их доме пахнет лишь травами и гелем для душа. Но вот с прикосновениями совладать сложнее. Лента плотная, ничего не пропускает и поэтому каждое новое касание вызывает огромное количество эмоций, которые текут внутри него вместе с кровью, разгоняя обострённое возбуждение по телу.       А Костя как будто специально с ним играется. Тянет, выжидает, а потом наслаждается представленной картиной. Дима выгибается перед ним, кусает губы, заливается румянцем, но молчит, боясь лишний раз пикнуть. А мужчина не давит, не заставляет срываться. Он словно выжидает, доводя до настоящего кипения медленно, но верно. Гладит аккуратно, целует, не оставляя следов на бледных бёдрах, потому что знает, что Дима этого не любит, шепчет что-то тихо-тихо, медленно оставляя его абсолютно обнажённым.       И Матвеев срывается на стон только тогда, когда чувствует губы и колкую бороду на внутренней части правого бедра.       — Кость? — удивлённо зовёт Дима, слегка приподнимает голову с подушек. Но Гецати не отвечает, даже не касается, просто ждёт. Это заставляет сердце забиться чаще. — Тейм, ты не-ах!       Он сам себя прерывает громким стоном, когда вдруг чувствует губы на влажной от естественной смазки головке. Эти ощущения вызывают крупную дрожь в теле, и Дима слегка изворачивается на постели, пытаясь одновременно то ли уйти от прикосновения, то ли, наоборот, получить больше. Но Костя держит крепко за бёдра, не позволяя пораниться. И поднимает глаза, лишь бы ничего не упустить. А смотреть есть на что.       Дима мечется на кровати, находясь между диссонансом и приятным удовольствием. До этого момента он думал, что будет лишь принимать. Что сейчас в приоритете сам Костя. Но никак не думал о том, что будет получать. И что с закрытыми глазами и связанными руками эти ощущения будут в разы ярче. Он чувствует и распознаёт абсолютно всё: как Гецати медленно меняет темп движения головой, как его руки бережно поглаживают бёдра и выступающие косточки, как борода щекочет разгорячённую кожу, дополняя и без того полный спектр ощущений и эмоций.       — Я так... Так, — задыхается через каждое слово Матвеев, пытаясь хоть как-то остановить Костю. — Пожалуйста, повремени...       — Видел бы ты себя сейчас, — шепчет вдруг Костя куда-то в шею. Дима не успевает ловить заторможенным мозгом изменения. Лишь чувствует тяжесть тела, прикосновения рук. — Ты так прекрасен.       Дима слабо улыбается, трётся носом о чужой лоб и как будто интуитивно шире разводит ноги. И это как сигнал к действию, ведь в руках Константина упаковка со смазкой, которая до этого прекрасно ютилась между матрасом и каркасом кровати. Несколько движений между ягодицами и мужчина аккуратно толкает один палец, а через несколько движений, не встретив сопротивления, добавляет и второй. Замирает, целует аккуратно где-то в районе сердца, утыкаясь после лбом в солнечное сплетение, прислушиваясь к своим ощущениям. А в голове ничего. Только Дима. Все внутренние демоны затихли, вся боль осталась лишь в мышцах. Внутри ничего, кроме желания.       Возвращает в реальность только шёпот Димы, его тихий скулёж, который становится тут же рваным стоном, когда Костя снова начинает двигать пальцами внутри. Знает, что у парня к этому моменту особая любовь. И прекрасно осознаёт то, насколько остро сейчас он чувствует. Это может свести с ума, если вовремя не остановиться. Но их договор о разговорах действует даже в постели. Они оба знают о том, что в любой момент могут сказать о любом дискомфорте. Поэтому не страшно. Поэтому можно отпустить себя и любить полностью, по-настоящему.       Когда пальцев уже три, Матвеев сжимает ладони в кулаки и тихо воет, прогибаясь в спине. Слюна течёт по подбородку, и Костя мягко смазывает её, тут же целуя в губы, наклоняясь над дрожащим телом. А Дима как будто дышит через этот поцелуй. Ему нужно каждое касание сейчас. Даже такое нежное, еле уловимое.       — Тейм, — шепчет парень, прекрасно зная то, как сильно это домашнее имя влияет на Костю. Тот сам вздрагивает от чужой интонации, передаваемых эмоций. — Хочу тебя...       Второй раз повторять не нужно.       Косте требуется всего несколько мгновений, чтобы раздеться и понять насколько сильно до этого момента он приглушал собственное возбуждение. Член в руке пульсирует, а кожа обжигает теплом. Ему даже требуется несколько неспешных вдохов и таких же выдохов. Он же не хочет сорваться и сделать больно. Не сейчас и не этому человеку.       Дима всё ещё безумно лёгкий — Костя почти держит его навесу под бёдрами. А тот словно об этом даже и не задумывается. Вообще сейчас не думает, живёт ощущениями. Поэтому и толкает пятками в поясницу, когда скрещивает ноги за спиной. Хочется уже почувствовать. И Константин даёт ему это, стонет в унисон с чужим уже слегка сиплым голосом. Замирает, как только головка входит в тесноту, добавляет еще немного смазки и делает несколько поступательных движений. Дима почти облегчённо выдыхает, ощущая мужчину в себе полностью.       Первые несколько движений получаются рваными, и Гецати замирает, утыкаясь взмокшим лбом в плечо. И только в этот момент понимает то, насколько ему не хватает ласковых прикосновений. Что бы Дима не говорил про доминирование и усиливающий эффект — всё это меркнет в сравнение с чужими руками, которыми парень может лечить. Как минимум, его точно. Поэтому и тянется к аккуратным завязочкам, освобождая запястья, поочерёдно целуя их и укладывая себе на плечи. И вот сейчас становится хорошо, правильно.       Дима стонет на одной тихой ноте, когда ощущает установившийся ритм. Быстрый, но не жёсткий, а скорее наоборот аккуратный. Костя придерживает за одно бедро, а второй рукой опирается на матрас, почти позволяя парню повиснуть на себе. Но даже в такой позе тот мелко подмахивает в ответ, желая получить ещё больше, хотя Костя и так отдаёт всего себя.       Лента на глазах лишает и ощущения времени. Матвеев не понимает, сколько прошло: несколько минут или часов. Ему кажется, что они оба застыли в этом удовольствии и ничего больше уже не имеет значения. Ему плевать на рассветное солнце за плотными шторами, просыпающийся город, наверное, и на целый мир всё равно. Ему сейчас хорошо и ему именно сейчас хочется жить. Хочется чувствовать всё полностью.       — Я хочу тебя видеть, — тихо просит Дима, когда понимает, что возбуждение становится невыносимым. Он неосознанно трётся плотью о чужой живот, хнычет слабо в плечо, царапаясь. — Пожалуйста...       И Костя аккуратно снимает ленту, поочерёдно целуя в прикрытые веки. Парню требуется немного времени, чтобы снова привыкнуть к миру. Сейчас он безумно рад, что в комнате и правда темно, свет не отвлекает, не делает больно. Поэтому с очередным более глубоким толчком он снова погружается в процесс, смотря без отрыва в абсолютно чёрные и любимые глаза.       Гецати улавливает эту грань, мягко направляет Диму, ведя пальцами по плоти в нужном темпе. Ему, почти истерзанному такими экспериментами, требуется всего ничего. И Костя в очередной раз убеждается в том, что бьющийся в оргазме Дима — это чистое искусство, дарованное ему самой Судьбой. Может быть именно поэтому он сжимает его в объятьях, всё нашёптывая об этом на ухо, пока не почувствует горячее семя на животе. Самому требуется не так уж и много. Несколько более глубоких, резких движений и в голове лишь звенящая пустота, а в теле приятная истома.       Он, осторожно уложив Диму на смявшееся одеяло, сам падает рядом на подушки, прикрывая глаза и пытаясь отдышаться. И только сейчас понимает, что внутри ничего. Ни злости, ни ярости, ни чужой обиды, ни достающих голосов. Лишь умиротворение и дикая усталость. Это то, что ему не хватало.       Даже в их реальность возвращаться приятно, несмотря на ворчащего Диму, которому приходится идти в душ. Костя отчего-то глупо улыбается, когда меняет простынь и убирает в стирку пододеяльник. Улыбка не спадает даже спустя время, когда он закуривает на балконе, наблюдая за тем, как их двор потихоньку пустеет — все уезжают на работу. Приятное спокойствие расползается от мысли, что им сейчас никуда не нужно. Они предоставлены сами себе и как будто в этой квартире даже само время движется по-другому. И он ловит себя на мысли, что так с ним уже бывало в момент, когда возвращался в отчий дом.       Никогда до этого не думал о том, что почувствует что-то похоже за сотни километров от родных гор.       — О чём таком задумался? — тихо спрашивает Матвеев, выходя на балкон. На нём его привычная широкая белая футболка и чистое бельё. Он пахнет чем-то сладким. Этот запах ударяет в нос, когда парень с немого позволения усаживается на чужие коленки. Хорошей была идея вытащить сюда кресло.       — О том, что когда это всё закончится, мы поедем ко мне домой.       — Мы и так у тебя дома, — усмехается Дима и ловко перехватывает сигарету.       — Нет. Мы поедем ко мне домой, — Костя делает акцент на последнем слове. — В горы.       Дима молчит, слабо усмехаясь и закатывая глаза. Конечно, они об этом столько раз говорили. Он уже даже подумывает о том, как бы ему удачно освободить какую-нибудь неделю в графике, чтобы слетать в Аланию. Понимает, что это не знакомство с родителями и вряд ли оно вообще состоится, но отчего-то сердце трепещет. Наверное, от мысли, что он ещё на один шаг станет к Косте ближе. Ведь пуская в свой мир, человек ещё раз демонстрирует уровень доверия. И ему до чёртиков приятно, что у них этот уровень настолько высок.       — Сначала бы закончить со всем этим, — шепчет Матвеев, словно возвращаясь с неба на землю. — Кажется, что это уже никогда не произойдёт.       — Когда у тебя съёмки?       — Завтра вечером выезжаем. Ночь ночуем в отеле, а потом целый день улыбаемся на камеру.       — Возьмёшь мой амулет? — буднично спрашивает Костя, укладывая подбородок на острое плечо. — Не обязательно надевать. Просто пусть он будет рядом. Мне так спокойнее будет.       Дима кивает и, развернув голову, целует в скулу. А после тушит сигарету в пепельнице и поднимается, утягивая Костю за собой в квартиру, крепко держа за руку. Больше их ничего не тревожит. Становится хорошо. Спокойно. Так, как и должно быть.