Племянник графа Гарднера

Тогда изменилось все: мое настоящее, мое будущее. Я был бы рад, возможно, если бы все оказалось чудесным сном, пусть и настолько непристойным. Но это была явь, самая настоящая, столь распутная и порочная, такая, что даже в самых смелых фантазиях не допускалась. Подумать только! Я, и почувствовал сексуальный интерес, глядя на то, как двое безродных слуг самым грязным образом имеют моего дядюшку, а он еще и подмахивает им в этих развратных игрищах, а возможно даже и руководит ими. Сидя в комнате, я не мог никак унять жар в груди, а также бьющий в ушах пульс. Они поманили меня. Они коснулись меня. Каждый из них был так близко, что я и сейчас почти осязаю их руки на своей одежде и даже коже. Безумие! Ричард тогда мягко привлек меня в объятия, позволяя себе касаться меня, пэра! Трогал, не спрашивая позволения, обнимая за спину и придерживая за локоть, подвёл к кровати, на которой отдыхали нагие милорд и слуга. Я ощущал их взгляды также явно, как и руку Ричарда на спине. О нет, этот человек не позволял себе лишнего, хотя можно ли назвать в целом его прикосновения допустимыми? Ни в коем случае. Однако страх, охвативший меня от пят по самую макушку, не позволил мне сопротивляться. Какой позор… — Мальчик мой, ты все видел? — голос дядюшки походил на мурчание кота, да и сам он растянулся на постели и большом теле Ганса подобно представителю кошачьих, совсем не стесняясь собственной наготы. Щеки зарделись еще больше, когда граф потянулся всем телом на постели и потерся щекой о мышечную грудь слуги. — Да, милорд, — кивнул я, не отводя глаз от их тел и неловко перебирая канатики ночной сорочки. — Прошу простить меня за неподобающее поведение, я всего лишь искал библиотеку… — Ох, друг мой, — мягкий смех дядюшки перебил меня, когда он как раз сел на кровати, чтобы налить из графина в бокал воды. Боже, он совсем, что ли, не разбирается в вопросах этикета? Уместно ли вельможе самому обслуживать себя, когда в помещении есть двое слуг? Уму непостижимо! Он совсем разбаловал их. — Тут совсем не тебе стоит просить прощения за неподобающее поведение. Впрочем… ты невольный свидетель того, чего тебе не стоило бы наблюдать. Однако, я так понимаю, что тебе понравилось. Глаза графа скользили по моему подрагивающему от напряжения телу, а потом остановились в области бедер, где на ночных брюках безошибочно виднелось пятно: от переживаний я неловко обтер руку о них, даже не думая, что уже через минуту окажусь в спальне самого милорда. — Воды, сэр? — сбитый с толку диалогом и очарованный наготой красивых мужских тел, а также испуганный, я совсем упустил из внимания то, что Ричард уже не находился в опасной близости. Напротив, он стоял поодаль, протягивая мне бокал с водой, обнаженный и влажный, на самом деле вполне привлекательный мужчина, но почему-то совсем не осознающий такую порочную неуместность собственной наготы. Рвано кивнув, я принял бокал из рук слуги, делая несколько глотков. Три пары глаз смотрели неотрывно, спокойно, оценивающе, и только во взгляде графа читался какой-то живой интерес. — Вам не стоит беспокоиться, сэр. То, что происходит в доме у графа Гарднера — никогда не становится достоянием общественности. Я было думал возмутиться, что этот прислужник не просто смеет ко мне обращаться, не спросив разрешения, но еще и пытается советовать, но вовремя осекся. Вестимо, именно я был гостем в этом доме, а вот Ричард и Ганс, несмотря на то, что были слугами, имели совершенно другой вес в глазах милорда. Кажется, их никак не смущали ни мои зардевшиеся щеки, ни растерянный вид. Однако никакой угрозы от них я не чувствовал, ровно до того момента, пока нагой граф одним слитным движением не поднялся с ложа. — Мальчик мой, — дядюшка остановился прямо передо мной, с любопытством и какой-то мягкостью глядя в мое пылающее от стыда лицо. Его ладонь легко сжала мою собственную и я не посмел вырваться. — Никто здесь никогда не осудит тебя за проявленный сексуальный интерес, — его спокойный голос с мурлыкающими интонациями, однако, совершенно не действовал на меня успокаивающе. — Более того, нам бы даже может больше понравилось, если бы мы знали, что ты смотришь. Я вспыхнул еще больше, пытаясь запротестовать, но лишь задохнулся и как завороженный смотрел, как милорд подносит мою руку с остатками семени и мягким розовым языком слизывает жидкость с моих пальцев. Кажется, я забыл как дышать. Кажется, я закашлялся, а тахикардия была такая, что я рисковал потерять сознание. Ну или мне так казалось. — Высшие силы… — только и мог выдохнуть я, а граф по-ребячески хихикнул, юрко обойдя меня, обнял за талию со спины и положил голову на плечо. Чужая близость будоражила и откровенно пугала. Одно дело наблюдать со стороны, совсем другое — ощущать руки на собственном теле, его стан так близко, без сомнений нарочито плотно вжатый в мое тело. Как кролик перед удавом я не смел дернуться, не смел вырваться, а потом мой взгляд цепляют слуги, что сплелись телами на постели графа. В ухо доносится тихий смех дяди, а я как завороженный не могу взгляда оторвать. Как они касались друг друга, как крепко Ганс сжимал в руках Ричарда, затягивая его все ближе в объятия, скользя грубыми ладонями по смуглой коже, чей оттенок явно давал понять, что этот человек нередко трудился на свежем воздухе. Впрочем, ему такой загар явно шел, красиво оттеняя светлую фигуру Ганса, и еще более белую кожу самого графа. Как жаль, что он сейчас не был рядом с ними, как жаль, что его горячие руки касались меня через одежду. Милорд не гладил, скорее, просто прижимал к себе, точно также как и я не отводя взгляд от слуг. — Они такие красивые, правда? Такие голодные, прекрасные, сильные. От них не только взгляд не оторвать, но и руки отводить не хочется. Желаешь попробовать? — Дьявол на моем плече в обличии дяди подталкивал меня теперь не только к распутным мыслям, но и действиям! — Нет, милорд, не нужно! — вскричал я и получил тут же легкий поцелуй в щеку. Чужие губы прожгли мою раскаленную румянцем щеку, заставив меня, наконец, засуетиться. — Перестаньте, дядя! — совсем не вялые попытки вырваться привели меня к тому, что я все-таки смог развернуться в его руках. — Вы ведете себя недостойно, склоняя меня к столь непристойным и порочным действиям! Моя полная негодования пламенная речь вызвала лишь усмешку на губах графа и мягкий наклон головы набок. Он разглядывал меня, как будто в моих словах было для него нечто неожиданное. Казалось, что этот бесстыдник искренне не понимал причину моего отказа. Или делал вид? Что творилось в голове у милорда — было загадкой, разгадыванием которой мне совсем не хотелось сейчас заниматься. Прибитый к месту его взглядом, я снова оцепенел, хотя стоило бы сбежать, раз уж решился. — Ты прав, мой юный друг, — мягкий голос и такая же мягкая улыбка, а потом сладкий, низкий стон Ричарда вытеснил из головы все мысли, привлекая внимание. И я видел, мне без сомнений не привиделось, как розовые губы Ганса растянулись вокруг члена своего партнера, а его испачканные маслом пальцы проникали между смуглых ягодиц. Такая близость к их предающимся страстью телам лишала остатков воли, и оторвать взгляд никак не получалось. Искренние и бесстыжие в своем открыто демонстрируемом удовольствии, они представали передо мной в новых ролях. Мог ли я предположить, что крепкий и горячий Ричард позволит себе подобные развлечения в разных позициях? Мог ли представить, что сильное мужское тело будет с такой страстью и отдачей подаваться в чужие руки и рот? Думал ли я вообще об этом когда-либо или безумие их сладкого порока так быстро захватило мое сознание, что даже будучи раскрытым зрителем, я не переставал вовсю глазеть на чужое удовольствие и интимную связь? — Уильям, их никак нельзя оставлять одних, — голос графа вновь привлек мое внимание, когда он стоял уже у постели со своими любовниками, глядя на меня через плечо. — Не хочу, чтобы они привыкли получать удовольствие без меня, — забираясь коленями на постель, дядюшка все еще смотрел на меня, наклоняясь к телу Ричарда и медленно проводя языком по груди, сразу же получая отклик. — Но ты всегда можешь к нам заглянуть… и присоединиться. Кажется, я слышал ветер в ушах, настолько быстро бежал в сторону своей спальни. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами разрезающие воображение в клочки картинки трех красивых, обнаженных тел. Их бесстыжее удовольствие, их открытая жадность, их сладкие стоны и искреннее наслаждение друг другом. Никакого смущения и лишних сомнений. Порок и страсть, и в то же время так чувственно и безрассудно, что не хотелось даже их осуждать. Хоть и не получалось совсем, ведь их разврат противоречил всем нормам морали и нравственности, всем допустимым границам! Я должен был ужасаться, испытывать отвращение и брезгливость, но вместо этого чувствовал лишь сладкую истому и живой интерес. Неправильно, невозможно! Неужели я болен как они? Неужели я также распутен и порочен, неужели мне также уготована судьба грязного, презренного мужеложца? Вся тайны дядюшки сразу вырвались на поверхность: он не был чудаком — он был извращенцем. Ничтожным и позорным, но в то же время таким счастливым и сытым в своей страсти. Конечно, он не знал больше иного мира — ступив на тропу разврата, он никогда уже не смог бы вернуться к обычной жизни. Вкусив столь сладкий запретный плод — не захотел бы впредь выбирать обыденное. Не зря мне множество раз отец и преподаватели повторяли и вкладывали в голову: «не позволяй грязным мыслям запачкать твой чистый разум». А дядя сделал это! Сам погрузился во тьму и меня за собой утянул! Я должен был злиться на него и брезговать, но мое же тело меня подло предало, поддавшись на провокацию и заинтересовавшись непозволительным. Мне бы бежать со всех ног отсюда, скорее в Лондон, на учебу, забыть об этом, как о страшном сне, или наоборот донести всем в округе, чтобы графа взяли под стражу, а если не его — то его никчемных слуг! Хотел ли я этого на самом деле? Истинно ли я думал о том, насколько все их действия отвратительны и неправильны, или же преступно-похотливый интерес главенствовал в моих мыслях? Лежа на прохладных простынях уже собственной кровати, я отчетливо ощущал, насколько горячо мое тело. Насколько оно жаждало прикосновений и поцелуев, насколько я хотел быть ближе к тем мужчинам, просто оказавшись в омуте их ласк и страсти, даже не допуская столь близкого контакта, какой был у них. И совсем не о нежных и скромных девушках я думал в тот момент. А о стройном, сильном теле моего дяди, которое могло бы также сладко стонать рядом с моим. О крепких руках Ричарда, которые явно могли бы причинить боль и действовать грубо, но выбирали ласку и внимательность. Даже о пугающем меня до чертиков своей жесткостью и беспринципным напором Гансе, который, кажется, был именно тем, кто в этой троице чаще всех оказывался сверху. От чего я сбежал? Стала ли их связь еще ближе, позволил ли Ричард проникнуть в его тело также, как получасом ранее это сделал граф? Кто был тем, кто вошел в него? Кто был тем, кто довел его до вершины блаженства? Стонал ли он также сладко или лишь позволил слегка себя приласкать, а позже они вернулись к тому, чтобы до исступления изводить дядю? Быть может, они сорвались в новую грань безумия, и Ганс использовал тело Ричарда как женское, в то время как граф насаживался на его член, тем самым погружая слугу в еще более яркие и безумные грани удовольствия? Право, о чем я думаю! Куда понесли меня мысли, насколько же я испорчен? Насколько я неправ в том, что, думая о них, рукой снова скользнул в пижамные брюки, сжимая пылающую возбуждением плоть? Заниматься самобичеванием и онанировать одновременно выходило из рук вон плохо. Желанные мысли не соглашались со здравым смыслом, особенно когда ладонь ускорялась, а фантазия становилась все более и более порочной. Мне было преступно хорошо. Отвратительно прекрасно. Наказуемо горячо и восхитительно. Я не мог продержаться долго, и, прикусив уголок подушки, излился в собственную ладонь, очередной раз запачкав и ее, и безнадежно испорченные брюки. Сил на ненависть к себе не оставалось, так что очередной раз обтерев ладонь о ткань, я стащил штаны с себя, оставшись непозволительно обнаженным, и просто уснул. На удивление, спал я хорошо и спокойно, но утро встретило кутерьмой мыслей, а еще неожиданным стуком в дверь. Подпрыгнув на кровати, я быстро сообразил, что необходимо хотя бы прикрыться одеялом, и соорудив импровизированную тогу, приоткрыл дверь. На пороге стоял Ганс, чье присутствие заставило меня замереть с выпученными глазами и от шока даже больше распахнуть дверь. — Ты… — Доброе утро, молодой господин, — лицо слуги не выражало никаких эмоций, просто спокойная, почтительная доброжелательность. — Милорд попросил принести вам чистую одежду, ведь ваша, как я понял, испорчена. Намекает! Так прямо и неприкрыто намекает о причинах, по которым мои брюки были запачканы! И никакого стыда не испытывает по этому поводу! — Почему не горничная? — пропищал я, свободной рукой отбирая у него отутюженные брюки и прижимая одежду к одеялу. — Граф Гарднер счел, что не стоит вам показываться перед девушкой в неподобающем виде, — мне казалось, или уголок губ искривила зарождающаяся улыбка. — Собирайтесь, сэр, солнце уже высоко, а завтрак ждет вас.

***

Давая себе отсрочку, я собирался значительно дольше, чем требовалось на самом деле. Не мог себя заставить выйти, испытывал какой-то стыд, страх и трепет, а еще безуспешно казнил себя за мысли, которые волей-неволей возвращали меня к вчерашней ночи. Слишком долго крутился перед зеркалом, слишком тщательно вспоминал слова дяди, а еще отрабатывал эмоцию равнодушия, с которой мне предстояло появиться в гостиной. Выходило плохо, поэтому я вновь и вновь старался собрать разбегающиеся мысли в кучу, чтобы ни словом, ни даже намеком не выдать свои истинные, безостановочно накатывающие эмоции. Ожидал ли я, что меня подобное дестабилизирует? Конечно, ожидал! Другого и быть не могло! Ведь впервые увидев акт любви взрослых людей, я застал гомосексуальную оргию, еще и с участием моего родственника. Вдобавок, испытал от этого неистовое сексуальное возбуждение, чем только дополнительно подпитал интерес этих извращенцев к своей персоне. Как я мог так попасться? Что было бы, если бы я не попался? Возможно, они бы обо мне никогда и не узнали. Возможно, даже не предложили бы никогда присоединиться, тем самым не поселив в моей голове эти греховные мысли, не дав дополнительную почву для размышлений, не погрузив в тяжелые думы, которые едва ли мне дадут спать ближайшие два дня. Дядя встретил меня за обеденным столом, попивая утренний кофе и бегая взглядом по газете. Ганс, ожидаемо, стоял поодаль и почтенно кивнул, стоило лишь мне зайти в помещение. Я ощущал себя неловко. Словно мне здесь не место, словно я нарушаю какой-то сформировавшийся мирок, совершенно не вписываясь в его реалии. Инородец, забредший на землю с устоявшимися обычаями. — Мой милый племянник, как спалось, не терзали ли кошмары? — дружелюбие, исходящее от дяди, вмиг показалось напускным, но я все же присел за стол, подвигая к себе чашку чая, заботливо наполненную горничной. Персональный дьявол неотрывно следил за мной, даже не отложив газеты, словами заставил мое лицо зардеться, а глаза стыдливо потупить в тарелку. И почему непотребства делал он, а смущает это меня. — … Уильям? — донесся до меня обрывок фразы. Кажется, я пропустил какой-то вопрос, который мне прежде задал граф. — Прошу прощения, милорд. Витаю в облаках, — я усмехнулся, размешивая чай в чашке и приступил к завтраку. — Не могли бы вы повторить последнее, что спросили? — Я спросил, желаешь ли ты отправиться на стрельбу из арбалета и лука, о которой мы говорили вчера, — дядя терпеливо повторил свои слова, не сводя с меня цепкого взгляда. — Ганс прекрасный учитель, уверен, мы получим море удовольствия в его компании. Он с тридцати метров белке в глаз стрелой может попасть. — Вы меня перехваливаете, милорд, — скромно отозвался Ганс, тем не менее поклонившись. Простая рубашка, не больше допустимого распахнутая на груди, лишь подчеркивала силу его тела, и я с трудом оторвал взгляд, удержав его и так непозволительно долго. — Полно тебе, друг мой, — рассмеялся граф, поворачивая голову к слуге. — Я знаю, что тебе в этом нет равных. Ведь именно ты ставил мне руку. Были ли между ними этот флирт и искры вчера, когда я еще не знал, что связывает этих двоих? Мог ли я прежде это заподозрить или только теперь стали заметны лучики в уголках глаз от улыбки, с которой Ганс смотрел на своего хозяина? Отвечал ли милорд ему такой же нежностью вчера и знали ли об этом остальные слуги? Так много вопросов, неуместно терзающих мою голову, переплетались в единое полотно, на котором крупными алыми буквами кричало «как они так могут?!». Граф и слуга были влюблены друг в друга. Теперь это стало заметно. И даже как-то выглядело приятно, особенно то, как смеялся милорд от скромности своего слуги, и то, как тот реагировал на его похвалу. Вся грязь и пошлость, которыми сквозило их вчерашнее ложе, куда-то улетучились, уступив место теплоте и нежности, что переполняла их союз. Впрочем, это никак не отменяло того, что глядя на Ганса я испытывал непонятный страх, хотя именно он проявлял в мою сторону наименьший интерес. Крупный и мышечный детина реагировал на меня спокойно, взгляд надолго не задерживал, но именно под ним особо жалобно стонал мой дядя, едва выдерживая жгучий напор любовника. И дело было не только в том, насколько щедро природа его наградила, но и в том, как много страсти скрывала эта личность, как много жадности и требовательности было в его действиях и словах. — Пожалуй, соглашусь, дядюшка, — неожиданно даже для себя я дал ответ, чем тут же привлек внимание живых глаз милорда. — Если вы считаете, что наука Ганса пойдет нам на пользу — я буду только рад, — надеюсь, это прозвучало вежливо, а не двусмысленно. Еще чего не хватало. — Ох, друг мой, поверь! Это будет еще и очень весело, — казалось, что граф сейчас похлопает в ладоши — ему сразу же не сиделось на месте, едва я согласился. — Ричард, мог бы ты также сопроводить нас и взять корзину с яблоками? Уверен, так обучение пройдет еще приятнее для нас всех, — милорд улыбнулся Ричарду, на что британец лишь кивнул с мягкой ответной улыбкой, после чего граф наклонился ко мне, и прикладывая ладонь ко рту, словно открывает большой секрет, поделился со мной. — Благодаря Ричарду в этом году просто потрясающий урожай яблок. Они сказочно вкусные, словно с самого Эдема! Граф не скупился на похвалу своих приближенных, уделяя каждому внимание в равной мере, одаряя их прекрасными, светлыми улыбками, а я не мог глаз отвести от него. Его заразительная харизма, кажется, покоряла всех. Живые глаза, в которых искрились смешинки и жажда жизни, и восхитительная гармония слов и действий, подкрепленных изящными жестами и общей жизнерадостностью. Восхитительно привлекательный дядюшка очаровывал собой гораздо больше, чем просто красивым лицом и хорошими манерами. Он дарил свои чувства каждому из слуг, с которыми делил ложе, и они оба отвечали ему прекрасной взаимностью. То, с какой влюбленностью он смотрел на эту жизнь, должно было вдохновлять, если бы не тревога, что разрасталась во мне рядом с этими тремя людьми. Могло ли быть иначе? Я понимал, что недопустимого поведения в мой адрес никто из них себе не позволит. А что насчет меня? Позволю ли я себе не поддаться искушению, не потянет ли меня в свою пучину греховная страсть, не уведет ли меня порочная жажда? Я был невинен, да. Но не помыслами. Этот яд уже проник в кровь и покинет ли он ее, когда я покину этот гостеприимный дом?

***

Граф был прав — это оказалось действительно весело. Сам-то дядя не особо стрелял, больше разгуливал вокруг меня и Ганса, о чем-то переговаривался с Ричардом, а еще звучно грыз одно из яблок, что вообще изначально предназначались в качестве мишеней. Кажется, никого из компании это никоим образом не смущало, ведь предусмотрительный Ричард принес за собой целую корзину. Тем более что Ганс ограничился лишь тремя. Вокруг милорда все приходило в движение: такой активный и улыбчивый на фоне спокойных Ганса и Ричарда, а особенно слегка заторможенного от стресса меня, он создавал особую живость нашему небольшому досугу. И мне даже хотелось бы расслабиться, только вот близость громилы Ганса не давала. Я видел его вчера, не мог никак избавиться от этого наваждения в голове, и ощущать его рядом — пугало. Почему именно он? Ведь Ганс был весьма учтив, деликатен, действительно был талантливым учителем, но стоило ему коснуться моей руки, чтобы направить локоть — меня кидало в жар и я недовольно отдергивался, отчего, конечно же, промахивался мимо злосчастного яблока. Ганс никак не комментировал это, старался действовать еще тактичнее, указывая словами. Его низкий бархатистый голос бросал меня в дрожь, мне все время казалось, что сейчас что-то произойдет… — Сэр, вам надо преподать хороший урок, — донеслось хриплое у самого уха. В ужасе я распахнул глаза, оборачиваясь на слугу, прижав к груди руки и даже открыв рот от удивления. — Что? Что ты сказал?! — Сэр, я сказал, что для вас это был, должно быть, утомительный урок, — мужчина сложил руки за спиной, глядя мне в глаза открыто и спокойно. Почудилось? Да быть не может! — Ни в коем случае, я, видимо, бездарный ученик, — пробормотал я нервно. Рядом с его мощной фигурой ощущал себя непозволительно маленьким, хотя едва ли было что-то удивительное в том, что уважаемый джентльмен имел более тонкий стан, нежели простой работяга. Тем более Ганс был арийцем: белокурым, рослым детиной, с размахом плеч не меньше трех с половиной футов и удивительно светлыми глазами. Слишком мощный для дворянина, его черты лица были грубыми, словно тесаком рубленными, отчего мощная квадратная челюсть и высокие скулы выглядели острыми, коснись — и ладонь порежешь. В целом понять графа можно было. Если уж тебя и интересуют мужчины, то иметь в любовниках такого великана было, наверное, приятно, ведь он сильный и крепкий, способен загнуть как хочешь и на руках удержать… Который раз ужаснувшись собственным мыслям и тому, как далеко вперед они скачут, уносят меня от первопричин, я густо покраснел и опустил голову. Ганс, стоящий напротив, никак не отреагировал, глядя на меня все с тем же нордическим спокойствием, а зато со стороны я услышал какой-то игривый смех графа. Обернувшись на дядю, я обнаружил его стоящим значительно ближе, чем мне казалось прежде. Едва ли он слышал то, о чем мы говорили, а еще совершенно точно не мог читать мысли, но скорее всего моя реакция и зардевшееся от стыда лицо дали ему слишком много ответов на неозвученные вопросы. — Ганс, давай попробуем еще раз. Ставь мне руку так, как того требуется, — гордо отчеканил я, поднимая подбородок, и встал в стойку. Чужая широкая ладонь тут же подхватила меня под локоть левой руки, меняя положение кисти, а потом и другая слегка нажала на спину чуть ниже лопаток, чем бросила меня окончательно в жар. — Контролируйте левую руку, господин. Вам тетива будет прилетать по предплечью и даже с правильной защитой, которую я на вас надел, это будет весьма больно. Держите осанку. Помните, мишень должна быть между тетивой и кибитью . Давайте: спина напряжена, локоть зафиксирован. Хорошая натяжка, р-раз, — его спокойный, но командующий голос звучал так близко, что мне казалось, что волоски около уха зашевелились от его дыхания. Натяжение, держу спину, как он и учил, взгляд зафиксирован… р-раз! Кажется, радостный возглас графа я услышал раньше, чем успел осознать, что стрела попала четко в яблочко! Неужели! Тихая усмешка у Ганса и вежливый шаг назад от меня, тем не менее, заставили к нему обернуться с широкой улыбкой. — Ты и правда чудесный учитель, Ганс. Благодарю за науку, — я ему улыбнулся и коротко кивнул, а он в ответ поклонился гораздо ниже. — Вы прекрасный ученик, сэр, — мягко ответил немец. — Вам следует чуть больше тренировок, и я уверен, что вы достигнете прекрасных результатов. Его похвала заставила меня мягко улыбнуться. В доме отца преподаватели были так строги и чрезмерно требовательны, что даже по достижении достойных результатов я почти никогда не слышал слов одобрения. Это не угнетало и не обижало, но сейчас, едва-едва в чем-то преуспев, получить похвалу — было приятно. От громилы со спокойным лицом не веяло никакой злостью: ну грубый, неотесанный мужлан, хоть и с идеально выбритым лицом, но пугал он совсем не агрессией. А тем, каким он был в другой ситуации, или может лучше сказать «в другой ипостаси»? Периферическим зрением я заметил, как милорд протопал позади нас и заменил яблоко с воткнутой стрелой таким же ярким, но целым. А потом еще и совершенно флегматично вгрызся в пораженную мишень, ничуть не смущаясь того, что из него торчит стрела. Меня разобрал такой смех, что я даже не сразу понял, что смеюсь открыто и в голос, что совершенно не позволял этикет, но остановиться никак не получалось. Легкая небрежность его поведения восхищала и веселила, а заодно и помогла мне расслабиться, особенно когда я услышал такой же искренний смех самого графа, а после заметил и улыбки на лицах слуг. Неожиданно небо разделило пополам яркой белой вспышкой, а следом раскат грома прозвучал пугающе громко и близко. Небо было не безоблачным, однако предположить так скоро надвигающуюся бурю было невозможно. Или мы слишком увлеклись, чтобы вовремя заметить приближающуюся непогоду. — Следует вернуться в поместье, — сосредоточенный голос дяди заставил нас троих синхронно кивнуть, а Ричарда с Гансом тут же начать собирать принадлежности и фрукты. До поместья идти было не больше четверти часа, ведь мы отошли в сторону «самой подходящей лужайки» по версии графа, ну а спорить с ним никто не смел. Надо признаться — мы не успели. Промокли до нитки, несмотря на то, что растеряв весь этикет, бежали под проливным дождем, и если первые несколько минут это было даже забавным, то в какой-то момент шквальный ветер заставил нас продрогнуть до костей. Вбежав в поместье все вчетвером, потеряв по пути часть яблок, мы все дрожали до стука зубов, и прибежавшие на грохот дворецкий, горничная и кухарка только всплеснули руками и судорожно принялись нести нам полотенца, отводить по спальням и приносить чистую одежду, а также набирать теплые ванны. Граф был зажиточным человеком, так что наличие рукодельных, дорогих полотенец меня ничуть не удивило, а лишь вызвало благодарность — сейчас это было очень уместно. Горячая ванна и теплый чай все-таки успокоили мое продрогшее тело, и я достаточно быстро уснул, несмотря на то, что было еще светло. Наверное, организм согрелся и требовал покоя, однако к ночи я проснулся и понял, что мое тело ломит от жара. Крупная, неприятная дрожь пробирала до костей и даже теплые одеяла не смогли никак ее унять. Я позвонил в колокольчик и на мой зов пришла горничная. Коснувшись моего лба, она тут же поняла, что мне требуются лекарства и помощь. Чувствуя себя беспомощно и плохо, я позволил ей принести какие-то лекарства, и даже не попив чай, провалился в тяжелый, беспокойный сон. Мне было жарко и холодно одновременно, меня трясло и я метался по кровати в бреду, лишь иногда приходя в себя, но все равно не способный попросить о помощи. Однако в какой-то момент я ощутил, что лба коснулась влажная повязка, а потом мое лицо обтерли прохладным полотенцем. Запах фруктового варенья ударил в нос, но я лишь хрипло простонал «Воды». Тут же моих губ коснулся бокал с теплой водой, которую я жадно пил, а затем, откинувшись на спину, приоткрыл глаза. Ричард. Рядом со мной в темноте комнаты, скудно освещенной небольшим подсвечником, сидел Ричард, поставив на прикроватную тумбочку таз с водой, в одной руке у него был тот самый бокал, а в другой — влажное полотенце. Его лицо было взволнованным, но сам он сидел тихо. — Ты… — хрипло начал было я, но Ричард кивнул, убирая полотенце и потянувшись к какой-то небольшой металлической коробке. — Я, господин, — кивнул Ричард, сам понимая, что мне потребуются ответы на вопросы. — Горничная сказала, что вам нездоровится, а проходя мимо вашей спальни я услышал стоны и понял, что вам потребуется помощь, — я смотрел на него, слабо открыв глаза, видя, как он подносит к моей руке лекарства, а потом мягко их вкладывает в холодную ладонь. — Выпейте, сэр, это жаропонижающее. А еще я принес вам одежду, потому что вы взмокли и лучше бы вам переодеться. Это два комплекта домашней одежды: здесь тонкая рубаха и ночные брюки. Вы позволите вам помочь? Деликатный и вежливый, он так мягко объяснял и спрашивал, говоря тихо, явно зная, как может мучить головная боль при высокой температуре. Я кивнул, не имея сил сопротивляться. В конце концов меня сейчас меньше всего пугала перспектива оказаться обнаженным в его обществе. От Ричарда веяло спокойствием, уверенностью, а еще заботой, так что я безропотно позволил ему мягко поднять себя, снимая сначала рубаху, а следом обтирая смоченным полотенцем вспотевшую от жара кожу. Все его действия были аккуратными, он не пытался лишний раз коснуться и сосредоточенно следил за моим состоянием, чтобы я не провалился в бред. Я сам не понял, как на мне сменили спальные брюки, но отчетливо помнил, как заботливые руки закутали меня в одеяло, а потом ко рту поднесли чашку ароматного чая. — Выпейте хоть пару глоточков, сэр, а потом поспите, — его голос обволакивал как и аромат чая, я послушно кивнул снова, прикрыв глаза и сделав пару глотков. Вкусно. Тепло. Тело ломило нещадно, но очень хотелось спать. Я лишь ощутил, как сильные руки меня заботливо положили вновь на подушки. Следующий раз я проснулся уже утром и, распахнув глаза, удивленно увидел дремлющего в кресле Ричарда. На его коленях лежали несколько полотенец, а рядом на стуле висело два пижамных костюма. Должно быть, он переодевал меня еще раз во сне, но я не помнил этого. Неужели он провел со мной всю ночь? Должно быть его приставил дядюшка, но едва ли ему было сказано, что меня необходимо вытирать, переодевать, поить… Сев на кровати, я тут же разбудил Ричарда, который открыл глаза и поднялся, подходя ко мне. — Доброе утро, сэр. Как вы себя чувствуете? — не спросив разрешения, явно поддавшись порыву, он тронул теплой ладонью мой лоб, проверяя температуру. — Еще горите… — его печальные глаза смотрели на меня с заботой, а я медленно скользил взглядом по приятному, совсем не старому лицу. Сколько ему было лет? Двадцать восемь, может, тридцать? Едва ли больше тридцати. Смуглая от работы в саду кожа, большие темные глаза, сухие, обветренные губы. Он был коротко стрижен и носил укладку на косой пробор, но сейчас выглядел растрепанным, уставшим и невыспавшимся. Еще бы, если он всю ночь нес дозор у моей кровати, просыпаясь от каждого шороха — не мудрено. — Я хочу есть, — проговорил я, открыто глядя на него и положив ладони на одеяло. — Распоряжусь, чтобы вам приготовили, — тут же кивнул Ричард, отходя к двери. — Не более получаса, господин, и я к вам вернусь. Обязательно пейте воды побольше, я совсем скоро буду, — проговорил он и скрылся за дверью. Стоило мне откинуться на подушки и прикрыть глаза, как, казалось, почти сразу же в дверь постучались и в проеме показался граф, правда, всунув лишь руку и голову. — Как ты, друг мой? Совсем плохо? — его обеспокоенное лицо даже умиляло. — Не очень, — не стал скрывать я, неопределенно махнув головой. — Это вы попросили Ричарда? — я не договорил, но суть вопроса была очевидна. — Я попросил его заглянуть, а что? — граф вошел в комнату, но не приближался ко мне. Или боясь побеспокоить, или подцепить заразу. — Он провел со мной всю ночь. Спал в кресле, поил, переодевал, — рассказал я, рассматривая свои ладони, а потом вскинул взгляд на дядю. — Это на него очень похоже, — губы милорда растянула улыбка. — Ричард очень заботливый и внимательный друг. Он не раз помогал мне, когда я даже того не просил. Хотя стоит ли? Он вроде как мой слуга, но знаешь… я же чудак. Я оцениваю людей по поступкам, а не по тому, как им должно себя вести, — дядя продолжал тепло улыбаться, немного открываясь мне и рассказывая о своем… ком? Друге? Любовнике? Спутнике? — Вы с ним и правда близки, — хмыкнул я, даже не пытаясь анализировать, что мог ляпнуть что-то неподобающее или непристойное. — С ними обоими, — мягко поправил дядя. — С ними можно быть настоящим. Можно быть собой. Дурачиться, очаровываться, чем-то интересоваться, учиться. Лезть в передряги и искать приключений, а еще знать, что они никогда не предадут и даже в мыслях не допустят осуждения. Ты, должно быть, думаешь, что это все разврат. В целом-то это он и есть, конечно, — граф небрежно пожал плечами. — А еще это — любовь. Настоящая и верная, и я, наверное, не желал бы познать другой. В его словах было много искренности. Такой явной, что я даже посмотрел на него другими глазами. Граф был и правда чудаком, безумцем и извращенцем, а еще он был честным с самим собой и двумя своими спутниками, которые волей судьбы оказались его слугами. Возможно, это для всех троих была свобода: кто знает, смогли бы они быть такими, будь в одном социальном статусе? Не послужило бы это поводом для порочащих репутацию сплетен? В дверь вновь постучали, а затем на пороге появился Ричард с подносом с завтраком. На локте у него висел дополнительный комплект одежды: должно быть, он предполагал, что у меня вновь мог быть жар. — Друг мой, позаботься о племяннике. Благодарю тебя, — граф мягко сжал плечо своего друга, повернув ко мне мягко улыбающееся лицо. — Желаю тебе скорейшего выздоровления, Уильям. Говорить сил не было, так что я просто кивнул, после чего позволил Ричарду поставить мне на колени поднос. Выбор блюд был разнообразным, а еще слуга налил мне ароматный чай. — Благодарю тебя, — сказал я ему, медленно приступая к еде. — Сэр, вы бы хотели, чтобы я остался или оставить вас в одиночестве? — его мягкий, низкий голос снова успокаивал, ровно как и прошлой ночью. — Останься, пожалуйста, — попросил я, подняв глаза и встретившись с чужим теплым взглядом.

***

Следующая ночь, на удивление, была хуже. Я пылал от температуры, говорил в бреду, с трудом пил лекарства, что заботливо давал мне Ричард, пытался отпихнуть его, стоило ему лишь обтереть мое влажное лицо полотенцем, потому что кожа болела. Когда слуга спросил позволения переодеть меня, я весь дрожал от холода и ломоты, однако позволил ему сменить одежду, а потом вцепился мертвой хваткой в его руку. Вскинув покрасневшие, больные глаза, я хрипло зашептал. — Ляг со мной, — мне было очень плохо и страшно: когда-то в детстве, когда я болел, мама лежала со мной на кровати, обнимала и баюкала, перебирала волосы и что-то тихонько говорила. И ее слова действовали на меня как колыбельная. Почему я решил, что компания крупного мужчины сработает таким же образом — я не знал, но мне не к кому было больше обратиться. Ричард замер лишь на пару секунд, глядя мне в глаза, и коротко кивнул, обходя постель и садясь поверх одеяла с другой стороны. В его руках по-прежнему было влажное полотенце, но я вжался в него дрожащим телом, прижимаясь к твердому боку и ощутил, как теплая тяжелая рука легла на мое плечо, мягко поглаживая. — Все будет хорошо, сэр. Я вас одного не оставлю, — последнее, что я слышал, прежде чем заснуть. Мне снилось многое. Мужские тела, сладкие стоны, рвущаяся ткань, конвульсивно сжатые пальцы, гладкая кожа и струящийся шелк. Шлепки, крики, рычащие неразборчивые слова и совершенно счастливые глаза. А еще много чужого тепла, нежности, объятий и поцелуев, ласкающих даже самые неожиданные части чьего-то обнаженного тела. Это тело извивалось и открыто подставлялось под касания, сорванным шепотом умоляло о ласке, подавалось навстречу чужим рукам и искренне наслаждалось ими. — … мальчик, все хорошо, не бойся, все будет хорошо, милый, — голос, такой настоящий и живой, был где-то слишком близко, и я раскрыл глаза, просыпаясь, тяжело дыша и потерянно глядя в сторону, откуда и звучали слова. Меня встретило обеспокоенное лицо Ричарда, который, видимо, испугавшись за меня, даже забыл об этикете, ласково гладил по голове и обращался ко мне неподобающим образом. Но мне было все равно. Мокрый от жара и пота, сбивчиво дышащий ото сна и из-за мучившей меня температуры, я потянулся к нему ближе, хватая руками за ткань простой рубашки. Ричард замолчал, а мне так хотелось, чтобы он снова меня успокаивал. Я уткнулся ему носом в ключицу, ища поддержки и чужого тепла, и большие мышечные руки тут же обвили мою фигуру, вовлекая в объятия. Хорошо. Наконец-то спокойно. Не терзает ничего, хотя должно было. Но доброта этого человека располагала, его забота и внимание вынуждали хотеть быть ближе. — Уильям, — снова тихое, в самое ухо. — Вы снова весь вспотели. Позволите? Ему даже не нужно было договаривать, я послушно откинулся назад на подушки, вздрогнув от прохлады в комнате, когда он снял влажную ткань и принялся обтирать мокрым полотенцем. Ричард не смотрел в лицо, занимаясь тем, на чем был сосредоточен. А вот я не мог отвести взгляда от его лица, рассматривая черты и, кажется, понимая графа. Когда тебе столь открыто и безвозмездно дают любовь и заботу — от нее сложно отказаться. Невозможно. И я не хотел. — Ричард, — мой голос почему-то сел, ото сна, видимо. — Ричард, поцелуй меня. Тихо, отчаянно, открыв глаза я смотрел на мужчину, доверив ему самое сокровенное сейчас желание. Пусть он поцелует. Пусть будет тем, кто первым коснулся моих губ, подарил тепло и нежность. Я хочу этого. Даже если это горячечный бред, даже если с утра мне будет тошно от самого себя, ничто не помешает мне покинуть поместье, тем более я и так уже опоздал на учебу. Ричард затих, недоверчиво глядя на меня. Бегал глазами по лицу, искал ответов, сомневался в честности моей просьбы. Но это был не тот человек, кому требовалось дважды озвучивать. Отложив полотенце, он подался вперед, чуть наклоняясь ко мне, пальцами подцепил подбородок и коснулся губами губ. Легко и невесомо, а у меня словно перед глазами молния сверкнула, разделяя все пространство пополам: на до и после. Ричард оторвался, но не отодвинулся, словно давая мне время осознать все происходящее. Мне не требовалось времени. В голове была блаженная пустота, и я сам подался к нему, легко целуя. Губами к губам, впервые ощутив, что его кожа на удивление мягкая, хоть и загоревшая, когда осторожной рукой коснулся шеи мужчины. Словно сорвавшись с невидимой цепи, Ричард подсел ближе, обнял меня за плечи, вжимая в себя, а его губы чуть раскрылись и мягкий язык коснулся моих губ. Если бы я мог сейчас смущаться — я бы засмущался. Но мне было приятно. Мне было так хорошо, что я лишь доверчиво подался навстречу этим знающим рукам, позволил себя обнять, зарываться во влажные волосы, скользнуть языком в мой рот и выбить из меня тихий стон, показывающий ему искренность эмоций. Ричард гладил по спине, по волосам, целовал нежно и глубоко, пока я куколкой послушной прижимался к нему. Не чувствуя ни страха, ни стыда, лишь тепло его тела и мягкость объятий. — Хороший такой, красивый и нежный, — услышал я шепот, сидя перед ним со все еще прикрытыми глазами, когда он губами касался моего уха и прижимал к своей груди. Гладил по затылку и спине, будто успокаивая, а потом осторожно потянул на себя, пересаживая на колени. Наконец-то меня одолело смущение. Меня посадили на руки, словно мальчишку совсем, а потом его рука коснулась пояса моих брюк. Я тут же прижал ладони поверх его руки, не позволяя снять с себя одежду, и ошарашенно уставился на слугу. Сейчас? Нет, не надо! Мне же нездоровится, неужели он хочет заняться со мной любовью?! — Переодеть вас, сэр. Помните? — мягкий голос, ласковая улыбка, но мне казалось, что я видел чертят, скачущих в его темных глазах. Было ли в этом что-то удивительное? Едва ли. Ричард гомосексуалист, и пусть для меня поцелуй значил гораздо больше, чем для него, я все же понимал, что у него это могло вызвать сексуальный интерес. Понимал и боялся, но не отвергал более. Коротко кивнув, я спрятал лицо ему в шею, невольно вдыхая запах его тела. Ричард пах чаем и моими лекарствами, а еще чем-то теплым, словно яблоневым садом в жаркий день. Он приподнял меня, оголяя бедра и усаживая обратно себе на колени. Быть перед ним сейчас обнаженным, будучи не в бреду, еще и так близко к его телу, ощущалось остро, ново, смущающе и будоражило одновременно. Хотелось, чтобы его ладонь погладила бедра, скользнула по ногам и даже животу, чтобы касался и наслаждался этим, ведь мне так хотелось его прикосновений. Я не мог думать, совсем не хотел, жался к его фигуре как попавший в ловушку зверек и не желал разбираться в том, почему тело так отчаянно требует ласки. Во мне не было стыда, я даже не пытался прикрыть обнаженный пах, что теперь был доступен чужому взгляду, и только тяжело дышал в шею слуге. А он… он вел себя подобающим образом. Внезапно так неуместно! Хотя можно ли было назвать уместным то, что я уже сидел обнаженный на его коленях? Он обтирал меня вновь, но теперь мне казалось, что его руки мягче, что они немного гладят, а не только смывают пот. Увлекшись новыми ощущениями, я почти упустил момент, как снова оказался одет, и без объятий Ричарда стало невыносимо пусто. Я смотрел на него в упор, открыто, всем своим видом выражая потребность в прикосновениях. — Вам надо поесть, господин, — слуга погладил меня по руке, тепло улыбнулся и отошел за подносом с едой. Когда она здесь оказалась? Я не имел и малейшего представления, но был рад, что он вернулся меня кормить. Его обращение вмиг стало раздражающим, ведь еще недавно он называл меня ласково. Ведь поцеловал. Граф был прав: Ричард очень внимательный и добрый друг. А еще очень нежный. И теперь я навсегда его запомню… Я послушно ел, пил, принимал лекарства, укрылся одеялом, хотя было слишком жарко. А еще не отпустил его от себя, потребовав еще объятий. Кажется, он улыбался, когда садился на кровать и вновь зарывался в мои волосы. Тихо рассказывал, что когда я выздоровею, он поведет меня в сад и в чудесную библиотеку графа. И как дядя скучает и переживает, а Ганс ругается, что не подумал заранее, что может случиться такая напасть. В его руках было уютно и убаюкивающе, а добрые слова окружали меня словно теплый кокон. Неужели в этом доме и правда могли быть так рады моему присутствию? Мне искренне казалось, что я не чувствовал такой поддержки и доброты даже в родном доме. Едва знакомые люди были участливы и прекрасны в своем гостеприимстве, к ним хотелось стать ближе не душой лишь, но и телом. Я много спал, очевидно, ведь в следующий раз, когда проснулся — было уже утро, солнце стояло высоко, а в постели не было никого, кроме меня. Стало обидно, ведь я прекрасно помнил, как вчера мы здесь целовались, как меня обнаженного касались чужие руки, обнимали и гладили. Без помощи Ричарда я едва ли восстановился бы так быстро, и возможно поэтому ощутил пустоту, когда не обнаружил его рядом. В комнату довольно скоро вошел дядюшка, подтянул поближе к кровати стул и озабоченно глядя на меня поинтересовался моим здоровьем. И снова его искрящиеся жизнью глаза, улыбка, внимание… поместье графа Гарднера окутывало меня своим теплом, и я честно признался ему, что чувствую себя здоровым. Тонкая ладонь тут же легла мне на лоб, подтвердила, что температуры нет, и дядя предложил небольшой неутомительный досуг в виде посещения библиотеки и совместного чтения книг. — Знаешь, когда Ганс и Ричард трудятся в саду, я читаю им книги вслух. Сами они плохо образованы, поэтому читать литературу им трудно, а тяга к знаниям есть. Вот мы и делимся друг с другом тем, что каждый умеет. Выходит здорово. Хочешь, я и тебе почитаю, пока у тебя глаза быстро утомляются? — такая простая идея меня безумно вдохновила. В этом действительно что-то было особенное, очень близкое, так что я быстро согласился. Библиотека встретила своей тишиной, запахом пыли и старых книг, а еще потрясающим светом из высоких окон. Казалось, что это помещение имеет какое-то собственное освещение, но это было не так: граф беспокоился о сохранности фолиантов; так что ошибки не было: помещение выбрано было так, чтобы в нем хотелось проводить светлые часы, погружаясь в литературу. Граф читал сказки, живо обсуждая их со мной и делясь мыслями. Он выводил на разговор так легко и без напряжения, что довольно скоро мы с ним открыто обсуждали, как бы хотели оказаться в разных странах, что попробовать и повидать. Какими бы мы были сказочными героями, или не сказочными… Делились мечтами и фантазиями, мыслями и даже страхами, и я был уверен: он сейчас не скрывает от меня ничего и не притворяется. И я был с ним также открыт. Я чувствовал здесь себя счастливым и спокойным. То, что мой дядя со своими верными спутниками был извращенцем — уже не казалось таким пугающе-отталкивающим. Скорее дополняло его образ пикантной изюминкой. Джеймс Гарднер был потрясающим человеком, образованным и настоящим, умеющим дружить и заботиться. Он предложил мне остаться на еще несколько дней, прежде чем я восстановлюсь в здоровье окончательно, и я с благодарностью принял это предложение. Вечером не хватало Ричарда. Не хватало кого-то, кто заботился бы. Разве можно за две ночи привыкнуть к кому-то? Оказывается, можно. До того, как прибыл в поместье, я никогда не ощущал себя одиноким. Быть может потому, что не был ни с кем близок? А встретив людей, отличных от моего по мышлению, быстро понял, как мне не хватало общения, этой… дружбы? Дружбы, подкрепленной сексуальным напряжением, прекрасно, Уильям! Ты же к этому стремился, ха-ха! Плохо осознавая причины своих действий, я скорым шагом приблизился к двери дяди. За дверью были слышны шорохи и голоса, однако полоска света была настолько узкой, что пришлось почти вплотную прижать ухо, чтобы расслышать о чем разговор. Знакомый трепет охватил мое тело, ведь история повторялась, буквально только-только я впервые увидел их троих здесь, и вот… в этот раз пришел добровольно, частично лишь понимая, к чему это приведет. — Мой мальчик Ричард, — голос графа мурлыкал, и я был почти уверен, что сейчас он касается своего слуги. — Ты скучал по нашей постели? Или Уильям составил тебе приятную компанию. — Скучал, крошка, — мягкий, низкий голос Ричарда заставил мурашки побежать по телу. Сколько страсти было в этой фразе, сколько интимности в таком обращении. — Уильям был плох, ты думаешь, я мог бы его оставить одного? — Нет, мой милый, я знаю, что ты не смог бы. Мы с Гансом тосковали, но знали, что наш Ричард обязательно вернется, ведь он нас любит, — мне кажется или в голосе графа сквозила ревность? — Конечно, любит, — голос Ганса донесся совсем рядом с остальными, и возможно они стояли где-то близко к двери, раз так отчетливо было слышно. — Люблю, — спокойно, уверенно от Ричарда, а потом тихий смешок дяди и звуки поцелуев. Сладких, влажных, сопровождаемых тихим мычанием и шорохом одежды. — Никто тебя не целовал, не обнимал эти дни, — имитируя жалобный голос милорд дразнил слугу, наверняка поглаживая его крепкое тело, смуглое и горячее, как я уже прекрасно знал. — Почему же? Мы с Уильямом очень даже нежно поцеловались. Знаешь, Джеймс, этот мальчик скрывает в себе большой потенциал. Его стоит только раскрыть, уделить побольше внимания, и более чувственного любовника придется еще поискать… — краска ударила мне в лицо так резко, что я задохнулся. Как он может такое говорить, как может рассказывать о таком интимном, позоря меня, выставляя в столь дурном свете? — Поцеловались?! — в вопросе Ганса слышалось удивление, но не возмущение. — И я об этом узнаю вот сейчас?! — вскрикнул как раз негодующий граф, а следом прозвучал тихий смешок Ричарда. — И вообще, что за заявления? «Более чувственного еще поискать»! — Дядя обиженно фыркнул, а Ричард только громче засмеялся. — Крошка, мне даже в голову не придет сравнивать кого-либо с тобой, — в голосе Ричарда был смех, но в то же время его интонации стали ниже, словно проснулся сексуальный интерес. — Ты же мой сладкий порочный мальчик… разве есть кто-то в этом мире более раскованный и открытый, чем ты? — Ну не знаю, теперь надо провести переоценку ценностей, — капризно бурчал граф, страшно возмущенный всем происходящим. — Вот позволил тебе поухаживать за другим, а ты, наверное, теперь бросишь нас с Гансом. — Я его к батарее привяжу, будет жить в спальне, голый и затраханный, — вставил фразу Ганс, вообще не понятно как реагирующий на всю ситуацию. — Звучит как план, — засмеялся Ричард, и сразу же снова послышались звуки поцелуев. Отчаянно мешала дверь. Хотелось ее открыть пошире, чтобы снова вкусить запретный плод чужого удовольствия. Уже не подглядывать, а смотреть открыто, зная, что героям нравится, что за ними наблюдают. Ведь их заводит эта игра не меньше моего. Шорох одежды, звуки поцелуев, а потом внезапно звон бокалов и голоса отдалились. На кровать они залезли, что ли? Стало плохо слышно. — Расскажи нам, Ричард. Какой же он, мой племянник? — в голосе графа звучал неподдельный интерес, а еще что-то томное, манкое, завораживающее. — Он очень сладкий и невинный. Но совсем не трусливый неженка. Сам попросил меня поцеловать, ткнулся в губы слепым котенком, но так сладко всем телом реагировал на простые поглаживания по спине, — Ричард говорил медленно, словно смакуя описание, а я купался в похвале и этих словах, словно в горячей ванне. — У него красивая, гладкая кожа, он ласковый мальчик, которого можно сломать, но нет желания сделать это даже ненароком. Его хочется замучить поцелуями, зализать розовые места, заставить по собственному желанию разводить колени, рвано стонать и принимать член. Хочется подготовить его не пальцами, а языком, чтобы он кричал стыдливо, чтобы задыхался в эротическом бреду, всхлипывал почти истерично. С ним нужно быть напористым, но если проявить чуточку терпения и добавить ласки — он ответит потрясающим откликом. Не обижай его, Джимми. Позволь этому цветочку распуститься самому. Член так быстро напрягся в моих брюках, что думать вмиг стало невозможно. От его слов зарделось лицо, руки сжались в кулаки, а в голове возникла такая отчаянная дурость и решительность, что ведомый не пойми чем, я толкнул дверь, даже не думая стучать. Замерев на пороге, я сразу ощутил на себе взгляды всех троих, и надо признать, что смотрели все с улыбкой. Ложе дяди было поистине огромным, таким, чтобы трое взрослых мужчин могли спокойно предаваться страсти или просто отдыхать. Внезапно я обратил внимание: спальня принадлежала дядюшке, но жили в ней явно трое. Возможно, у слуг были свои комнаты, но едва ли они без необходимости ночевали по отдельности. Ричард лежал на кровати в одних лишь брюках, а на Гансе и дяде еще были рубахи, хоть и распахнутые на груди. Красивые. Я не мог не подметить, нарочито медленно скользя взглядом по мужским телам. В центре кровати стояла ваза с фруктами и на подносе бокалы с вином — они явно собирались получить удовольствие от сегодняшнего вечера. Не знаю, как долго бы я стоял в дверном проеме, если бы не дядя, что единым слитным движением, как кот, поднялся с кровати и подошел ко мне, взяв за руку и мягко приглашая в комнату. И я подался навстречу, позволяя закрыть за собой дверь, не давая шагов к отступлению. Игривость дяди заражала вмиг, и пусть мое дыхание сбилось к чертям, я тоже улыбался, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Неужели я тут? Сам ступил на этот путь, позволил себе поддаться искушению? Куда меня приведет эта греховная дорожка? Я бы, возможно, еще долго занимался самокопанием, если бы ласковая ладонь не скользнула по моей щеке, вмиг акцентируя все внимание на себе. Я здесь, с ними, добровольно и возбужденно. Прижимаюсь щекой к руке, потираясь ею мягко, не способный и слова сказать. — Ты пришел, — ласково прозвучало от дяди, а потом он прижался, оказавшись так близко, что его дыхание щекотало мои губы. — Я тебя ждал. Мы все тебя ждали. Меня немного трясло от внутренних переживаний, но… Ричард улыбался открыто, дядя тянулся и нежил меня, просто обнимая и поглаживая по телу, не пытаясь сблизиться больше. Хотя куда ближе? Он был прямо передо мной, дразнил шелком губ мой приоткрытый рот, и довольно замычал, когда я сам подался к нему, накрывая сочные губы своими. Легкий привкус вина и сладкий стон, тихий смешок и тонкие пальцы скользят по шее. Приятно. Сладко. Совсем не противно. Еще бы колени не дрожали — вообще замечательно. Я не знал, как оказался на кровати, но моими губами тут же завладели другие — это был Ричард. Откуда-то справа донесся смешок дяди, но я не открыл глаз: я погрузился в это сладкое ощущение более жаркого, распутного поцелуя. Ричард тянул в свои объятия, скользя ладонями по талии, от его тела пахнуло жаром, а быть в его руках оказалось поразительно желанным и правильным. Кого я на самом деле хотел касаться больше всего? Ричарда. И пусть глазами я жаждал обласкать всех троих, для меня была какая-то маленькая особая магия с этим британцем, рукотворно созданная им самим. Я подавался навстречу, мычал в жадный рот, что уже соскользнул с губ на шею, сбивая дыхание и совершенно отключая способность анализировать происходящее. Он был напорист, уверен за двоих, и так приятно трогал, что я невольно задумался: а могла ли хоть одна женщина в мире одарить такими же обжигающими прикосновениями? Была бы она столько жадной и желающей, как этот мужчина? К счастью, пальцы, снимающие с меня шелк рубашки, привлекали гораздо больше внимания, чем ненужные мысли. Как и губы, скользящие по ключицам и ласкающие влажными поцелуями грудь. — Какой же ты вкусный мальчик, — хрипловатые нотки в голосе Ричарда сводили с ума. Он дразнил, будоражил, заставлял жадно глотать ртом воздух и прогибаться навстречу. А когда крепкие ладони сжали обтянутые брюками ягодицы — я вообще позорно заскулил, прижимаясь к его телу. Крепкий, такой твердый под моими ладонями, он тоже честно давал понять, что ему приятны мои прикосновения. Опытные руки быстро расправились со штанами и скользнули под одежду, с нажимом поглаживая бедра и ягодицы. Я ахнул, подаваясь ближе, вжимаясь в него так, словно хотел слиться единым целым. Смуглая кожа красиво отливала в мерцающем свете свечей. Так эстетично… Его глаза смотрели жадно и требовательно, а твердый член упирался в мое бедро. Боже правый, неужели все это и правда со мной? И мы займемся любовью прямо здесь, на кровати моего дяди, в присутствии других людей? Людей, от которых взгляд тоже было сложно оторвать: Ганс лениво нежил милорда, что ненасытным котом подавался навстречу его рукам, но глаза… глаза следили за мной и Ричардом, так откровенно, что я даже ухмыльнулся невольно ему в ответ. — Ох, так этот мальчик любит не только смотреть, но и когда на него смотрят, — цокнул языком милорд и нарочито медленно обвел языком виноградинку, прежде чем втянуть ее в рот. Какой развратник, боже. — Малыш хранит в себе много секретов, да? — голос Ричарда, низкий и чуть хриплый, проникал под кожу, щекотал даже там, где его рот и пальцы не касались. Возбуждал до предела, почти до боли в паху, до горячих мурашек по коже. — Какое же удовольствие вытягивать их на поверхность, — чужой язык юрко обвел сосок, губы прихватили напряженную вершину, и одновременно с этим пальцы сжали твердую плоть, едва скрытую бельем. — Боже… — я рвано вдохнул или выдохнул — уже сам не понимал, что со мной, принадлежит ли мне мое тело. — Малыш, тебе явно не его стоит звать, — расхохотался дядюшка, но его смех заглушил мой стон, потому что рука Ричарда не просто двинулась, он сам еще и опустился по моему телу, так что я буквально взвыл, когда губы накрыли возбужденный член. Умелый, горячий рот заставлял меня кричать и вздрагивать, зарываться в чужие волосы пальцами и метаться по кровати, распахивать влажные глаза и задыхаться стонами. Страсть, порок, бесстыжее удовольствие: так много всего переживал я в этот момент, забыв про смущение и робость. Я подмахивал бедрами, совсем не ожидая от себя такой прыти, в то время как юркий язык обводил вздувшиеся венки, а пухлые влажные губы ритмично скользили по длине. — Ри… чард… я сейчас… — выразить мысль словами было невообразимо трудно, ведь жар от паха распространялся по всему телу, гонял кровь, выплескивался наружу надсадными криками и стонами. Я понимал, что близок к финалу, постыдно быстро, но почему-то я был уверен, что меня здесь не осудят за излишнюю прыть и неумение контролировать себя. Мой любовник прекрасно понимал, что перед ним совсем неопытный юнец, а он, мой распутный соблазнитель, несмотря на то, что сам отсасывает мне — явно занимает ведущую позицию в нашей игре. И под ним я, уничтоженный и разобранный пылающей жаждой, совсем не могу взять себя в руки. Одежда на мне будто просто исчезла, ведь вспомнить, в какой момент она была снята — совсем не удавалось. Удивительно ли? Но когда грубоватые, мозолистые руки коснулись мошонки и легонечко ее сжали, я понял, что меня накрывает волной горячего, жгучего удовольствия. Руки сами вцепились в плечи мужчины, что не зная пощады ласкал мой пах, спина изогнулась так, что я лишь глубже толкнулся в его рот, скуля почти жалобно, и мой член излился в принимающее горло. Это была вспышка. Это был взрыв. Нечто столь яркое и неописуемое пронзило мое тело словно молния, и я больше не я. Этот оргазм ни капли не похож на те, что я испытывал, как-либо касаясь сам себя. Запретный и желанный, он перевернул всю мою жизнь, навсегда разделяя на «до» и «после». И когда я открыл глаза, то видел лишь демоническую улыбку моего любовника, что сытым котом, совершенно бесстыжим, слизывает перламутровые капли с губ, а потом тянется и целует меня, прижимая к кровати горячим тяжелым телом. И поцелуй этот едва ли не порочнее всего происходящего прежде, потому что мой вкус у него на губах, а еще его жадный напор не оставлял никаких сомнений о том, насколько Ричард сам желает продолжения. И я был согласен. Желая не меньше его, а то и больше. Пусть и подкатывает легкая нервозность, но чужие ненасытные ласки отвлекают. Ненадолго. Потому что меня перевернули на живот, поцелуями скользя от затылка к пояснице, и я сжался весь, плечи ссутулив, ощущая себя столь беспомощным и доступным. Чужая грубоватая рука скользнула под подбородок, привлекая мое внимание и отвлекая от того, что Ричард беззастенчиво поставил меня на колени. Ганс. Забывшись в своем эротическом безумии, я упустил из вида, как этот здоровяк оказался так близко. Его рука сжимает не больно, скорее просто удерживает, очерчивает намерения, ровно также как и его большой палец очерчивает контур моих обкусанных губ. Я замершим зверьком наблюдал за ним, слегка приоткрыв рот и позволив скользнуть внутрь, проводя подушечкой пальца по языку. Непристойно. Возбуждающе. И я смотрю на него распахнуто, не веря, что этот грозный пугающий мужлан практически имеет мой рот пальцем и почти завораживает этими ленивыми неторопливыми скольжениями. Поцелуи по спине опускаются ниже, так непозволительно интимно и глубоко, что когда ладони Ричарда разводят мои ягодицы и горячий похабный язык скользит от копчика по коже вниз, коснувшись сжатых мышц, я вскрикиваю и прикусываю палец Ганса, пытаясь обернуться и даже завожу руку назад, упираясь ею в плечо Ричарда. — Не надо… — это звучит жалко. Это вызывает смех у мужчины за моей спиной, а потом бережный поцелуй в ягодицы. — Иначе никак нельзя, малыш, — я не знаю, что больше: его голос или его слова заставляют меня краснеть, но язык и не думает останавливаться, лениво кружа вокруг ануса и подразнивая неожиданно чувствительное место. — Ты такой узкий и чувствительный, что я не смогу иначе тебя подготовить, чтобы не сделать больно, когда мы дойдем до самого сладкого. Жар приливает к лицу еще сильнее, отдается горячим пульсом в виски, покрывая кожу испариной. А потом это самое лицо вновь повернул к себе Ганс, и его толстый, возбужденный член оказался в опасной близости от моих губ. Я сглотнул, глядя на слугу неуверенно, сам не понимая, какие его действия вызывают у меня ощущения и желания. Пурпурная влажная головка выглядела такой яркой и манящей в чужом крупном кулаке, скрываясь за шкуркой и исчезая в ладони, когда слуга неспешно ласкал себя перед моим лицом. Небрежно, нарочито медленно, чтобы я мог все рассмотреть и принять решение. Он не давил, не настаивал, просто показывал и предлагал. Эта картина выбивала из привычной безопасной реальности в какой-то иной, похабный и бесстыжий мир, в котором мой зад ласкал языком один мой любовник, а другой трогал себя прямо подле моих губ. — Отвлекись от новых ощущений и поцелуй меня, — басовито прошептал Ганс, проводя головкой по губам, легко и почти невесомо, оставляя солоноватый влажный след смазки, которую я невольно, больше бессознательно облизываю. И это становится персональным выстрелом в голову. Я потянулся сам, уходя неосознанно от касаний Ричарда, которого это никак не смутило — он лишь придвинулся ближе и грубовато растянул мои ягодицы, приникая лицом к распахнутой промежности и посасывая звучно кожу в интимных местах. Я взвыл, доселе не зная, что могу издавать такие звуки, а после потянулся рукой к члену Ганса, отодвигая мягко его руку и смыкая пальцы на толстом стволе. Мне казалось, что его едва можно обхватить, но на деле это ничуть не страшило: приятная шелковистость и тяжесть, мускусный плотный запах и скользкая соленость на моих губах и языке. Кажется, я стонал прямо в член, который решился взять в рот, и никого не смущало то, что я мычу, скулю и вздрагиваю, добровольно раскинувшись между двумя мужчинами. Их желание больше не страшило: оно возбуждало, подталкивало на безумные похабные действия, пробуждало желание пробовать и экспериментировать, раскрываться и доверяться. Отдаленно я понял, что понимал теперь своего дядю. Ощущать столь сильный и концентрированный интерес к себе, к собственному телу, к собственному удовольствию — это пьянило. Конечно, их напор тогда, с милордом, никак нельзя было сравнить с тягучей пьянящей игрой, что происходила сейчас между нами. Горячие ладони на теле, я едва уже понимал чьи, толстый член в моих губах, на который я неумело, но старательно надевал рот, в который же я и постанывал от непристойных и слишком, преступно, безрассудно приятных толчков языка Ричарда в мое тело. Они дразнили меня, ласкали, давали мне новые ощущения и удовольствия, даже когда Ганс толкнулся в рот, но поймав мой испуганный взгляд, лишь провел указательным пальцем по губам и скользнул им же в мой, казалось бы, занятый рот. Развратники. Распутники. Горячие черти, безрассудные и бесстыжие, порочные и умелые, желающие и не стесняющиеся получать удовольствие от собственных действий. Отдаленно послышалось жалобное хныканье, и я не сразу понял, что это дядюшка. Едва я снялся с члена, как Ганс вынул палец у меня изо рта, провел им по моим губам, размазывая слюну и смазку, а потом толкнул мягко мою голову ниже, расставив ноги и почти рыкнул: — Полижи яйца, малыш. Тут кошечка томится без внимания, — в его голосе звучал смешок, но я едва понимал, что происходит и кого он называет кошечкой, потому что крупно дрогнул всем телом, когда теплое, тягучее масло полилось ко мне между ягодиц. Новый виток красок и ощущений, а еще мягкие подушечки пальцев Ричарда кружили вокруг изнеженного его же языком входа, как бы предупреждая о проникновении. — Это больно? — севшим голосом спросил я, облизывая припухшие губы и кусая нижнюю. Страшно не было, скорее несколько тревожно и непонятно. — Совсем немного, — доверительно сказал Ричард, легко надавливая пальцами на вход в тело, но не проникая: дразня и показывая намерение. — Не от пальцев. От члена. Но боль пройдет быстро, если ты доверишься и будешь слушаться. — Это сладкая боль, — голос дяди, томный и поистине кошачий — у меня не было больше сомнений, о ком говорил Ганс — прозвучал почти у самого уха, и он мягко поцеловал меня в щеку. — Приятная, распирающая. Зато ощущения от того, как в твое тело входит прекрасный мужской член — вот они будоражат что-то внутри. Дядя стоял передо мной на коленях и вел рукой по собственному телу: возбужденный до предела, он был прекрасен со своим алеющим румянцем и красиво мерцающей в свете свечей кожей. Его ладонь остановилась внизу живота, и он там себе легко надавил, шепча. — Вот здесь словно горячий узел. Который распустить можно только правильными, глубокими толчками. Этот узел так мешает соображать, так тягуче и сладко давит, что даже боль в дырочке не так важна, — и почему я покраснел от слова «дырочка», ведь еще минутой ранее мне это самое место самозабвенно вылизывал Ричард? — Она пройдет, она заставляет слезы навернуться на глаза, но в то же время эта небольшая пытка становится сладкой, стоит лишь расслабиться и позволить прекрасному члену скользнуть глубже и задеть одно место внутри. Касания к которому вызывают странные ощущения, непонятные… но недолго. Ты быстро начнешь требовать, чтобы это никогда не заканчивалось. — Займи свой рот чем-то более важным, крошка, — резко оборвал его Ганс, зарываясь рукой в волосы и почти грубо притягивая милорда к своему паху. И это казалось бы недопустимым, почти возмутительным, если бы не широкая улыбка, что расчертила красивое лицо дяди и то, как он послушно упал на колени, прижимаясь губами к основанию твердой плоти Ганса. Я смотрел как завороженный, словно я вновь лишь зритель, но теперь спектакль прямо перед моим лицом. Фокус все время терялся, потому что Ричард одновременно с тем, как дядя растянул свои губы вокруг члена Ганса, мягко толкнул в меня палец, другой рукой поглаживая по пояснице. Больно не было, просто ново и непривычно, а еще Ганс притянул меня вновь к собственным яйцам, напомнив о предыдущем указании, не оставляя возможности отказаться. Да и хотел ли я останавливать его? Грубость немца больше не пугала: она подталкивала меня к новым граням разврата, что накрывал своей горячей лавиной и затягивал в темные воды. Пусть мои действия были несколько хаотичными и я действительно просто лизал мошонку слуги, но концентрация ощущений и чувств была зашкаливающая. Один палец сменился двумя, вызывая легкий дискомфорт, а еще наполняя комнату влажными звуками проникновения. А еще довольное мычание дядюшки, что самозабвенно имел собственным ртом член Ганса, не жалея ни губ, ни глотки, принимая его глубоко, так что даже слезы выступали в уголках глаз. Слуга гладил милорда по телу, шептал пошлости, и вместе с тем массировал мою кожу головы, впрочем давая вырваться и ничуть насильно не удерживая, но я был так близко ко рту дяди в этот момент, что оторваться от зрелища и эмоций было смерти подобно. Тем более что тело просто разрывало на части новыми ощущениями во всех смыслах. Мой прекрасный Ричард целовал спину, вылизывал горячим языком позвоночник, опускаясь к пояснице и снова вверх. Его пальцы были… нежные? Да, осторожные. Он явно сажал на цепь внутреннего зверя, не позволяя своими действиями как-либо травмировать меня. А я все размышлял: как все так переменилось в один момент? Как вдруг стыд и смущение совсем исчезли из моего сознания, позволив мне оказаться здесь, добровольно распятым и поддающимся всем безумным идеям своих любовников? Словно не было вчерашнего меня, что дрожаще робел от одной лишь мысли о непристойной мужской любви. Словно я, что сейчас ласкает мошонку одному мужчине и незаметно даже для себя подается на пальцы другого, на самом деле все это время жил в оболочке благочестивого джентльмена, по ночам неистово мастурбирующего на фантазии о молочных девичьих грудях, деликатно выпирающих из-под корсета. А теперь, когда все маски скинуты, вырвалась наружу истинная натура. Что желает разврата, не особо задумываясь о том, что подобная поза и действия со стороны любовников могут быть унизительны или пренебрежительны. Я был частью этого, не чувствуя себя более случайным зрителем или невозможным участником. Я был тем, кто тянется за поцелуем к собственному дяде, пусть и вижу его впервые в жизни и прежде не знавал. Тем, кто слизывает вкус Ганса с его губ, застонав почти мучительно, когда Ричард добавил третий палец, невольно заставив меня до боли сжать пальцы на затылке графа. А тот лишь расслабленно смотрел на меня, возбужденный не меньше моего, и наш поцелуй был мокрым, горячечным, опаляющим губы словно пламя. Мы стонали и сплетались языками, и я краем глаза успел заметить, что дядя не перестает ласкать рукой Ганса, который следил за нашим поцелуем. Страсть, разделенная на четверых, не оставляющая никого без внимания. Ричард, что был больше сконцентрирован на мне, тоже подался к нам, даже не вынув ласкающие и тянущие пальцы из моего тела, и граф сей же миг прильнул к нему, словно соскучившись. Их поцелуй был отчего-то более нежным, они мягко касались друг друга лишь губами, смакуя и сладко чмокая, пока Ганс не потянул дядю на себя. И я видел, настолько близко, что буквально мог коснуться их обоих, но не стал. Видел, как слуга откуда-то берет флакончик масла, и посадив графа себе на живот, давит ему на спину, наклоняя вперед, ближе ко мне. Видел, как его пальцы касаются ануса дяди, сразу же проникая внутрь, лишь слегка мазнув густой субстанцией между ягодиц, входят до костяшек, и как милорда гнет от этого, роняя вперед и подкидывая узкие бедра навстречу непристойной ласке. А меня — наоборот, перевернули на спину, укладывая близко к Гансу, так что я видел, как он смазывает и растягивает графа, готовя к большему. Горячий, твердый, смуглый Ричард медленно опустился на меня, блестя бесовскими глазами и дразняще прикусывая нижнюю губу. — Я так хорошо тебя подготовил, что твой зад теперь едва ли отличишь от киски возбужденной девицы, — промурчал слуга, заставив меня вновь зардеться. Я уж думал, что потерял эту способность еще полчаса назад, но грязные словечки все еще выбивали из колеи. Горячая, влажная головка члена скользнула по моей промежности и уперлась в мягкий смазанный анус, заставив рефлекторно пугливо поджаться. — Ну-ну, милый, — почти ласково пожурил меня Ричард, огладив по бокам и медленно приподнимая одно за другим мои колени к груди. — Помнишь, что я говорил? Расслабиться и довериться. Он терся у меня между ягодиц, лишь слегка давя, приучая к касаниям и готовя, наверное, к предстоящему. Легкая паника подкатила, но выразилась лишь в жалобном скулеже, таком не мужественном, что аж противно. Мои пальцы вцепились в его плечи, ища то ли опоры, то ли защиты. Но волшебные руки Ричарда расслабляли и смягчали вновь, а шоколадные глаза смотрели неотрывно, уверенно и распутно. Порочный черт. Никак иначе. — Расслабь дырочку, — горячим выдохом в губы, он лежал сверху, он давил собой во всех смыслах, а еще ужасно смущал и не очень-то помогал расслабиться. — Я так хочу в тебя, что мне сложно дается самоконтроль. Помоги мне. От страха отвлек рваный стон дяди, и я резко повернул голову к нему, тут же получив смазанный поцелуй Ричарда в щеку, который, наверное, предназначался для губ. Мой прекрасный граф медленно насаживался на толстый член Ганса, что шипел в удовольствии и придерживал милорда за талию, жадно глядя, как округлые гладкие ягодицы медленно опускаются на пах. Этот вид отвлек меня от первой жгучей боли, когда Ричард контролируемо толкнулся, но все же не настолько отвлек, чтобы я не взвыл, почти вспарывая ногтями плечи своего партнера. — Постой! — хриплое, жалобное, потому что новые ощущения были не то чтобы приятными. Ричард мягко целовал лицо, давая мне привыкнуть, медленно раскачиваясь и проникая, поглаживая по бедрам и ногам, пока я просто рвано дышал и иногда шипел, скулил и вскрикивал, чуть затихнув лишь когда ощутил мягкий шлепок яиц о мои ягодицы. Я сам не заметил, как обхватил ногами своего любовника, подрагивая в его руках и подставляясь под ласки и поцелуи. Ричард целовал дрожащие губы, скользил ладонями по бокам, сжимал мягко тазовые косточки и, кажется, что-то невнятное шептал, медленно слизнув соленую дорожку слез из уголка глаза. Внизу распирало и жгло, но почему-то это никак не убирало возбуждение. Может дело было во внимательности партнера, может в стонах неистово трахающихся милорда и его слуги: я не знал, почему меня отпускало так быстро, почему я разлепил слезящиеся глаза и потянулся неровной рукой к волосам Ричарда, зарываясь в них и притягивая его голову к шее. Странный порыв, вообще непонятный мне, но когда его рот стал жадно целовать, вызывая на сей раз приятную дрожь, я понял, что не ошибся. Было больно, но как-то отдаленно. Было жарко, влажно, щекочуще, а еще я понял, что имел в виду мой дядя, говоря о горячем узле-пружине внутри. Словно голод, который не унять, если не ускориться. Если толчки Ричарда не станут глубже и чуточку грубее, игнорируя неприятные ощущения и привнося приятные. Я сам не понял, что он задел в моем теле за точку, но это заставило меня дернуться и удивленно распахнуть глаза, чтобы встретить довольную усмешку Ричарда. И после этого он уперся обеими руками по бокам от меня, для опоры, и двинулся резче и глубже. Тут уже я, теряя себя, стал вскрикивать и стонать, хныкать, когда подступала боль, и рвано скулить, когда накатывало странное удовольствие. Непонятное, нечитаемое, острое и заставляющее отчего-то влажно течь член. Мой любовник стал и сам получать удовольствие, перестав себя тормозить ради меня. Он двигался грубее и глубже, лизал мои губы и сплетался с языком, едва ли не рычал, какой я горячий и узкий, а я уже не тормозя себя царапал его спину, прикусывал плечо, когда становилось слишком приятно. Его плоский живот с грубоватой дорожкой волос терся о мой стоячий возбужденный член, доставляя дополнительные дразнящие ощущения, что вынуждали меня прогибаться навстречу толчкам, сжимая член любовника в себе каждый раз. Ричард стонал, так красиво откидывал голову, что я сам приник к шее, ловя губами кадык и погружаясь в какофонию звуков. Шлепки, толчки, стоны, поцелуи, мокрые звуки и грубоватые рыки, скольжение плоти о плоть, мое собственное тело и чужие… все слилось в единую гармонию, в которой не было больше места сомнениям и смущению. Я кричал почти досадливо, когда Ричард вышел из меня и перевернул на живот, а потом поднял на колени, снова ставя лицом к дяде. И это было прекрасно, хоть и жгуче-пусто внутри, пока очередной грубоватый толчок не насытил эту жажду. Теперь член во мне ходил как смазанный поршень, задевал внутри приятные точки, вынуждал прогибаться и невольно подмахивать. И пусть не привыкший к подобному отношению анус горел огнем, я игнорировал эту боль, ловя в ней ярчайшие отголоски удовольствия. А еще жадно смотрел, как мой дядя неистово скачет на своем любовнике, бесстыже крича и насаживаясь, прогибаясь под ласками Ганса, что гладил его по бедрам и животу, и говорил такие непристойности, что уши закладывало. А я смотрел на них, завороженный, крича от того, как Ричард сношал меня, как его ладонь скользнула под мой живот и обхватила тугой член, заставляя меня закричать и задергаться, в то время как член графа подскакивал в такт его движениям и бился о живот. Красиво. Влажно. И так звучно. Время исчезло. Остались только мы и наш огонь, что разгорался с каждой секундой, закручиваясь вихрем вокруг нас и заставляя низ живота гореть в предвкушении разрядки. И когда она наступила, это был провал в темноту. Я кричал, выл, подавался сам навстречу Ричарду, орошая спермой простынь под нами, заставляя моего любовника стонать от того, как туго я сжимал его в себе, не давая ему возможности даже двинуться, стискивая нутром до боли. Слышал крик дяди, что следом за мной кончил, даже не коснувшись себя, видимо, как и я наслаждаясь зрелищем. Вакханалия и не думала заканчиваться: она набирала обороты, потому что Ричард ткнул меня лицом в простынь между согнутых колен Ганса и, надавив на затылок, отпустил себя. Его толчки были грубыми, резкими, рваными и неровными, и они заставляли меня жалобно скулить и хвататься за все, что придется. И я даже сейчас наслаждался тем, что мой партнер обращается со мной так грубо и неистово. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы в какой-то момент резко выйти из меня и закончить на спину. Ричард громко дышал, постанывая, гладил меня по бедрами и спине, отпустив шею, и даже поцеловал куда-то в волосы, когда я беспомощно упал на живот. Где-то там, казалось бы, вдалеке, послышался низкий стон Ганса, но я уже не особо обращал на это внимание. Сладкая нега и расслабленность охватила мое тело, и я подтянул ноги к груди, охнув от простреливающей боли в пояснице. Усталость была такой тягучей и в то же время приятной, что я поддался, задремав. Где-то сквозь сон я слышал их мягкие смешки, чувствовал, как тело обтирают влажным полотенцем: спину, затылок, между ног и даже живот. Слышал звуки поцелуев и мягкий голос дяди, а еще шорох одеяла, которым меня и накрыли. — Мой мальчик Ричард, какой же ты был красивый, как же прекрасно было видеть тебя со стороны, — и мягкий поцелуй, а затем другой. — Не ревнуешь, любимый? — это был Ричард. Я слабо приоткрыл глаза, с трудом фокусируясь на них, сонный и замученный. — Кажется, что нет, — и тихий смех дяди следом. — Но я бы не хотел видеть такое еще раз…

***

Я остался в поместье дяди еще на два дня. Просто чтобы окончательно восстановить здоровье, а еще вернуть себе способность ходить. Я проводил время с дядей в большей степени, мало пересекаясь с Ричардом и Гансом, ведь они вернулись к своим основным обязанностям, которым Ричард явно уделял мало внимания, ухаживая за мной. Никто не обсуждал ту ночь: обсуждений и не требовалось. Все оставалось на кончиках пальцев, так осязаемо и остро, что иногда мне казалось, что я чувствую под пальцами кожу Ричарда, член Ганса, губы дяди. Моя прекрасная маленькая иллюзия, подпитанная реальностью. Для них ничего не поменялось: лишь одна яркая страница в их истории, позволившая им получить новые ощущения и еще больше сблизиться. И видя их нежность, я не позволял себе просить быть еще раз гостем в их спальне. Неуместно это было и ничуть не задевало. Эти трое подарили мне новый мир. Они подарили мне нового себя, и дело было не в сексуальном опыте. Дело было в удовольствии и вседозволенности. Эта ночь дала мне понять, что я могу быть любым. Могу быть смелым или тихим, ярким и требовательным или скромным и неприметным. Что я могу получать желаемое, и иногда для этого достаточно лишь сказать о том, что хочется. Граф и его слуги своим примером мне показали, что даже если ты какой-то «не такой» в рамках чопорного британского общества, то это не говорит о том, что ты не найдешь близких себе по духу людей, которым можно, а может даже нужно открыться. Поместье графа Гарднера дало мне больше, чем я мог ожидать. Оно открыло и создало нового Уильяма, который мне почему-то очень нравился, хоть я и был с ним пока мало знаком. В день моего отъезда меня провожали все трое. Граф куда-то отослал остальных слуг своего дома, дав нам эти минуты провести вместе. — Спасибо, — негромко сказал я, улыбаясь дяде, который смотрел на меня с ответной улыбкой. — За что это? — лукаво спросил милорд, наклонив голову и глядя с любопытством пятилетнего ребенка. — За то, что с вами я мог быть собой. И дело не только в постели. Больше от меня слов не требовалось. Дядюшка искренне засмеялся, обнял меня за шею, прильнул тонким станом и погладил по голове. Его губы почти целомудренно коснулись моей щеки, а ладони погладили мои запястья, прежде чем отпустить. Я долгие мгновения смотрел на слуг, что стояли за спиной милорда и тихо улыбались, а глаза Ричарда горели каким-то теплом и принятием. Я позволил себе лишнее, но в последние мгновения в доме графа Гарднера это казалось правильным: я подошел к каждому из слуг и коснулся их лбов легким, почти целомудренным поцелуем. И уезжая знал: мы все остались довольны этим небольшим приключением, даже если мой дядюшка ничего от него не ожидал. — Джимми, как думаешь, он вернется? — спокойно спросил Ганс, глядя вслед уезжающей повозке. — Не знаю, — честно ответил граф, тоже провожая взглядом племянника. — Он, все-таки, гость в этом доме. Но… он навсегда мой племянник.