Ограниченная свобода и неверующий Бог.

Его свобода специфична, его свобода имеет не то значение, к которому люди привыкли, его свобода, это его свобода, его собственная и ничья больше. Его свобода в его касаниях, его свобода в его словах, его свобода в нём. Он — его свобода. Но что же мы всё "он" да "он". Фёдор Достоевский. В одном человеке заключено всё, что Николай привык называть скукой и ерундой, всё, от чего его отталкивало, всё, к чему он никогда не стремился и не собирался. Но так судьба сложилась, так Бог велел, теперь у его свободы есть имя, теперь его свобода имеет конкретное очертание, засела в худощавом теле, отрастила чёрные как смоль волосы до плеч, блещет малиновыми глазами. Теперь он может прикоснуться к своей свободе, может потрогать её вечно холодные руки своими тёплыми, может коснуться её бледного лица, поперебирать меж пальцев чёрные пряди её волос. Теперь его свобода тут, совсем рядышком, сидит на мягкой кровати, гладит его по голове, пока та голова мирно покоится на её коленях, читает вслух что-то, во что Гоголь даже не вслушивается, лишь наслаждается голосом. Теперь его свобода может говорить, чем прекрасно пользуется, всё время прося парня убрать за собой посуду, помыть полы, пропылесосить, на что Коля негодует, но всё равно делает, слово его свободы для него — закон. Ради своей свободы, он пойдёт хоть на край света, ради своей свободы он убьёт себя, а если нужно будет, и её. Он готов на всё, чтобы его свобода была довольна. Фёдор нашёл покой в нём, нашёл покой там, где не ожидал. Всю жизнь он осуждал таких как он, осуждал безрассудных, легкомысленных, фальшивых. Ну конечно, он сразу понял, что Николай Гоголь — обычный шут, играет на публику, веселит всех, все к нему тянуться, но кто бы мог подумать, что и Достоевский потянется. Его вечно холодное и сдержанное поведение, вечно спокойное и даже слегка безразличное выражение лица, всё это сломалось под одной лишь искренней улыбкой Николая, под его заразительный смех. Он и не заметил, как стал чаще появляется там, где обычно появляется Гоголь, стал чаще задерживать на нём свой взгляд, проходясь им по контуру носа, после по пухлым губам, затем снова вверх — к глазам, ненадолго останавливаясь на шраме, что будто разделён пополам правым глазом его обладателя. Это всё было неправильно, не так привык жить он, не к парню его должно было тянуть, ведь это Богом неприемлемо, не Гоголь должен был заполонить все его мысли. Но очертания Бога становятся размытыми каждый раз, когда горячие мягкие губы шута накрывают его собственные, когда его тёплые руки пробираются под одежду, ласково щекочут его бока и тело что слабой дрожью отвечает на каждое прикосновение. Бог перестаёт быть таким важным, когда Николай, его Коленька, слабо улыбается, делая вид, что ему не страшно, пока за окном льёт гроза, а всё, что ему может помочь — чашка чая и нежные поцелуи, рассыпающиеся по всему лицу. Бог перестаёт быть таким важным, когда Коля тяжело дышит, пока Фёдор с головы до ног целует его тело. Бог перестаёт быть таким важным, потому что теперь Николай, Коля — его Бог. Теперь их отношения это не что-то неправильное, теперь Фёдора не волнует, накажет ли его Бог после смерти, сошлёт ли в ад на вечные мучения, теперь ему важно то, что происходит сейчас, теперь ему важен только Николай. Они разные, настолько разные, что никто и подумать не мог, что когда-то их можно будет увидеть вместе, услышать как они шепчут нежности друг другу. Оба ради друг друга переступили свои принципы, переступили то, на чём вязалось их бытие. Ограниченная свобода и неверующий Бог.