Am Ende tut es weh

Его тело выделялось на фоне стен цвета песка. Эва ступала осторожно, она физически боялась приблизиться к нему, зная, что он никогда больше не распахнет свои голубые омуты, что больше никогда его фигура не прикроет ее от жаркого полуденного солнца. Он больше не обнимет ее, по-доброму не скажет ей, что она проклятая шезму и источник всех его проблем. Больше никогда не сядет к ней на крыльцо их дома, чтобы вместе посмотреть на звезды. Он больше никогда в ночи не прижмет ее к своему боку и не прошепчет ей, что она одновременно самое лучшее и худшее, что случалось с ним. Он больше никогда не поцелует ее в лоб перед тем, как уйти на службу. Просто потому что ее Амена больше нет и никогда в этом мире не будет. Ее ноги были ватными, когда она подходила к телу возлюбленного, что выбивался из общей картины. Эва дрожала, и она не знала от чего сильнее: холода подземелья или душераздирающей боли, которая волнами накатывала на нее. Все должно было быть по-другому. Он обещал ей, что будет с ней вместе до конца, что сможет защитить ее от любого охотника на шезму, что она в безопасности пока под его протекцией. Но сейчас, стоя напротив его мертвого тела, красиво лежащего на каменном выступе, Эва ощущала, как что-то внутри нее с треском рассыпалось на атомы. Слышать о том, что ее эпистат трагически погиб в бою, было чем-то диким, и сначала Эва не верила и громко отчитала Тизиана, когда тот принес дурную новость, но когда темные глаза полные скорби и боли от утраты посмотрели на нее с поддержкой, а сильные руки притянули к себе в надежде успокоить — она не выдержала. Душераздирающе разрыдалась и кричала в руках друга их семьи, отталкивала мужчину от себя и проклинала Фараона, что посмел отправить ее Амена на верную смерть, заранее зная, что у них нет никаких шансов против войска Александра Македонского. Терять кого-то ей не впервой, но лишаться самого близкого и дорого человека, что дарил ей смысл жизни, было до омерзения больно. Все стадии от торга до отрицания и депрессии Эва не проходила, потому что ощутила, как ее душа сразу впала в кому от понимая, что последняя их встреча была в прошлом лунном цикле, а она тогда даже толком не смогла его достойно проводить. На рассвете смазано поцеловала в губы и нарекла, чтобы возвращался скорее, потому что спать в их общей кровати без него было полным кощунством. И вот сейчас, стоя перед ним, таким бледным и холодным, она не знала, какие слова нужно было сказать. Да и вообще стоило что-либо говорить в такой ситуации? От ее слов Амен не воскреснет, не вернется к рассвету и не поцелует в лоб со словами, что он дома и больше нет смысла переживать? Ее рука, такая горячая в сравнении с ним, — и Эва всеми силами подавляла в себе слезы, глотая боль. Она уверена — Амен не хотел, чтобы в их последнюю встречу она плакала. Ноги перестали держать, и Эва лишь через секунду после столкновения с землей ощутила, что упала. Она почувствовала, как кровоточат раны на коленях, но ей было все равно на эту физическую боль, когда моральная от потери была намного сильнее. Раньше, когда Эва была ребенком, она постоянно твердила себе, что чтобы понять, как выстоял человек, нужно принимать его таким, каким он был, — без попыток приукрашивания, без искажений и умолчаний истории. И она знала: если бы кто-нибудь увидел ее сейчас во всем многообразии переплетенных чувств, рассмотрел те грани ее души и воспоминаний, связанных с Аменом, где были и светлые, и темные времена, и узрели бы ту чашу боли, скорби и испытаний, что выпали на ее хрупкие плечи — эти люди, как минимум, расплакались бы. — За что ты так со мной? — ее тихий хриплый голос звучал, как приговор в мертвой тишине склепа. — За что ты так со мной? Ты же обещал мне, что всегда будешь рядом! — она больше не контролировала себя, когда громко закричала. — Ты обещал оберегать меня! Ты клялся мне в любви, Амен! Ты поклялся быть со мной до самого конца! Ты не можешь оставить меня здесь одну, Амен, пожалуйста, не уходи! Ее крики были вперемешку с мольбой, приправленные слезами. Она, словно в бреду, шептала «пожалуйста» и «не уходи», но мужчина не реагировал. Он мирно лежал на отведённом месте, так и не подавая никаких признаков жизни. Слезы Эвы градом стекали по лицу, падая на пол. Ее лицо было опухшим, и если бы сейчас Тизиан вернулся за ней, то перед своим взором узрел не сильную невесту эпистата, а хрупкую маленькую девочку, оплакивающую самую главную потерю. — Я ведь даже не простилась с тобой, — Эва вновь погладила его холодную руку, поднимая заплаканные глаза выше. — Скажи мне, как я теперь должна жить в этом мире, зная, что я не буду просыпаться с тобой по утрам? Как мне сидеть без тебя на нашем крыльце и смотреть на звезды? С кем мне обсуждать планы на будущее и слушать, что я невыносимая маленькая шезму и твое личное проклятье? На секунду ей показалось, что мир остановился и что-то в ее голове щелкнуло. Эвтида быстро поднялась на ноги, возвышаясь над мертвым эпистатом. Даже если бы сейчас кто-то вошел в эту комнату, она бы не остановилась. Эва лбом прикоснулась ко лбу Амена и несколько раз вздохнула, собираясь с силами. Настроиться в таком состоянии на контакт с умершим было непросто, но ее упорство всегда было намного сильнее всех обстоятельств. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, душой погружаясь туда, куда живым была закрыта дорога. Открыв глаза, Эва выдохнула и увидела знакомое темное небо, усеянное мириадами звезд, и родное крыльцо, где спиной к ней сидел самый дорогой из всех когда-либо живших в ее вселенной людей. Амен смотрел наверх, а в его руках, как и всегда, был маленький камень, который Эва подарила ему на их годовщину. Он был таким же, как и в их последнюю встречу: таким же статным и красивым, таким живым. Она повернулась к нему через секунду и снова упала на колени, обнимая со спины. Ее руки мертвой хваткой вцепились в Амена, а щека прижалась к его плечу. И слезы, эти чертовы обжигающие соленые капли полились с утроенной силой. Она так не хотела его отпускать, желала слиться с ним воедино и вместе отправиться на священный суд Осириса, и убеждать богов в том, что поступки ее были такими, же как у возлюбленного. Но ее реальность была полна разочарований, а время, чтобы проститься с ним, утекало, как песок сквозь пальцы. — Душа моя, ты никогда раньше столько не плакала, даже когда от тебя отказался Рэммао, — его голос был глубоким и умиротворяющим, таким, каким он был только с ней. Эва вцепилась в него сильнее прежнего и ощутила, как слезы хлынули из глаз новым, более мощным потоком. — Ну же, Эва, просто произнеси это вслух, и нам обоим станет легче. Ее накрыла самая настоящая истерика, и она не запомнила, как оказалась сидящей лицом к Амену, пока его руки пытались вытереть дорожки слез. Эва прерывисто вздохнула и почувствовала, как какой-то важный кусок ее души откололся от мужского взгляда. Он выглядел смиренным, будто прекрасно знал, что происходило здесь между ними. Эва чувствовала его холодные пальцы на своем лице, ощущала, как его сухие губы сцеловывали соль с кожи, крепкие объятия, такое рваное дыхание на макушке. Она сильнее прижалась к Амену, не прекращая его гладить, трогать и в редких моментах целовать. Она была уверена — ее глаза выглядели, как выжженное самой ужасной войной поле. Такие странно живые, полные изуродованной скорби и смертоносной усталости, пронзительно смотрели на мертвого человека, который должен был быть живым. Эва догадывалась, что за несколько дней постарела на десятки лет и понимала: от нее не осталось ничего, кроме больших и прекрасных зеленых омутов, в которые невозможно было смотреть без боли, ведь будь они меньше, в них не уместилось бы столько печали. — Эва, ты должна это признать, — его голос оставался спокойным, но она слышала нотки скорби и переживания за ее психическое состояние. — Я погиб, верно? Комок, стоящий в горле, мешал дышать, но Эва прекрасно понимала, что сейчас отдала бы все что угодно, только бы лишить свой организм этой функции. Его руки плавно скользили по ее лицу, в последний раз запоминая все полюбившиеся черты: скулы, губы, нос, брови и веки. Тот взгляд, которым Амен на нее смотрел, нельзя было назвать влюбленным, потому что Эва видела — он значил намного больше, чем любовь. Она так мечтала увидеть этот взгляд тогда, когда Амен был жив. — Я так не хочу признавать этого, Амен, пожалуйста, не заставляй, — она была в отчаянии, когда произносила это. Истерика не отступала, и Эва уткнулась носом в его плечо и закричала так громко, что ей показалось, что окружающие их звуки просто исчезли из этого мира. — Амен, пожалуйста, умоляю тебя, смилуйся надо мной, не уходи! Я хочу уйти с тобой, позволь мне это! Я не смогу без тебя, ты же знаешь… Она слышала, как хрустнули его кости от ее смертоносных объятий, но Амен не отставал. Его руки сильнее прижали дрожащее тело к себе, боясь отпустить. Каждый из них понимал, что заветное время друг с другом утекало с каждой крупицей в бесконечность этой вселенной. Ведь что значит человеческая жизнь в скоплении тысяч звезд и галактик? А время? Оно являлось постоянно константой вечности, но у каждого человека оно было личным. Кому-то доставалось больше, кому-то меньше. И, сидя здесь, в пограничной реальности между миром мертвых и живых, Эва осознавала, что жизнь и время действительно несправедливы к влюбленным. Эва оторвалась от плеча Амена и своими заплаканными глазами смотрела на то, как его губы пытались исказиться в улыбку, но она видела — глубоко внутри он не улыбался, он сдерживал себя из последних сил. Эва подалась вперед, накрывая его губы соленым поцелуем. Она не раз соединялась с Аменом губами. Даже их первый поцелуй, когда в темноте ночи он у колонны в храме Амон-ра в разгар спора притянул ее к себе… Тогда она ощущала ту самую девичью влюбленность с привкусом легкого вина. Страсть чувствовалась, как запах цветов из садов Фараона. Разлука — долгим сидением у окна в ожидании чуда. А боль и утрата по вкусу были, как соль и кровь. Именно это чувствовала Эва, когда ее трясущиеся губы с жадностью впивались в Амена. — Наше время на исходе, душа моя, — констатация факта, не более, она должна была к этому подготовиться, но почему было так тяжело? — На заре я должен уйти, без тебя, моя любовь, — его ладонь плавно очертила ее щеку, убирая скопившуюся влагу. — Мы обязательно встретимся позже, когда придет твой час, — Амен поднялся и в последний раз поцеловал ее в лоб. — Прощай, моя маленькая шезму, я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, и, умоляю, береги себя, ради меня. Возвращаться в реальность не хотелось, но вот она, Эва, стояла, склонившись над Аменом, а ее слезы падали на его щеки. Она продолжала дрожать от истерики и находилась на грани того, чтобы совершить какой-нибудь неразумный поступок. Он просил беречь себя ради него, но зачем ей делать это, если жизнь без его поддевок и надежного плеча пресна и ужасна? Почему Амен пытался спасти ее пропащую душу даже в загробном мире? Хотела ли Эва такой жизни, где она не могла заснуть на его руках, где он больше не охранял ее сон, где не было его? Хотела ли она теперь проходить все тягости жизни одна, зная, что есть такая обжигающая, сводящая с ума, доводящая до исступления любовь? Ответ нашелся прямо под рукой, когда Эва перевела взгляд на то место, где хранились вещи для захоронения. Его клинок, тот самый, который он приставил к ее горлу при первой встрече, лежал слишком близко к ее ладони. Эве не нужно было думать дважды, прежде чем взять его и лезвием провести около собственного лица. Когда-то она слышала, что якобы перед смертью вся наша жизнь проносится перед глазами. Да отрежут лгуну его гнусный язык! Она готова была доказать обратное, потому что последними ее воспоминаниями были все счастливые моменты с Аменом. Начиная от глупых шуток и заканчивая последним поцелуем. Решиться на самоубийство легко, когда понимаешь, что последнее, что ты боялась потерять, лежит перед тобой и не дышит. Слабый луч света, что пробрался сюда, осветил лезвие, которое через секунду скрылось в девичьей груди. Тихий крик слетел с губ, а алая капля прокатилась по подбородку к груди, где огромным сгустком скопилась кровь. Больно не было — она умерла тихо и со счастливой улыбкой на губах, произнеся последние слова: — Я засну вечным сном на твоих руках, а на том свете мы, возможно, встретимся вновь и будем наблюдать, как сгорает солнце в египетских сумерках. Я люблю тебя, Амен, и молю простить меня за все.