пингвины не летают

День за днем осознание приходило постепенно, я начал понимать, что свернул куда-то не туда, пошел в сторону того, с чем никогда не сталкивался. После того вечера я всю ночь вертелся в кровати, как ужаленный, пытаясь унять что-то горячее, воспаленное, никогда не испытываемое раньше. Тим был чем-то таким новым, я никогда не думал, что мужчина может нравиться… так. Я боюсь этого, боюсь, что это не просто гормоны, сдвиг или безбабий период. Чёрт, больше всего меня пугает даже не это, а то, что я никогда не хотел женщину так, как тогда хотел этого придурка. Что вообще могло ударить мне в голову, что в нем такого, что… Просто смазливый, ну, глаза красивые, улыбка эта детская и смех, ямочки… Это абсурд какой-то. Утром того дня он вышел в каком-то возвышенно-припизнутом настроении и ходил так весь день. Он сделал оладьи, сварил какао на двоих и полил в доме все цветы. Всё это он делал, периодически поглядывая на меня и не переставая внутренне улыбаться. Я старался не замечать, делал вид, что все как всегда, но кого я пытался обмануть, как всегда и быть не могло: мы целовались у него полчаса, после чего я вывалился из его комнаты с диким напряжением в штанах и не дрочил потом только из принципа, потому что это было бы уже слишком, даже для меня. Я не мог смотреть на него, он же как будто вообще не смущался после произошедшего, как дети не стесняются собственной наготы. Чтобы не натворить лишнего, я решил взять себе больше работы, и это было правильным решением, потому что два дня подряд я практически не выходил из комнаты. Я и правда отвлекся, но после рабочего марафона оказалось, что если Тим маякнет где-то в коридоре, поздоровается с утра, меня все равно предательски торкнет. Меня злила непривычная резкая смена моего обычного состояния, я, похоже, не умею контролировать это. Может, уехать на какое-то время? Вечером позвонила Ева, приглашая-таки на свой день рождения, и я как-то даже выдохнул, но потом вспомнил, что Тим тоже приглашен. Твою мать, да почему меня всё это так заботит! Ехали мы раздельно, я вышел намного раньше, объяснив для себя это тем, что хочу поскорей увидеться с ребятами. То, как искусно мой мозг порой придумывает всякие объяснения и отмазы, конечно, восхищает. — Женька-а-а! Спасибо, родной! Ой, а вы что не вместе… — Ева сегодня сияла больше обычного и всем своим праздничным видом производила впечатление диско-шара. — Тебе меня не хватает уже, да? — Ай, да ну тебя!.. Проходи, Олег пришел уже, все оливки пожрал… Народу набралось прилично, благо, почти всех я знал: тут ребята из универа, общаги и общие знакомые с других факультетов. Алена тоже тут как тут, она раскладывала столовые приборы, периодически хлопая брата по рукам, когда тот пытался что-то стащить, и в целом пребывала в хорошем расположении духа. — Женечка! — она повисла на мне, обнимая. — Хорошо, что этот не пришел… — Он придет… Скоро, — гадать, о ком она, долго не пришлось. Алена нахмурилась, надувая губы, потом что-то шепнула брату и побежала к девчонкам. — Ф-хах, честно, думал, она остыла давно… Дура дурой, чо взять… О, кста, знаешь, что сегодня и её эти здесь, дурынды с Герцена, там одна такая симпатичная… Настя что ли. Я, короче, её забил, смотри, чтоб не как с Полиной… — Да пожалуйста, — я осматривал зал, пытаясь вспомнить, со всеми ли здесь я остался в хороших отношениях. Кроме пары-тройки девиц в углу, пожалуй, со всеми. Тим опоздал на час, вдобавок промок под дождем, но выглядел прекрасно. Ему почему-то шла всякая такая херня, типа когда он запыхался или промок, или когда он переживает, пытается отдышаться. Так и сейчас, весь раскрасневшийся, виновато улыбающийся, он обнял Еву и, чмокнув ее в щеку, отдал подарок. Ева на радостях стала со всеми его знакомить, в коридоре заметно прибавилось девочек, и все они как-то так переминались, что мне стало противно. Смазливый прохвост. Через три часа, когда от шампанского и вина все плавно перешли на джин и виски, Олег предложил сыграть в карты на раздевание, на что Ева сказала, что он козёл, но предложила почти то же самое: правду или действие. — Господа, а вам не кажется, что мы для этого еще недостаточно пьяны? — провозгласил Олег, наливая рюмку водки. — А что ты такое собрался загадывать, мой хороший, что тебе надо так нахрюка… — Евусь, пей давай и не звезди… Тимка, налить тебе, или ты там сок свой пьешь? — Я бы… — цвет его щёк сочетался с Евиным розовым платьем, я уже знал, как быстро он пьянеет, но все еще не привык видеть его таким, — наверно… — Пей давай, дома сок попьёшь… Ева, дай стопку ещё… В комнате горели разноцветные гирлянды, что необычно для лета, окрашивая лица поддатых веселящихся людей в радужную мешанину. Мне то весело, Олег, как всегда, отжигал, и в этом непрекращающемся хохоте я иногда различал знакомый звенящий колокольчик. Вокруг него расселось пару девиц с моего курса, одна из них сидела слишком близко, и если Еве я бы мог это простить, то здесь мне почему-то стало неприятно. А вообще-то мне плевать хотелось, кто там с кем сидит… Я выпил еще виски, пытаясь отвлечься. Алена принесла мне тарелку с фруктами и, присев рядом, на подоконник, стала смотреть, как я курю в форточку. Меня в какой-то момент всё это стало жутко забавлять, и я начал подыгрывать, наблюдая за тем, как быстро она ведется на мои шутки и полупьяный флирт. Ева танцевала с группой таких же активно-реактивных, потом, заметив вокруг Тима фан-клуб, вытащила его за локоть, увлекая за собой. Он улыбался, так, как умеет, пожалуй, только он и маленькие дети, запрокидывал голову назад и жмурился, когда свет разноцветных ламп падал ему в глаза. Я понял, почему Тим так нравится девушкам: он искренен, он не пытается заигрывать с ними, льстить или угождать, он просто интересуется ими из вежливости или хрен пойми из чего, а потом слушает, не перебивая. При этом я знаю, что в обществе, я слышал не раз, он никогда не говорит про себя, он развивает тему, интересную собеседнику, слушает и иногда улыбается, кивая. Тут и я бы клюнул, что уж там… Блять, надо выпить. В комнате открыли окна и стало не так душно. В разноцветной полутьме витал электронный пар и сигаретный дым. Алена, слишком пьяная, чтобы говорить, но достаточно трезвая, чтобы слушать, сидела рядом, чуть облокотившись спиной о моё плечо, и внимала Евиным байкам про Сочи и отвратительное поведение Олега на пляже. Я смотрел на угол дивана, где сидели ребята с Герцена и, затягиваясь, думал, хочется ли ему сейчас курить. — И, короче, чего… Меня отправили в этот дурдом на выезде, и я скажу так: уж лучше началка, чем шестиклассники, ребят, ну честно, это жопа, они мало того, что в тиктоке все, и у них там уже язык свой, так еще девочки эти мелкие ночью к пацанам уже шастают, етить налево, им по двенадцать, они чо там забыли… Я лагерь этот как страшный сон вспоминаю… — Вся в веснушках, в очках и со смешными хвостиками на голове, девушка из Герцена жаловалась на свою летнюю практику. — Нет, нихера началка не лучше, Сонь, — вступила довольно красивая блондинка на другом конце дивана, — я не знаю даже, что хуже. Тут два варианта: либо ты мазохист и подставляешь вторую щёку, все дела, либо охренеть как любишь детей, что тоже, знаете… Ну, типа, окей, можно любить их, но, сука, вспомните мамаш этих полоумных, которые всегда правы и носятся с правами человека… Короче, не знаю, я это реально не понимаю, еще и от зарплаты до зарплаты живешь… — Помнишь тридцать седьмую школу? Прикинь, такое если попадется? — Пизда, а не школа, я до сих пор этого жирного дебила забыть не могу, ты помнишь, как он по полу катался и мел жрал кусками? — Фу, не напоминай… я вспомнила, как он ни с того ни с сего выкрикивал мат и оглядывался на реакцию, а еще подходил и начинал ныть и жаловаться… — Я не знаю, честно, я бы запретила таким приходить в обычную школу, их нужно изолировать подальше куда-нибудь, потому что это трындец… в школу под дулом пистолета не подойду… Я вдруг увидел его лицо и слегка протрезвел. С виду спокойное, но если приглядеться, видно, как напряжены желваки, и еще прищур — таким серьезным я его никогда ещё не видел. Тим сидел как будто слегка отстраненно, хоть и вместе со всеми, голову он склонил набок и внимательно смотрел, не мигая, на девушку, активно жестикулирующую и чересчур эмоциональную. — Будь я мамой этого мальчика, в школе бы не появлялась, это такой позор, я не знаю, мало того, что невоспитанный, так еще и тупой, — она опрокинула в себя виски с колой. — Классуха там, бедная, вешалась, родители эти ненормальные жаловались, что она тетрадями кидается, рукоприкладство там, видите ли, еще какое-то, бля, да там не только бить, там уже чо угодно можно, с такими-то детьми… А жирного этого сразу в колонию… — Да, им путь заказан… Раз мамаша не справляется, то хоть режим какой-то, не знаю… — Это потому что слепая любовь, они им всё позволяют… Это так просто, боже, возьми за правило, объясни, это же все базовые правила… Вообще, не всем надо детей иметь… Это не для всех, я знаю, что буду хорошей мамой, я насмотрелась уже… И уж возьму на себя ответственность, когда заведу… — Думаешь, стоит? На Тима обернулись, его низкий голос прозвучал как-то слишком резко. Он так же спокойно сидел и смотрел на говорящую в упор. Сквозь пьяную дымку до меня дошло, что сейчас произошло что-то совсем несвойственное. Ну нихера себе. — Чего? — Блондинка обернулась через плечо и удивленно уставилась на Тима. — Ты о чем? — Детей и правда не всем нужно заводить, — Тим только сейчас отвел взгляд и нарочито хмыкнул, улыбаясь уголком губ, — иногда полезно прислушаться к своему же совету. — Чт… Сазонов, ты что несешь?! — Девушка покраснела и оскалилась. — Ты меня извини, конечно, я понимаю, ты весь такой белый и пушистый, но мужики вообще этого не понимают… И не вам решать, как нам детей воспитывать, у вас вообще инстинкта никакого нет, сунул, вынул и пошел, летали — знаем, так что, знаешь… Тим, кажется, не слушал, он просто молча встал и пошел куда-то в коридор. Я проводил его взглядом, не понимая, как в нем сочетается детская наивность вкупе с этой взрослой серьезной уверенностью, когда дело касается чего-то для него ценного, важного. Я не знаю зачем, но что-то меня повело, и я вышел следом за ним. Пройдя на кухню, я увидел его, стоящего на балконе: он облокотился на перегородку и смотрел куда-то вниз. Я достал две сигареты и подошел к нему, протягивая одну. Тим чуть обернулся и уставился на сигарету, нахмурившись. — Еще недостаточно пьяный? — Я прикурил и выдохнул, отворачиваясь. — Не знал, что ты так сильно детей любишь. Засовывая руки в карманы, он мельком взглянул на меня и выдал что-то наподобие улыбки. Я подошел ближе и, не касаясь его руками, всунул сигарету куда-то над ухом. Так-то лучше, теперь он похож на грустного хулигана. — Девчонок можно понять, эта работа не для всех. Он ухмыльнулся на мои слова и вынул презент из-за уха, после чего молча придвинулся и залез рукой ко мне в задний карман, нашаривая зажигалку. Мне снова чем-то навеяло, шампунь или парфюм, так пахла моя подушка, и… какого черта он так просто берет и вторгается в моё… — Тогда зачем идти туда, где все не устраивает? — Он затянулся и запрокинул голову назад, выдыхая. — Выбирать то, к чему… не лежит душа, потом… ругать всё и всех, я… не понимаю, почему нельзя просто… Он закатал один рукав, прислонился спиной к стене и протер глаза. — Я всё… понимаю, это непросто и требует… терпения, как и любое хорошее… но ведь, если тебе это не подходит, можно отказаться? Они… — он затянулся ещё глубже и закашлялся, глаза заслезились, и он снова уткнулся носом в локоть, протирая глаза, — могли не идти… на практику, там этот мальчик, он не… у него задержка в развитии, а мама одна… работает, ему же просто… внимания не хватает, как это можно… не понять, как можно так… говорить… Глаза совсем покраснели, он перестал тереть и взялся за ворот толстовки, оттягивая и часто дыша. — Это очень легко. Это легче всего — сказать, что все они такие, что мать… не так все делала, воспитала… Колония… какая вообще… к чёртовой матери, колония… Я поднял на него глаза, пытаясь уловить его быстрый нервный тон, который вдобавок стал тише то ли из-за ветра, то ли от того, что он задыхался от непривычного количества дыма. Пальцы у него слегка подрагивали, и я взял у него сигарету, параллельно выбрасывая свою. — Им кажется… что это просто, что это пустяк, но отношение… дети ведь… отношения всегда сложнее, чем… — щеки влажные, заметно в свете проносящихся машин, и нос еще красный, зачем было так тереть. — И если это всё так неинтересно, так неважно, зачем тратить время… портить… врать себе, уж лучше… сразу сказать, потом так больно разочаровываться, когда свои дети не… — он осел по стене куда-то вниз, — нужны… Проблемы одни, и правда, не нужно… тогда заводить… Его, видимо, занесло, да еще и непонятно в какую степь, теперь он сидел на бетоне балкона, с мокрыми глазами, пьяный, тяжело дышащий, хмурился, пытаясь продолжить непонятно во что превратившуюся мысль. — Давай, вставай. Я взял его под руку и с силой приподнял, попутно понимая, что и сам перебрал, но наблюдать, как он по-идиотски сидит на этом обшарпанном балконе, я больше не мог. Тим посмотрел на меня так, будто увидел впервые и закрыл лицо, опять пряча его в изгиб локтя. — Прости… это лишнее… Я встряхнул его, упирая в дверь, чтобы не упал куда-нибудь в противоположную сторону, хотя тот, как будто трезвея, уже нормально стоял на ногах. Кинув окурок вниз, я обернулся, поздно догоняя, что так близко стоять необязательно, и попутно заметил: — Тебе вообще пить нельзя. Он расцепил руки, выпуская края моей рубашки, и улыбнулся. Меня злило, что он так быстро меняет слёзы на улыбку, так легко выдыхает мне в шею и несет всякий бред, что он… такой светлый в эту сраную серую пятницу. Вот чего он теперь с этими ямочками стоит тут, как находка для художника-романтика-кухонного философа, хрен поймешь, по факту же, в жизни всё это пиздец как действует на нервы, и хочется заткнуть, потому что… — Это всё ты. — Заткнись. — Ты думаешь, я пришел бы, если бы ты не… — А ну закрой рот. Я попытался встряхнуть его ещё раз, но слишком мало места для двух взрослых пьяных парней, один из которых перестал контролировать ситуацию, а второй просто придурок… Пытаясь накрыть его рот рукой, я промазал, упираясь в стеклянную дверь, которая предательски начала открываться, когда не надо. Тим ухватил меня за плечи и не дал споткнуться о ступеньку между балконом и кухней. Мы вывалились на стол, и этот циркач успел подхватить пустую бутылку из-под вина, которую один из нас задел. Я поблагодарил бога, в которого сегодня уже почти было поверил, что на кухне не оказалось людей, потому что, пытаясь отдышаться, я как-то слишком поздно отметил, как приятно, что если я отпущу его бедра, он упадет. Тяжелый, всем весом… Я сейчас, кажется, задохнусь, и непонятно уже от чего. Я перехватил сзади, чтобы было удобней, черт с ним, пусть только не падает, а он потянулся вперед, чтобы поставить бутылку за голову, проезжаясь по мне, упираясь второй рукой куда-то в грудь, чертов… алкоголь, и Тимофей, и моя хвалёная выдержка. Смазанно, не ожидая от самого себя, я дернул его обратно, мне захотелось с силой прижать его еще ближе, к солнечному сплетению, сгрести в охапку, надавить… И я толкнулся в его губы, сокращая расстояние, чтобы наконец-то протрезветь вот таким вот грязным способом… Языком по небу, судорожно, впопыхах, отнять у него весь воздух, держать, не отпуская, ты же этого хотел? Глупый маленький Тим, дыши и держись за меня, потому что если отпустишь… Твою мать, как горячо и больно, он оттянул мне волосы и вдруг ошалело посмотрел в глаза. В висках стучал его пульс, я не понимал, улыбается он или хочет мне вломить. Он убрал руки, медленно и мягко перемещая их мне на плечи, и в каком-то рапиде приблизился, выдыхая мне в губы: — Тебе, кажется, тоже нельзя пить.