Ласковые дворовые псы

      Чифую жмурится от поцелуев, которыми Казутора осыпает его лицо: касается губами подбородка, скул, складочки меж бровей, лба, носа. Это щекотно, когда Казутора целует его в кончик уха и выдыхает — Чифую почти хихикает, почти начинает отпихивать его лицо от себя, как непослушную ласковую псину, облизывающую лицо хозяина. Но Казутора не даёт ему это сделать, идя на опережение и целуя Мацуно в губы. Сам Чифую задыхается. Он невнятно мычит и вытянутое в струну тело от угрожающей щекотки расслабляется, поддается чужим касаниям и лёгким ласкам: тому, как Казутора нежно оглаживает круги на его щеке, другой рукой проходясь по очертанию челюсти и переходя в массажирующие движения на больной затылок Мацуно.       Чифую улыбается в поцелуй, и на щеках тут же проступают ямочки, на которые когда-то в детстве всегда обращал внимание Баджи и любил тыкать легко в них пальцем. Казутора уже взрослый — он предпочитает эти ямочки целовать, быть их причиной.       Чифую улыбается искренне, радостно впервые за много лет от этого повисшего, оседающего приятной тяжестью в сознании и теле «люблю». Чифую плавится и всё же смеётся, когда Казутора спускается ниже на шею, целуя, прикусывая и выдыхая — потому что шея самое слабое место Чифую. Слишком чувствительная для такой большой любви. А Казутора зашёл с тыла. Такого нападения обычно не прощают, но Мацуно чувствует себя довольным, нализавшимся сметаны котом, поэтому он простит. Он уже привык прощать Казутору — это совсем не сложно и очень быстро входит в привычку. К тому же Тора всегда случайно. Всегда не хочет его обидеть. Всегда любит.       Чифую всё же начинает отпихивать его, упираясь руками в пушистую макушку, пропуская мягкие локоны сквозь пальцы, тайно наслаждаясь этим, но в то же время корчит из себя самого воинственного, спихивая Казутору ниже, лишь бы прочь с шеи. Когда Казутора поддаётся, и ускользает вниз куда-то уж совсем далеко, а после вдруг целует его в подрагивающий живот, то Мацуно только выдыхает, отворачивая голову в сторону и утыкаясь носом в подушку. От постельного белья пахнет порошком и свежей стиркой. Что-то с запахом горной свежести, как обещалось на этикетке.       Быть может не стоило Казутору прощать в первый раз, пускать в свой дом, а то он совсем как Троянский конь — сначала проникает в твою квартиру, разум, сердце, а потом в самый неожиданный момент нападает, топит в своей любви. И Чифую, о боже, даже рад захлебнуться.       «Ага, как же,» — передразнивающе перетекают мысли в сознании Чифую, — «Как же не простить? Любишь ведь»       — Люблю, — согласно выдыхает Чифую еле слышным шепотом, очерчивая это слово лишь движением губ, но Казутора всё равно чутко вздрагивает и застывает где-то под футболкой Мацуно.       Он выпутывается оттуда, и Чифую улыбается, смотрит с нежной лаской, с неприкрытой, откровенной, нагой любовью во взгляде, на взлахмоченную макушку, ослабший хвост, пряди, лезущие в лицо, и чужие большие, округлившиеся в каком-то нечётком чувстве покрасневшие блестящие глаза. Ощущение, будто Казутора готов расплакаться, расчувствоваться от этих слов, с его губ срываются какие-то зачатки сбивчивых слов, но Чифую лишь мягко прикладывает палец ко рту, давая понять, что никакие слова ему прямо сейчас не нужны. Всё и так уже понятно. А поговорить они смогут как-нибудь и потом, когда остынут от одолевшего их обоих потока чувств.       Мацуно мягко оглаживает чужую щёку, заверяет неслышимо, что всё в порядке и снова ловит поцелуй Казуторы — на этот раз полуотчаянный, с привкусом соли на губах.       Сквозь их движения, касания, ласки, клубящееся дыхание, жар и ощущение кожа к коже — сквозь это всё пробивается шелестящий, хриплый шёпот Казуторы:       — Чифую. Чифую, я... — он выдыхает, а Мацуно убирает с чужого лба спутанные крашеные пряди, снова коротко и влажно целуя. В конце концов Казутора перестаёт бороться против этих липких поцелуев и произносит одно единственное, сквозь шурашение простыней и одежды: — Можно? — заглядывает недоверчивой уличной псиной чуть боязненно Мацуно в глаза. Будто Чифую его такого может ударить, отвергнуть, оттолкнуть от себя и осыпать ругательствами? Вполне, возможно, лет десять назад так бы и случилось, но сейчас? Сейчас у Чифую рука не поднимется, а лишь опуститься на чужой затылок, притянет ближе, и не остаётся ничего другого, как так же едва слышно прошептать, глядя прямо в чужие широкие янтарные глаза, в которых застыло столько прошлой боли и пустой ярости, что Казутору только жалеть и жалеть, прижимать к собственной груди, как маленького ребёнка, ведь видно в детстве его недожалели, недолюбили, и повторять раз за разом, что у них. Всё. Будет. Хорошо. Просто обязательно.       — Да, — и Чифую смотрит на него, улыбаясь как в молодости пятнадцатилетним мальчишкой, щурясь из-за брызжущего на простыни солнца, а лучи теряются в его всклоченных тёмных волосах, бликуют в плещущихся распирающим изнутри тёплой патокой чувстве. И Казутора не верит. Не доверяет такой реальности, неосознанно опираясь на чужую грудную клетку несильно ладонью. А потом чувствует это. Ритмичные учащённые удары сердца Чифую о рёбра, и это ощущение: будто можно его прощупать так, сквозь кожу и кости голыми руками. А Чифую заливается в своём приятном смехе, что-то бормочет, задыхаясь, о том, что он, Тора, хочет свести его в могилу такими темпами. Но Казутора лишь успокаивается, выдыхает и затыкает этот приятный, проникающий в поцелуй смех своими губами.       Ни за что на свете. Теперь-то уж совершенно точно Казутора не отстанет от него.