Winter melancholy

Зима, полупустой город, 5 утра. Два часа на автобусах с пересадками до школы. Снег падает хлопьями на пушистые ресницы Хана, пока он стоит на остановке, из-за чего он практически ничего не видит. Но с его ресниц смахивает снег очень нежная рука и рядом слышится голос — Автобус не пропусти. Джисон в темноте и метели не узнает своего одноклассника даже по голосу, потому что обычно не слышит, как тот в принципе с кем-то общается. Джисон спит на уроке, лишь изредка приоткрывая глаза, дабы удостовериться в том, что учителю на него всё равно. Он не выделяется среди своих одноклассников, на него никто не смотрит, практически всем плевать, кроме его соседа по парте, Феликса, который старательно пытается не будить его. Феликс после урока зовёт его в столовую, но Хан только мотает головой – он вообще не представляет, насколько нужно быть голодным или непривередливым, чтобы есть в школьной столовой. Хотя, его желудок еле живёт – кажется, скоро начнёт переваривать себя изнутри. Он не ел с утра, но усердно игнорирует голод сейчас. Он отходит в туалет, дабы посмотреться в зеркало и понять, насколько всё плохо и выглядит ли он как смерть. Он не ел.. Сколько? Два дня? Он не видит в зеркале ничего нового – бледная кожа, возможно небольшие синяки под глазами, но это от недосыпа, возможно. Да, он немного осунулся, но это ничего. Переживёт. В голове всё плывёт, но он доходит до класса без травм. На его парте, среди раскиданной кучи учебников, лежит небольшая конфета и стикер для заметок с надписью "поешь" Конечно, Джисон есть не будет. Он лишь уберёт и вновь будет себя обманывать, что поест дома – хотя, очевидно, он не поест. Но в голове просыпается интерес – кому это он так важен, что ему аж записку написали? Феликс ещё в столовой, а половина одноклассников сейчас в классе. Это мог сделать кто угодно. И кому он такой нужен? Минхо смотрит издалека, но так, чтобы Хан не заподозрил этого. Он смотрит нежно и с любовью в глазах, и безумно расстраивается, когда Джисон прячет конфету в рюкзак. Не поест ведь, Минхо точно знает – снова обманет себя, скажет себе, что нет аппетита из-за стресса, скажет, что нужно ещё немножко потерпеть. А потом будет испытывать отвращение к еде – Ли чувствует и прекрасно знает, чем это обернётся. И он уверен, что просто обязан спасти его. Обязан показать другой мир, другую вселенную, другой город, другую жизнь – всё, лишь бы сделать Джисону лучше. Они снова стоят вдвоём на остановке, но уже вечером – теперь тоже темно. Прямо как утром. И снег сыпется с пущей силой, ветер дует в лицо, заставляя щёки краснеть, а губы – сохнуть и леденеть. Он слышит, как стоящий справа от него Хан чихает и не сдерживается – снимает со своей шеи шарф и двигается в сторону Джисона. Клетчатую ткань обманывает вокруг шеи младшего, а перчатки прикладывает к чужим щекам. Хочет согреть. Хочет помочь. Хан ведь такой худой, такой тощий, такой бледный – он чувствует, как тому холодно, не только физически. Душа тоже пронизана инеем, и лёд тает только при виде одного человека, решившего позаботиться о нём. Джисон не сопротивляется – ему уже настолько всё равно. Он так устал. Он так хочет домой, так хочет засесть в полном одиночестве в своей тесной комнатушке до тех пор, пока с работы не придёт папа. Хотя и тогда он будет прятаться – будет говорить, что всё хорошо, что он в полном порядке и определённо точно ел сегодня хотя бы раз за день. Крошка хлеба со столешницы и стакан горячей воды считается за полноценный приём пищи? Это единственное, что он смог запихнуть в себя за два дня. Его желудок почти судорогой сводит, но он не будет есть – просто нужно ещё немножко потерпеть. Совсем чуть-чуть. — Я хочу тебе помочь, Хани. Просит Минхо, продолжая греть Джисона своими руками в перчатках. Так боится отпустить. Так боится, что тот замёрзнет, что продрогнет до костей, до самого сердечка, что было таким нежным и до боли ранимым – Ли готов был с уверенностью сказать, что боится что-то сделать не так. Сердце Джисона было хрупким, как фарфор, как тот самый бабушкин сервиз в серванте, как та самая мамина ваза в гостиной, как тарелка, которая всегда летит на пол при ссоре. Только вот вазу и сервиз всегда склеивают, а тарелку, точнее её остатки, выкидывают в мусорку. И Минхо не хотел, чтобы сердце Хана было подобно разбитой тарелке. Оно было гораздо лучше – было вазой, которую руки тянулись склеить, подлатать, исправить, даже если её разбил кто-то другой. — Не уходи. Пожалуйста.. Неожиданно Хан прижимается к нему, вжимаясь носом под куртку Минхо, что была расстёгнута. Хнычет, шмыгает носом, пропитывает слезами его полосатую кофту. Но Минхо ни за что не разозлится на него за это. Никогда. Он лишь примется утирать чужие солёные слезы своим же шарфом на шее младшего. — Не плачь, мой маленький. Глазки будут болеть на морозе.. Ли говорит с невообразимой нежностью – гладит рукой в перчатке по мокрой щёчке, смотря в глаза так ласково, как смотрит обычно любящий родитель на своего ребёнка. Или как смотрит человек на своё абсолютное счастье. Хан понимает, что ему не пришлось искать счастье. Счастье нашло его само. И, мало того, бегало за ним всё это время. Он его чуть не упустил. Но счастье его догнало, приложило тёплые руки к щекам и горячо поцеловало. Больше не холодно. Больше не нужно терпеть. — Я не уйду.