Гипнагогия

Небо затягивается мглой. Чёрная россыпь растолчённых в прах камней смерчем кружится над Бездной. Небо разразилось синими молниями — сочетания этой неестественной синевы с красным простором небес выдаёт фиолетовую дымку после каждой вспышки.  Слышны чёткие звуки разбивающегося сердца Накахары. Он думал, что в его сознании нет места привязанности, любви… дома. Но падшая крепость ощущается как его собственное падение, – как свержение собственной души.  Звук оглушительный, ломаный. Грохот камней — паровозик цепной реакции домино. Камни рушатся друг на друга, более тяжёлые и крупные, падая на мелкие — стирают их в порошок.  Резиденция Чуи похожа на забитый углями мангал. Чернеющие сгустки гари. А ведь когда-то это был дом, простоявший тысячи лет.  Величественное здание, воздвигнутое самим Творцом, в самом начале создания Бездны. И Чуи.  Какие, чёрт возьми, мотивы руководили Достоевским? Это двойственно : и злостная провокация для Чуи и дымящаяся надеждой попытка обратить на себя внимание Бога.   «Смотри, Господь! Одно из твоих величайших, древнейших строений рассыпалось в угли!» Достоевский ликует внутри. Сердце бешено стучит. Он ждёт, ждёт, когда увидит Бога. Может быть сейчас — сейчас он появится и выслушает. Фёдор прямо как сын, ждущий отца.  Сейчас.  Но нет. Здесь есть только Накахара. Обиженный. Рассерженный. Разожженный. Проснувшийся вулкан.  Раздаётся его хохот. смеётся. И идёт прямо на Фёдора. Походка ровная, нервная. А в тонкой кисти — растущая дыра. Чернее, чем руины крепости. Субстанция, хранящая в себе само небытие.  Оно растёт, пульсирует.  Пылающие глаза Накахары — последнее, что видит Фёдор. И дыру, вскоре поглотившую его самого.  Шёпот Чуи : — «ты боялся тьмы, не так ли? Так прочувствуй её.» Тьма. Тишина. Пустота.  Дыра затягивает его. Засасывает и проглатывает. Он больше не здесь. Не связан с Бездной.  Достоевский кричит в ужасе, но тишина схватила его звук и переборола, одолела и воцарилась вновь. Здесь нет ничего. И это то, чего он боялся. Быть в центре Небытия. Это такая шутка? Ирония? Накахара, ты понял, что я всегда боялся только за себя? Я же просил тебя. Я предупреждал. Я был на грани того, чтобы встать на колени и умолять, просить. Чёрт чёрт чёрт. Какие здесь мольбы? Здесь конец. И первые минуты нового существования. Я… я не верю в это. Как страхи могут сбываться? Ты сделал это? Я никогда не должен был тебе доверять.  Я не доверял тебе, но где-то допустил утечку жалкого кусочка своей слабости. Я проклят тобой и я слаб сейчас.  Я погребён в могиле вечной тьмы.  Это то, чего я ждал, в конце концов. Когда боишься, ты ждёшь провала.  А там, в безнадёжно проклятой  Вселенной действуют законы. И лишь у тебя была возможность их рассеять. А эта возможность на самом деле не просто «была».  Она есть сейчас.  Протяни руку. Схвати её.  Спаси меня.  Я знаю, Чуя. Теперь я знаю, кто ты есть на самом деле. Знаю, каким создал Тебя Творец и это не твоя вина. Ты — власть этого мира. Ты — есть тьма, пустошь, самая великая сверхмассивная дыра. И может ты — небытие. Его воплощение, его дух.  Я сделал это. Я недооценил тебя. Я слаб. Чуя не слышит. Он не может быть там. Но он слышит свой смех. Чувствует присутствие Дазая, чьё сердце падает осколками печали. Чувствует, как Гоголь бежит прочь. Направляется в извечные скитания, но что он чувствует сейчас? Новое освобождение? Как грустно, даже Николай желал ощущение взгляда Отца на своём духе.  Он исчезает в пространстве, разрываясь на глянцевые бело-красные куски. И вновь они скрепляются лишь на вершине одного из вулканов.  «Оно повлияло, оно должно было повлиять.» Чуя ходит по обломкам своего дома. Когда-то здесь было уютно, под ногами скрипели гнилые доски. Он сам, будто бы в Небытие. Какой смысл, чёрт возьми?  Всё мертво, разрушено. И действительно, бедолага Фёдор желал реакции Творца на это? Где?  Где, Боже? Где оно? Где мой дом, где мой смысл? Бездна это Бездна… она соединяется с Материей, тем, что значит «жизнь».  И соединяется с «Небытием», тем, что значит «смерть».  Лимб. Подвешенное состояние между двумя крайностями.  Теперь я знаю, про что ты говорил, Достоевский.  Оно несчастно, оно неправильно. Невозможность справедливости, как таковой. И да, да, да, чёрт возьми. Оно заложено Творцом.  Я ощутил это. Я испытал на себе.  — Чуя? — Дазай очухался после бури, встав с земли. Накахара перед ним — будто бы наэлектризованный. Его огненные кудри торчат во все стороны. Великолепное совпадение — его же ураган подействовал и на него самого. Его глаза — маленькие зеркальца кровавого неба. Багряная радужка расплющилась, съедая белки. Улыбка на лице замёрзла, зафиксировалась. Острые клыки торчат, блестят в потёмках. Красивый крепкий стан, будто из железа. Его ноги напряжены, а плечи слегка ссутулены. Дазай, приближался к нему, словно затягиваемый рыжеволосым магнитом. Он совершает ошибку — подходит слишком близко. Страх сшибает все нервы, кости ломит, кровь заледенела и он не чувствует мышц своего лица. Это смерть — ей пропитался воздух.  — Чего тебе? — буднично отвечает Накахара.  — Зачем, Чуя?  Два слова. Вопросительная интонация. Так спокойно. Воздух разразился тишиной. Несколько минут было нечем дышать. Атмосфера затягивалась морскими узлами.  Грохот высокого смеха и вновь — в ладони разрастается дыра, набирающая свою мощь с каждой секундой.  Гоголь, наблюдающий с высоты, хлопает в ладоши. Сейчас. Сейчас.  Дазай. Когда-то игривый, саркастичный, местами даже тёплый. Он знал всё наперёд. Кто же не знал?  Все падут от Его руки. Это падение, вау, Дазай испытывает на собственной шкуре. Шутки кончились. Пустошь Небытия прямо перед ним.  Кожа Накахары словно расцвела. Десятки алых кружев, завитков, закручивались по его телу. Он такой, каким его сделал Творец. И это не его вина.  ЗАЧЕМ? Зачем мне, чёрт возьми, Бездна? Кто мне нужен?  И вот. Потенциал раскрыт. Видел бы это Достоевский, он бы прижал ладони друг к другу и взмолился «Отец, смотри! Смотри! Мы в отчаяние. Бездна рушиться! Спаси! Спаси нас! Здесь! Сейчас!»  Добраться бы ещё до Гоголя. До всех и всего в этом проклятом месте. Мозг кипит, каждый кусочек материи тела Накахары нагрет до самого предела, дальше только — полный взрыв. Или же… нет.  Контроль разума остаётся и он цел, как никогда. Иди — круши, карай и властвуй… но даст ли это хоть маленький промежуток забвения? Утешение?   Приход Небожителя?   Один лишь Чуя по-настоящему знает, что никогда. Он знает об этом в тот момент, когда каждые глаза, следящие за ним, видят его как одну сплошную хаотичную энергию, вырвавшуюся из клетки разума. Видят его как ткань первородной энергии — самого абсолюта.  Но он чувствует свой же контроль в своих же глубинах сознания.  И останавливается.  ***  — А хотелось бы достичь абсолюта и распасться на атомы… или из чего я там был создан? — Прошептал Накахара, упавший на землю.  После резкой остановки всех некогда кипящих эмоций, в сознании оставалась лишь тягостная печаль с вкраплениями пустоты.  Он так и остался лежать на земле, сначала распластавшийся на спине, а потом перекатившийся на живот… Среди обломков новообразованной пустоши.   Он поднял несколько чёрных камушков, раскладывая их по кругу, как фундамент маленький крепости. И стал ползать вокруг, в поисках самых красивых блестящих обломков, надобных теперь для декора маленьких башен.  И было так приятно заниматься этим… когда никого нет рядом. И некому смеяться с его маленьких увлечений.  — А кто построит мне настоящую крепость? Я, что ли? Сам для себя работать, строить… когда придёт конец? Всему деянию… — Он вновь развалился на спине, подложив запачканные всеми субстанциями бездны руки под голову, наблюдая затихшее небо. В голове крутились мысли отрицания идеи отстроить свою крепость самостоятельно.  — Где-то я слышал, что лень это признак высокого интеллекта. Или это эгоизм. По сути я и довёл Достоевского до того состояния, что он…. ублюдок! Всё равно он последний из всех ублюдков…. да и мне в общем то всё равно. — Рассуждал Накахара. Без «дома» было тяжко проводить чёрт знает сколько времени здесь, вот так, посреди развалин и гордого одиночества успокоения. Как вдруг, посреди бурного монолога, он почувствовал чьи-то движения за спиной. Но не вблизи.  Пришлось вновь перекатиться на живот и ползти к краю холма, на котором он и валялся всё это время.  Внизу носились тени, невесть откуда взявшиеся. Либо это чьи-то неприкаянные души, либо миражи. В сознании взбрела неприятная мысль о том, что Он сейчас в каком-то роде тоже «неприкаянная душа». Нужно это исправить.  — Эй, слышите? Ау! Вас не звал никто сюда! Ну раз пришли, отстройте мне крепость! Мне, как своему царю, не так ли?  Тени, услышав властный голос, заметались. Стали пропадать по-одной, скрываясь за мелкими холмами и кратерами.  — Вы языка моего не знаете? Ах… видимо придётся самому. — Накахара лениво потянулся и наконец встал на ноги, затёкшие после столь долгого положения лёжа.  «Приступать к работе»… звучало отвратно. И несправедливо. Но либо продолжать бродяжничать в собственном «царстве», либо работать. Труд есть труд. Хоть и для его начала нужно было всего лишь взять под контроль гравитацию обломков… осколков стёкл. Мебели. И самых мелких пылинок, из которых состояла крепость. И соединить всё воедино. К первозданному виду.  Трудностей бы не возникло.  Но вся работа — в тягость. Даже кратковременные мысли о ней породили в теле Чуи сонливость. Его будто тянуло вновь на родную землю, распластаться по ней, перевернуться на левый бок и задремать. Всё же мыли о работе … — Тоже труд. Всё в работе и напряжении. Невыносимо. — С такими словами Накахара улёгся обратно к своим обломкам и маленькой крепости. Он ведь тоже трудился, когда создавал эту миниатюру. Отдых заслужен.  В тёмные глубины дремоты Накахара проваливался с долгожданным успокоением. Мысли о пребывании его сородичей в вечной Пустоши, их мучениях, связанных с тем измерением, касались его лишь краем и не задевали совесть. По факту, он знал, что им всё пойдёт на пользу. Время от времени нужно удалять всё из поля зрения. И это касается их. Пусть отдохнут. Навечно.  Одному всегда было слаще и тише. Единственная проблема — отсутствие крыши над головой. Хотя кто знает, может Бездна и есть потолок? Или купол? Значит крыша есть. И земли родные.  Во сне он видел просторы Пустоши и глубокую тьму. А в ней — неприятнейшие силуэты. Замечал Достоевского и Дазая, которые перешёптывались о чём-то, кажется они там что-то не поделили, из-за чего смотрели друг на друга с едкими ухмылками, бросаясь метафорическими и аллюзорными репликами друг в друга.  Смотреть было неприятно. Даже возникло сожаление, что он уснул сейчас. Нужно было оставаться в Бездне и не нарушать одиночества.  Всё равно, бывшие сородичи канули в Пустошь. И нечего за ними тайком наблюдать.  *** Пробуждение вышло резким. Сразу после лицезрения «заключённых». Будто они его вытолкнули. Что себе позволяют?  Неужто действительно они встретились там, в столь ужасающем месте, обречённым стать им вечной тюрьмой? И возомнили себя гениями, способными захватить Великую Пустошь под контроль? Но не они ли оба, имеют местонахождение в одной из гравитационных дыр? Или не всё… под контролем Накахары?  *** Самое жуткое в отрезке времени этого, уже нового «дня» для Чуи было осознать, что проснулся он не невесть где, а… в кровати.  Перед глазами покачивался старый добрый балдахин. Дальние стёкла спальни просвечивали алым. Рядом знаклмый стол с вазой усохших мёртвых роз на нём. Под ногами пыльный ковёр.  Проклятое место. Никаких указаний на время. Оно здесь бесполезно.  Были бы настенные часы….  Это тени так здраво послушались владыку, что пока он спал, воздвигли крепость вновь? И так заботливо перетащили его тело сюда, в кровать? — Ох, мне нужно их вознаградить. И снова труд. — Едва очнувшийся Накахара, вновь принялся ворчать. Вознаграждать какие-то неясные тени… Но, видимо, они это заслужили. Ведь сделали столько.  — Хотя… стоит ли мне вознаграждать существ… которые так беспардонно несли моё королевское тело, даже не разбудив — Накахара медленно поднялся с кровати. Голова шла кругом, перед глазами мельтешили мелкие чёрные мушки. Или же это была пыль с потолка, кто знает. Или же естественные мухи. Чуя даже попытался поймать одну из них, но всё же — ничего не вышло. Они только в его галлюциногенном зрении.  Медленно, опираясь на ближайшие стены, Хозяин Крепости поплёлся по коридорам, в поиске душ, ответственных за происходящее. Он толком не решил, будет ли он их вознаграждать или же просто поглотит. Поглощение иногда равняется вознаграждению. Но сначала нужно было найти достойных.  Накахара постоянно ощащал возле себя то спешные шаги, то тяжёлое дыхание. Он чувствовал это позади себя, но имел гордость не оглядываться, продвигаясь лишь вперёд.  В этом и была главная ошибка. По природе Чуя ненавидит пугаться и удивляться и впринципе любые эмоции такого рода причиняют ему фантомную боль. Особенно, когда причиной этих реакций становится то существо, чью ауру он наконец прочувствовал рядом.  Эта энергия порой кажется слабейшей из всех. Как мельчайшие, чуть живые вибрации самых бледных оттенков, иногда доходящих до ослепительно белого, но гаснувших в тот же момент.  — Сукин сын! — Чуя изо всех сил сжал челюсть, оглядываясь кругом, стараясь выцепить взглядом нежелательный субъект. — Скотина! Выходи! — Он почти стёр себе зубы их остервенелым трением друг об друга, почти не контролируя себя в этот момент. Хотя, возможно, ему просто нужно было показать свою злость.  Клыки выросли на несколько сантиметров в длину.  — Я сейчас здесь всё заново порушу, но тебя я достану!  — Да ладно тебе, Чуя, к чему вся эта злоба, ненависть? — Бледный принц материализовался из песчинок своей сущности и предстал перед хозяином крепости с довольной, ехидной улыбкой. Впрочем, всё это привычно.  — Сейчас я совершенно не понимаю что происходит. И я слишком не рад тебя видеть, чтобы это обсуждать. — Накахара всплеснул руками, его внешность пришла в порядок, он развернулся и пошёл дальше по коридору, только вот, теперь без всякой цели. Только бы отойти подальше от Дазая, невесть каким образом вылезшего из «тюрьмы», что прямыми словами диктовало Чуе: «у.тебя.нет.желанного.контроля.»  — Ты куда уходишь? Что случилось то? — Осаму не оставил попыток докопаться до истины, почему его вдруг так отшивают? Хотя всё привычно. Но отставать не в его негласных правилах.  — Что случилось?  Ааррх — Чуя впился вновь отросшими когтями в свои волосы, сквозь них стараясь хоть как-то сконцентрировать мысли. Хотя где толк в этих вопросах.  — Во-первых, кто построил эту крепость? Во-вторых ….  — Крепость здесь была всегда. Она и будет. Что за вопросы, Чуя, я тебя не узнаю сейчас. — Перебил Дазай, в его голосе отчётливо слышалась насмешка.  — Я говорю…. Сейчас её кто построил? Заново… И ты. Как ты здесь оказался? — Накахаре крайне не хотелось задавать эти вопросы, ведь он заранее знал об отсутствии перспективы внятных ответов. Без намешек.  — Я появился здесь вместе с крепостью, так же, как и мы все…. эти самые миллионы лет назад… как в старые добрые… — Дазай, потешаясь, отошёл к окну. На безопасное расстояние.  Чуя поначалу заискрился, даже не дослушав до конца.  — Ну конечно! Конечно блять…. — Повторял Алый Принц, теперь расхаживая кругами, не прекращая терзать свои волосы.  Бесконечные циклы, круговороты лишения памяти, её восстановление, безумства и очередной провал.  — Проклятая Бездна! Я снова чувствую себя полнейшим идиотом. — Чуя приземлился на пол, сгибая колени.  — Да не ты один… —  идиот, я имею в виду. — Дазай рассмеялся и всё же подошёл ближе, но ноги его несколько подгибались от нервозности приближения.  — Хах, да? А кто же ещё?  — Достоевский. Сам подумай: очередное его деяние оказалось бессмысленным.  — Я не сужу. Здесь всё такого рода… — Накахара запнулся на последнем слове, пока что не желая причислять себя к этой внегласной бессмысленности всего и вся.  Он притянул Дазая к себе, схватив того за руку и опрокинув, на что тот ахнул, падая рядом на колени.  Сейчас Чуя выглядел прекрасней, чем когда либо, разлёгшийся прямо на чёрно-каменном полу. Эти рыжие волосы с особо ярким сегодня красным отливом разметались по холодной поверхности, как пятно свежей, почти живой, трепещущей крови. На его лбу собрались мелкие морщины от хмурости и внутреннего напряжения. Дазай не мог сравнить его сейчас со всадником Войны, с Первозданным Хаосом… а скорей с особым Падшим Ангелом, чьё падение было следствием вопиющей несправедливости, а не Гордыни.  Слишком уставший, будто заблудившийся в томительном поиске хоть каких-то зацепок причинно-следственных связей. Как существовать в умиротворении, когда даже твои волосы напоминают лишь пылающую кровь?  Дазай засмотрелся на несколько минут, изучая существо напротив, которое никогда не могло поддаться должному определению и классификации. Только одной — он определённо слишком прекрасен. Для всей Вселенной. И только поэтому стоит отпустить ему все грехи.  К великому сожалению, Накахара усмехнулся, видимо, успев перехватить эти мысли из сознания Дазая. — Почему ты со мной? — Прошептал Он.  Осаму не хотел слышать этого вопроса. И тем более – отвечать на него, выдумывая всяческий саркастичный бред.  Он лишь сильнее взглядывался в милые ему черты лица напротив. Это прекрасное королевское существо казалось каким-то болезненно недолюбленым. Как и всегда. Этот вид порождал болезненные уколы в белом сердце Дазая.  Он склонился ещё ближе к своему Принцу и потянулся ртом к одному из его длинных ушей, схватив острый кончик зубами и постепенно пытаясь полностью «съесть» его. Всё же ушки у Накахары были самыми большими среди их нечестивого общества Бездны. Но слышал он конечно куда меньше, чем нужно.  — Ну ответь, почему ты со мной? Почему ты здесь остаёшься… — Спрашивал Накахара, пытаясь увернуться от языка Дазая, который продолжан настойчиво вылизывать вновь полюбившиеся ему отростки.  — Некуда идти, придурок. — Прошипел Осаму, вцепляясь заострившимися клыками в ухо. Кровь даже не собиралась течь, к большому сожалению. Бывает так, что она пропадала отовсюду и полностью.  — Некуда идти. — Повторил Чуя, совсем не реагируя на чужие укусы, будто бы в его голове происходили события более жестокие. — Здесь никогда не было выхода…  — Как обычно до тебя всё доходит позже всех, да? — Дазай глухо посмеялся и поцелуями спустился на шею Накахары, заботливо подкладывая ладонь под его голову, чтобы тот не ударился головой от предстоящей сладкой дрожи.  — Ах… возможно. Но это меня злит, поэтому аккуратней. — Чуя даже не хотел бороться с тем, что осознание стало подкрадываться к нему только сейчас, в самую последнюю очередь.  Но он не хотел этому отдаваться. Он больше хотел отадаться сейчас в чужие руки, вновь предаваясь благостному забвению. Но горестные жгучие мысли не хотели уходить насовсем, а находились где-то вне пелены удовольствия, которое испытывал их владелец, в момент, когда руки близкого существа активно лазали по всему телу, расстёгивая каждую железную пуговицу на сверкающих тьмой одеяниях.  Дазай расстегнул атласную рубашку Чуи и покрыл поцелуями каждый миллиметр открывшейся кожи, ставшей всё более чешуйчатой, чем была когда-либо. И это смущало, но не до той степени, чтоб быть произнесённым вслух.  Он двигался ниже, так и желая раздеть полностью.  — Подожди…. это слишком нелепо… — Чуя сжал свою руку в волосах Дазая, стараясь приподнять его голову. — Может переместимся к кровати?  — Смысл? Весь мир наша кровать, как же ты ещё не понял.