А ты мне снишься до сих пор

Шепс полюбил очень сильно. Никогда в своей жизни он не испытывал хоть каплю тех эмоций, которые он получает сейчас. Никогда, кажется, не любили его также. Ни в этой жизни, ни в какой либо другой. Его любовь — тягучая и горячая; она обжигает с головы до ног, заставляя вскипать и бурлить кровь в венах. Касания Олега холодные. Он всегда холодный, хоть с виду кажется наоборот. Его пальцы, увешенные перстнями, колются, как иглы, и вызывают волну мурашек, от которых сводит дыхание. Его касания всегда осторожные и нежные; руки его мягкие, трогают всё везде, оставляют следы, словно говорят: «Это всё принадлежит мне!». Они проникают глубоко под кожу, будоражат голову и доводят до дикого экстаза. Шепс полюбил очень сильно. Полюбил Диму. Полюбил то тепло, что он получает от Матвеева. Дима теплый. Его тело всегда горячее, словно он лежал под жарким дневным солнцем. Его руки всегда теплые и сухие. Они крепко сжимают ладони Олега, грея их. Дима не любит холод, но он терпит руки и нос Олега. Терпит, когда тот ловко запускает пальцы Матвееву под футболку; терпит, когда такие же холодные кольца Шепса впиваются в руку, а он сам с силой сжимает их; терпит, когда Олег трется носом об его щеку или прижимается им в шею, между прочим в запретную зону. Дима терпит, потому что любит, потому что это пустяки, от которых голову сносит ещё сильнее. Дима теплый, хотя кажется наоборот. Их любовь — это горячая смесь. Она заправлена огнем, бесовщиной и, кажется, парочкой инкубов, потому что любить так, как-то неправильно. Неправильно так сильно вжиматься друг в друга, пытаясь слиться в одно целое; неправильно так ненасытно целоваться; неправильно держаться за руки так долго; неправильно царапать спину до крови, чтобы потом зацеловать красные следы; неправильно оставлять много ярких засосов на самых видных местах, а потом специально оголять их, чтобы все видели; нельзя чувствовать такой бурный оргазм. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, но очень хочется, поэтому они и дальше вместе. — Все мы неугодные Богу, — шепчет Олег, покрывая каждую татуировку Димы поцелуями, спускаясь ниже и ниже. — Олеж, не упоминай Бога в присутствии бесов, — Дима выгибается и подставляет шею, чтобы Шепсу было легче дотянуться. Он не спрашивает откуда у того взялись такие мысли, и не такое бывает. Олег не отвечает; горло дерет так, будто воздух — это и есть яд. Он даже не знает, откуда он нашел силы сказать эту бессмысленную фразу, но Диме нравится, а значит Олегу тоже. Шепс целует его в губы, глубоко и с напором. А потом спускается ниже и ниже. Дима еле держится чтобы не заскулить, он кусает губы, лишь бы лишнее не вырвалось, а Олег этого и добивается. Он хочет не только видеть и чувствовать Диму, но и слышать его. Матвеева слишком мало. Чертовски, блять, мало. Дима вжимается в Олега, дышит хрипло и рвано, что-то губами еле говорит, не слышно ничего. А Шепсу хорошо, он руками везде шарит, и руки Димы тоже: по спине скользят, на лице Олега узоры какие-то рисуют, в волосы забираются и у корней сжимают со всей силы. Олег шипит, горячее дыхание обжигает кожу, заставляет Диму елозить на кровати. Хорошо им. Бесам тоже хорошо, они мечутся беспорядочно, переплетаются друг с другом, ударяются во все предметы. А потом, насытившись энергией и похотью, успокоились. Засели в уголке, как в засаде, и ни звука от них не было слышно. — А ты мне снишься до сих пор, — лениво говорит Олег, поднимаясь на локтях и смотрит прямо на Диму. Тот глаза медленно открывает и смотрит в ответ, так доверительно и по-родному. Как будто все звезды скопились в зрачках таких любимых глаз. Шепс прядь Димину на пальце крутит, ответа терпеливо ждёт, кожу фарфоровую разглядывает, забитую татуировками. А Дима молчит, смотрит на Олега и молчит, потому что слова не нужны. Матвееву и говорить-то не хочется, он Шепса слушать больше любит, потому что голос его, родной такой, глубоко под кожу проникает и разливается там чем-то сладковатым. — Проснись уже, ну что за вздор, — шепотом отвечает Дима, глазами своими кошачьими смотрит и Олега к себе прижимает, носом в чужие волосы зарывается, пока Шепс в шею его дышит, по удобнее на груди устраивается и руку Димы крепче сжимает. Говорит словно: «люблю».