Самое прекрасное Божье создание

Бог сделал его прекрасным, а дьявол — хорошеньким. ©

В нескольких милях к югу от Блэкпула река Андаль подступает вплотную к горам и течет у самых их подножий. Вода здесь глубокая, чёрная, как деготь, с осаженными на дно водяными травами; течение её незаметно, кажется, что оно и вовсе застыло, уснуло вместе с окружающей его природой. Даже горный воздух, вблизи реки казался удушливым и тяжёлым, — всё замерло, всё было погружено в покой. На одном берегу реки предгорья круто поднимаются к скалистому хребту Ладтрун, который тянется здесь в направлении от юго-запада на северо-восток, имеет высоту около тысячи семьсот футов и состоит из кварца и еще из какой-то кремнистой породы. Отсюда сверху было видно далеко во все стороны. За хребтом Ладтрун высились другие горные хребты, покрытые снегом. За ними, вероятно, должно быть море. Картина была величественная и суровая. А другой, равнинный берег густо зарос камышом, осокой, и всякой растущей дрянью с кривыми сучьями и ветвями, которые то и дело склоняются и роняют листья на безбрежную гладь реки. Все плодородные земли располагаются с правой стороны от хребта, где почва состоит из ила и чернозёма с прослойками гальки и песка, вследствие чего травы разрастаются весьма пышно, в особенности тростники, иногда достигающие трёх метров высоты. Меж камышей и тростника вьётся узкая тропа, протоптанная работниками собирающими урожай с полей, и ведущая к ближайшему поместью — Вудберри-хаус. Здесь, в самом сердце обширного имения, возвышался усадебный дом, принадлежавший старинному роду Блэкуэл. Блэкуэлы были первыми по положению в многолюдном селении — Блэкпул. Несмотря на отдельную лужайку возле дома, живую изгородь, несколько тысяч фунтов годового дохода, многочисленные гектары плодородной земли — не могли соседи предложить равных имений обширному поместью Вудберри-хаус. Блэкуэлы обитали на этих землях c невесть каких пор, и из поколения в поколение вели столь почтенную жизнь, что давно сыскали уважение и дружбу ближайших соседей. Не только потому, что они славились своим богатством, но и потому, что не было им нужды угождать своим выбором никому, кроме себя. Нынешним хозяином поместья является герцог Генри Блэкуэл, рассудительный господин сорока или сорока двух лет, британец по происхождению, род которого восходит до самого Генриха VII. Он получил блестящее образование, унаследовал смолоду в полновластное расположение немалые деньги — правда, никаким образом, не идущие в сравнение с фамильными богатствами, которыми владело его семейство; проникся нерасположением к обыденным занятиям, и решительно не терпел никаких перемен. Одним словом, в характере герцога так затейливо сочетались достоинства и недостатки, присущие людям незаурядного ума, что более чем за двадцать лет совместной жизни жена так и не сумела к нему приноровиться. Разобраться в её натуре было куда проще. Герцог был женат на красивой, богатой, капризной и в меру недалёкой женщине. В свою очередь она была ирландкой по отцу, а по матери француженкой с примесью армянской крови. Жену Генри Блэкуэл не уважал и только терпел. В силу своей невежественности ей свойственно поддаваться приступам мрачного настроения. Когда у неё нет мигрени, её мучает радикулит. Мужа она не любит, но родила от него двух сыновей; больше она решила не иметь детей и не имела. Время стало приближаться к весне, отчего погода резко и совсем неожиданно переменилась. На смену суровой зиме, которая по обыкновению случается в этих краях, пришли благодатные деньки — с частыми тёплыми дождями, которые напоминают водную пыль, после которой окрестности целый день покрыты как бы туманной испариной. С наступлением по-весеннему теплых дней Вудберри-хаус делался всё прелестней и прелестней. В первую очередь весна преображала четвероугольный английский сад. Именно он окружал усадьбу и точно также был великолепно убран и иллюминирован. В нём было много старых персиковых аллей, украшенных мраморными статуями, среди них, куда не взгляни — цветы. Цветов было много, и они так смешно соперничали между собой. Полевые цветочки были такие скромные. Делать из них букеты к обеденному столу и плести веночки предпочитал старший сын герцога Блэкуэла. Он находил это занятие степенным, лишённым всякого сумасбродства, одним словом, характеризующим его с наилучшей стороны. А вот цветы, выращенные в оранжерее, немного важничали — розы, георгины, астры, лилии, нарциссы и пионы, точно знали, что любимы. Они пышно цвели своей высокомерной красотой в комнате младшего сына Генри Блэкуэла. Между цветами и деревьями вьются в разных направлениях узкие, мощённые камнем, дорожки. Богатая оранжерея, вверенная попечению искусного садовника, вплотную прилегает к усадебному дому. По соседству с ней находится открытая беседка, наподобие большой кибитки, окружённая высокими кустами крыжовника. Она была построена по приказу лорда Блэкуэла в откуп беременной жене, которая взяла себе за правило, по несколько часов в день любоваться горным хребтом Ладтрун, она очень верила, что зрелище прекрасно повлияет на внешность будущего ребёнка. Красота её младшего сына проявилась уже в раннем детстве. Солнце зашло за горизонт, отчего ярко-алый край небес поблёк, становясь нежно-розовым; синева над головой постепенно окрашивалась в тусклые тона, и таинственная сумеречная тишь неслышно обступала землю со всех сторон. Быстро и глухо Тьма спустилась с вершины снежного хребта, отображаясь нелепыми образами в полуосвещенной воде, неподвижной и от того ещё более жуткой. Тьма эта, как и всякий лесной хищник, недолюбливает солнечный свет, вынужденно прячется днём в лисьих норах, и выползает только в довольно тёмную ночь, когда, по всем приметам, не стоит ждать ни звёзд, ни месяца. Такая ночь — её время. И тогда, кажется, что вся земля растаяла во тьме, предметы теряют привычные очертания и перевоплощаются в дымное и жидкое, непрерывно, бесконечно, всей своей непомерной массой текущее куда-то вниз, в удушливое, немое пространство, где нет ни солнца, ни луны, ни звёзд. Эта была одна из таких ночей, особенно тёмных и бурных. В такие ночи Тьма не дремлет. Она повсюду и везде, чтобы сеять хаос, распри и конфликты. Вот и сейчас чёрный силуэт притаился в английском саду. Прочие характеристики этого облика можно описать несколькими штрихами, потому что всё хоть сколько-нибудь пугающее, отталкивающее или грубое обязано было быть здесь исключительно благодаря небольшим изъянам, и лишь фантазия усиливала эффект. То была зловеще-тощая, тщедушная фигура, ростом немного повыше среднего, которая при этом ещё и редко моргала, она неслышно ступала между кустов с почерневшими розами и срезала их садовыми ножницами, затем собирала цветы в букет и складывая на изогнутую старую лавку с потрескавшийся от влаги краской. Тьма находилась в каком-то ненарушимо-тихом покое или торжественном удовлетворении, молча чем-то наслаждаясь. Вот уже более часа она таились в саду, ведь, как известно, тёмные дела должны совершаться в темноте. Скрадываться Тьма могла всю ночь, до самого рассвета, как и день назад, и пять дней назад, и каждую ночь до этого. Наконец по прошествии очередных двадцати минут Тьма буркнула, что-то едва различимое, и сделала решительный шаг по направлению к Вудберри-хаус. Было уже далеко за полночь; многочисленные жилые постройки Блэкпула, в окнах которых не было ни одного огонька, уходили во мрак и тишину, столь тёмная ночь чертою молчания, неподвижности и тьмы отделяла себя от вечно живого, движущегося города, который оживал с первыми лучами солнца. Только Вудберри-хаус, которые уже сутки кряду, был весь в движении: тяжело заболел младший сын хозяина дома. Случилось это менее недели назад, тогда несколько лучших врачей Лондона, которые свято верили, что самая достойная профессия — врачевание, самая достойная наука — медицина, самые достойные люди — врачи, самые достойные традиции — медицинские, явились к постели болеющего мальчика. После тщательного осмотра юноши и продолжительных споров врачи сошлись во мнении, что это чахотка, но столь атипично протекающая не наблюдалась раньше в их врачебной практике. Болезнь не поддавалась никаким стандартным способом лечения, из чего предположили, что необходимо попробовать применить новый метод — лечение при помощи гипноза. Из прочих рекомендаций были также предписаны тщательный уход и покой. Наблюдать за столь интересным клиническим случаем остался доктор медицины, мистер Чарльз Колинз. «Какой странный, аляповатый субъект!» — подумает читатель при первом знакомстве с мистером Колинзом. И в самом деле, в облике его было много «аляповатого»: человек он был средней руки, одарённый густыми седеющими бровями и бакенбардами, которые принадлежали к сорту никуда не годных бакенбард. Был он любитель разговоров о новостях и о погоде. Знаний больших у него не было, но он внимательно относился к своим пациентам, лекарствам предпочитал диету и гигиену, а потому лечил, в основном, успешно. Ежедневно заботился он о своём новом больном, всегда с серьёзным видом осматривал юношу, проверял пульс, температуру тела, не забывал про постукивание и прослушивание. А сегодня и вовсе приступил к своим обязанностям поутру; ночью у юноши случился приступ лихорадки, никакие гипнотические средства не действовали, в бреду он путал лица — имена родителей и нянюшки не покидали его уста. Осмотрев пациента, мистер Колинз осторожно заявил, что случай безнадёжен. Целый день бегали слуги впопыхах назад и вперёд выполняя многочисленные поручения мистера Колинза. Нянюшки и кормилицы украдкой плакали, ибо миссис Блэкуэл не выносила никаких слёз, кроме собственных. Собралась и толпа любопытных, которая караулила у покоев молодого господина и глядела в замочную скважину, как будто бы могла что-нибудь увидеть. Спальня, где находился пациент, была довольно большой и светлой комнатой, расположенной в глубине дома, невдалеке от спальни отца и матери, с тремя окнами, выходившими в сад, завешанными массивными шторами. Она была богато меблирована: белоснежная мягкая кровать стояла у одной из стен, у окна находилось громадное кресло, дорогим ковром был устлан пол, небольшой письменный стол и этажерки с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца. А довершало убранство спальни полка с макетами кораблей, да фотографии в золотых рамках. На снимках, разбросанных по стенам, были запечатлены очень красивые юноши, умные, прекрасные лица, свободные позы. И всё в этой комнате так и норовит сказать, что человек, окружающий себя такой красотой, не потрудился и дня, а достиг счастья, которое только возможного на земле, по праву рождения. Сейчас же спальня была полна тяжелым полумраком. Пять-шесть свечей горело перед иконами, не освещая чёрных ликов, а лишь чуть поблёскивая в золотых рамах. Пахло ладаном и свечной гарью. Возле кровати, подпёрши обеими руками голову, сидел убитый горем отец. Глубокое уныние на лице показывало, что душа его была убита вдруг, за один удар сердца, и целый мир, с его радостями, на веки осточертел. На широкой кровати, в окружении горы взбитых подушек лежал юноша. Трепет пробежит по жилам каждого, кто взглянет ему в лицо. Красота, какая когда-либо рождалась на земле, была заключена в гармоничных и вместе с тем резких чертах его лица. По всей фигуре Эммануила, а именно так звали юношу, разлилась та манящая к нему хрупкость, гибкость, и обворожительная покатость плеч, какую нынче можно встретить, разве что, на старинных миниатюрах. Лицо это, пленяло каким-то исключительным великолепием, которая таилась, может быть, в глазах — светло-зелёных, лукавых, в обрамлении тёмных ресниц, упавших пышным веером на щёки, пылавшие жаром тайных желаний, уста — рубины, готовые смеяться над чужой бедой, но беда пришла уже к нему — и стало тихо. Всё, что было в нём цветущего ещё вчера, вдруг померкло и сделалось серым. Юноша был похож на прекрасную куклу в руках злого ребёнка. Волосы его чуть волнистые, прядками-полукольцами разметались по лбу и подушкам, разгоряченное тело дрожало, а рубины уст его, несвязно нашептывали слова. Жизнь едва теплилась в юном теле, теплилось и сознание. А за окном весь мир и вовсе представлялся сплошною тьмой, и в ней мелькала, проносилась, но не исчезала чья-то фигура, чья-то голова, чьё-то едва видное лицо, чьи-то глаза. Тьма пришла, не касаясь земли, и теперь стояла за окном второго этажа, словно паря в воздухе. Ночной гость видел мальчика, который заснул беспокойным сном. Фигура на той стороне приблизила лицо. Стекло в раме затрещало, и тонкие бороздки поползли по его поверхности. Рама продолжала тихо трещать, а тёмная фигура напирала ладонями на стекло, словно намеревалась разбить его и рассыпать осколками на пол. Но видно было, что не имеет Тьма власти попасть в дом, отчего гадкая усмешка появилась на осунувшемся лице с темными кругами под темными глазами. Тьма не уходила, она смотрела через стекло, гладила его и улыбалась одновременно холодно и мерзко, беззвучно повторяя: «Ты мой!». Тем временем в Вудберри-хаус мало-помалу нарушалась тишина: в одном углу дома послышались чьи-то осторожные шаги, шелест платья; скрипнула дверь, которую оставили не запертой, и в комнату вошла хозяйка дома, голову её, по обыкновению, покрывал тяжелый платок. — Доктор-англичанин вернулся в свои покои, — с раздражением сказала она мужу. Миссис Блэкуэл снизошла до разговора с супругом только будучи не способной сдержать всю силу своего гнева. — Не могу больше ничего слушать из того, что говорят доктора английской породы. Другое дело если бы врач из Франции… Она замолчала, и причиной этого было безутешное горе, разрешившееся целым потоком слёз. Кто опишет горестные чувства матери, эту трепетную любовь к сыну, это отчаяние? Чувство утраты нельзя описать, невозможно пересказать, его можно только прочувствовать. Никогда, в приступах своего мрачного настроения, не доходила Миссис Блэкуэл до таких ужасных порывов душевных страданий, до такой бешеной, палящей тоски, до такого пожирающего отчаяния. На её смертельно-бледном лице выражалась боль, злоба и ненависть. Глаза были полны слёз, оттого и горели страшным огнём. Локоны же её распустились, а черты лица пугали своей гуттаперчивостью. Как она нехороша была в этот момент. О чем думала в эту минуту миссис Блэкуэл, никто, конечно, не знал. Её холодный, мутный взгляд был направлен на мужа и мог, право слово, смутить кого угодно, но только не человека, который живёт с глупостью жены более двадцати лет. Чувствуя прожигающий взгляд, мистер Блэкуэл поднял голову и вздохнул, они смотрели друг на друга молча, не больше минуты. Воспаленно-страстный, пристальный взгляд жены как будто усиливался с каждым мгновением, проникал в его душу, в сознание. Он вздрогнул. Что-то необъяснимое как будто проскользнуло между ними. Зародилась какая-то идея, как будто задумка. Что-то столь безобразное, ужасное и вдруг понятое, без слов, с обеих сторон. — Что ж, моя дорогая, — сказал мистер Блэкуэл, ни ласково, ни сурово, — вы можете пригласить в Вудберри-хаус любого специалиста, который покажется вам достаточно грамотным. Однако я воображал, что вы враг медицины и, на этот раз, всё же решили купить Бога, в которого не верите. Сказав это, мистер Блэкуэл поднялся, опершись рукой о подлокотник кресла, в котором сидел до этого; он нетерпеливо и вместе с тем торжественно осмотрел комнату. Сейчас он намеревался покинуть младшего сына, как бы сильно он ни любил его, слышать излияния своей жены было невыносимо. — Я заключу с ним договор. Мой драгоценный мальчик не умрёт! — прошептала миссис Блэкуэл, когда дверь закрылась. Фигура её отошла от двери, с трудом преодолела она путь до кровати и села на край, так, чтобы свет не падал на лицо. Она бережно обхватила руками холодную ладонь Эммануила, прижалась к ней щекой, опаляя запястье горячим дыханием. Миссис Блэкуэл пристально всматривалась в юношу перед собой, хоть и видел его много раз до этого. Она смотрела и не хотела верить в то, что видят её глаза. Такая пугающая, неизреченная красота представала перед её взором. И в самом деле, сверкающая красота заболевшего, а теперь тяжелобольного юноши казалось страшной. Не поражала бы она таким ужасом, если бы пациент был несколько безобразнее. Но в его чертах не было ничего тусклого, безобразного, отталкивающего, или умирающего. — Чем я виновата перед тобой, моя ягодка, что решил ты на печаль и горесть мне оставить землю. Что там, в этих проклятых местах, забыл ты, мой свет? Ответом ей служило томительное безмолвие, похожее на ту мертвую тишину, которая предшествует ненарушимой тайне. И это молчание, равнодушное к её мольбам, приводило миссис Блэкуэл в ещё больший ужас. Много раз просила мать наимилейшего ей сына не прогуливаться возле подножий гор, да только всё было напрасно. Не способна была любящая натура принудить и убедить юношу делать хоть что-то согласно своему волеизъявлению. От всякого намёка на власть матери не осталось и следа. Эммануил делал всё, что ему вздумается, здесь, правду сказать, и таился самый опасный изъян. Излишняя своевольность, строптивость, привычка крайне лестно думать о себе — таково было зло взращённое нежной любовью родителей. Эммануил был каким угодно, но только не покорным. Он высоко ценил суждения родителей, но руководил им, преимущественно, собственный ум. Ибо он точно знал, что отец и мать принимали к сердцу все затеи своих детей, а особенно — всё, что касалось его, Эммануила. И пока родители всё оправдывали и всё прощали, юноша не усмотрел ничего дурного в том, чтобы посмотреть поближе на хребет Ладтрун, который был издавна окружён множеством тайн и опасностей. В одной из таких легенд, что ползла неприятным слушком по окрестностям, говорилось о древнем зле, что живёт глубоко в горах, да сами горы возникли на месте старинного капища. Зло это издавна рыскало по ночам, выискивало отчаявшиеся души, такие души видно сразу, просило отдать самое ценное, а взамен, в замен обещало куда больше. Такова была страшная сказка, которой пугали матери непослушных детей; дети слабо верили в сказки, но всё равно любили запутанные истории, явно предпочитая выдумку — правде. Сын полностью завладел вниманием женщины, поэтому не удивительно, что убитая горем мать не видела того, как сгустились темнота в комнате, как заполнили всё пространство сгустки ночного тумана. Как в темноте появилась рука, а в руке — букет из чёрных роз. Шипы на розах были столь острыми, что рану и не заметишь. Сперва. Сама Тьма стояла, практически точно напротив кровати, она почти завершила то, зачем попала в дом. Поэтому и не спешила выдавать своего присутствия. Тьма умеет ждать. Более чем. Она размяла пальцы, на которые были надеты тонкие-претонкие чёрные перчатки, и потянула носом воздух. Постаралась отсеять запахи, которые принесла в комнату сама, отмела всё лишнее и сосредоточилась на одном единственном нужном аромате того, за кем охотилась. Запах юной крови был достойным призом для жадного чудовища. — Как жемчужина кожа у человеческих мальчиков. Загляденье на них смотреть, когда они того не видят. Голос, звучавший из темноты, оказался гнусавым, жёстким, как старый хлеб. У миссис Блэкуэл похолодело в груди — от страха или от беспомощности — она сразу узнала говорившего. Немыслимо, но он, голос, нисколько не изменился за прошедшие семнадцать лет. Эта хрипотца казалась бессмертной — трудно было представить, что она может постареть или измениться. Руки женщины покрылись холодным потом. Поплыло всё косяком, всё боком. Обернулась она с судорожной быстротой и уставилась глазищами, точно обомлела: Тьма сидела уже подле неё. — Вы! Как такое может быть? — вскрикнула миссис Блэкуэл в изумлении, почти что в испуге. Всё: лицо, взгляд, голос, — всё вдруг переменилось в ней. Первым чувством её был неосознанный страх, она хотела найти в себе силы отпрянуть, сдвинуться с места и бежать, но нет-нет, именно этот обуявший её ужас сковал всё её тело. -Pourquoi tu m'as pas montré ça plus tôt? (Почему ты не позвала меня раньше?)- Голос Тьмы, на этот раз, звучали намного тише, но в словах, всё ещё, сверкала злость, печаль, ноты не улегшейся ярости. -Comment je pourrais! (Как бы я могла!) — Возмутилась миссис Блекуэл, пряча глаза в брови и закрыла обе щёки руками; и вдруг она задохнулась и зловещим шепотом взмолилась. — Il est à moi! (Он мой!) Угрожающе и властно блестел из темных ям костлявого лица пронизывающий взгляд черных глаз. Кажется, что рассчитаны были и жесты и взгляды, предопределены мольбы, предугаданы слёзы. Да только, в ответ на моление, малоподвижное лицо Тьмы ещё сильнее потемнело и опасно сузились вертикальные зрачки в ответ на бездонные горизонтальные. — Выйдите, миледи. Оставьте его, сделайте любезность! Миссис Блэкуэл не сказала на это ни единого слова. Воцарилась глубокая тишина. Кажется, не слышен был даже треск свечей. Тьма заметила — женщина исполнила, что приказано. Хозяйка дома лишь у самой двери медленно поворотила голову, чтобы взглянуть на лежавшего в подушках юношу. Даже на расстоянии можно было рассмотреть его тоненькую, готовую сломаться от дуновения ветерка талию, аккуратные ручки с миниатюрными пальчиками, тонкие черты лица и коралловые губки, с которых срывалось короткое, частое, горячее и хриплое дыхание. Болезнь не уничтожила блеска его красоты, она лишь помогла понять, как страшен человек в своей отрешенности от яви. Герцогиню уже не могло порадовать отступление болезни. Материнское сердце предсказывало скорую разлуку, неизбежную и непоправимую. Сделать тщеславная женщина уже ничего не могла. Она пообещала, семнадцать лет назад, что отдаст самую любимую игрушку. А договоры такого рода нельзя нарушать. Поэтому и приходиться сейчас прикладывать всю силу воли, чтобы не вскинуть головы и не завыть по-волчьи. Оставшись с юношей наедине, Тьма широко раскрыла огненные глаза, наслаждаясь красотой человеческого цветка. Всё было в нём роскошью природы. — Семнадцать лет я оберегал и охранял вас, мой ненаглядный мальчик, провожал вас ледяным ветром, топил ваши слёзы в каплях дождя. Я всегда был частью вашей жизни, хоть вы об этом и не знали, моя ягодка. — Тьма провела когтистой рукой по бледной щеке, вливая каплю зла в тело Эммануила, который поутру проснётся, но, уже не тем, кем был раньше. Тьма ценила людей, как красивую форму жизни. Ценила за гладкость кожи, за мягкость и податливость. Эммануил был особенно красивым представителем своего рода со своими тёмными, до нельзя, волосами и глазами, светло-зелёными, как луна в мире, где правит Тьма. Не переставая любоваться, Тьма придвинулась вплотную и склонился над избранником: — Совсем скоро вы будете принадлежать лишь мне! И, надеюсь, не поскупитесь подставлять мне зад? Ведь так? Эммануил моргнул, и на это, вроде бы простое действие, Тьма победно улыбнулась. Зло медленно, но верно разливалось по молодому телу. Тьма потянул Эмманиула к себе и прижался к его губам. Его длинный, раздвоенный язык погрузился в горячий рот, исследуя, завоевывая, проникая в самое горло. Парень судорожно дёрнулся и приглушённо застонал. Тьма крепко держала его за волосы, потом немного отстранилась, чтобы посмотреть в проясняющиеся глаза, но всё равно продолжая облизывать красиво очерченные губы. И кто знает, как далеко могло это зайти, если бы не послышался отдалённый крик петуха.