My sunshine

Всё не то. Всё не так. Всё неправильно. Хенджин прислоняет лезвие канцелярского ножа к предплечью и режет поперёк быстро, резко, с особым усилием. Кровь тонкими струйками стекает по белоснежной коже руки и капает на пол, гулко ударяясь о кафель. Капля оставляет большую точку на полу – он знает, что придётся обязательно это оттирать. Он не хочет, чтобы мама увидела. Вообще не хочет, чтобы кто-то это видел – особенно, когда он в таком состоянии. Он полное ничтожество. Ну разве поможет ему это стать хоть чуть красивее? А если места закончатся? Он изрежет все руки, ноги. Что будет дальше? Будет оставлять порезы на теле? Да, будет. Потому что другого выхода нет. Он абсолютно точно, на все сто десять процентов, некрасивый. Отвратительный. Ужасный. Уродливый. Хенджину об этом не говорят – он всё видит сам. Он видит по глазам отвращение и осуждение, слышит смешки в его сторону и мерзкие перешёптывания девочек из параллели. Он всё видит и всё слышит. Он не чувствует злости по отношению к тем, кто с ним так обращается – он чувствует лишь злость к себе. Ему что, было так сложно родиться красивым? Сложно было родиться в нормальной семье, где не приходится ходить в обносках всей семьи и покупать одежду в сэконде, договариваться о скидке даже на рынке, потому что денег действительно мало? Неужели свыше над ним решили поиздеваться, устроив ему такие американские горки с самого рождения? Он приходит в школу раньше остальных – чтобы не толпиться в коридоре и не смотреть на тех, кому повезло с внешностью. Чтобы не слушать эти дурацкие насмешки. Видимо, да. С нормальным лицом родиться было невероятно сложно. — Хёни, пожалуйста, покажи руки. Хван не замечает, как перед ним встаёт Феликс – его свет в окошке, маленькое солнце, что могло вместиться в его портфель и очаровательно хихикало всякий раз, стоило ему сделать что-то милое. Его голос сейчас звучит не грубо, наоборот – нежно, заботливо, но с волнением. Хенджин чувствует себя эгоистом. Младший волнуется из-за того, что он режется. Это разве правильно? Он не может сопротивляться. Он встаёт, берёт Феликса за руку и ведёт в туалет. Закрывая дверь и придерживая её спиной, он закатывает рукава кофты, обнажая совсем свежие порезы. Яркие, словно нарисованные. Только вот, к сожалению, они настоящие. — Ты.. Феликс не успевает договорить – Хенджин понимает его с полу слова. — Сегодня утром. Он хочет опустить рукава обратно, но у него не выходит – Ли хватает его за запястья, ещё абсолютно чистые, нетронутые, абсолютно белые, с выступающими синими венами. Поняв намёк, Хенджин не опускает рукава кофты, стоит Ликсу отпустить его руки – тот начинает рыться в рюкзаке и достаёт оттуда элестичный бинт. — Не дёргайся. Чужие руки аккуратно принимаются обматывать повреждённые места бинтом. Хенджин не дёргается. Он вообще может не слушаться Феликса? У него есть на это право? Точно нет. Феликс – его солнце в полярной ночи. Его единственный источник света, его лучинка в темноте, его лампочка в тёмном подвале. Феликс – его фонарь в лесу, его спичка и факел. Его проводник в новую, абсолютно другую жизнь. В жизнь, где всем плевать – красивый ты или нет. Где всем важна твоя душа, твой мир и голова. Но пока из этого мира у него есть один лишь Ли Феликс. И Хенджин уверен, что лучше не будет. — Ты такой красивый.. С некой задумчивостью в голосе тихо говорит Феликс, держа свои тёплые руки в холодных ладошках Хвана. Хенджин не верит себе, но верит Феликсу. — Ты тоже, Ликси. Он не может не ответить – Феликс действительно прекрасен. Он даже внешне напоминает солнце. — Я тебя так люблю.. Слабо, очень устало улыбаясь, говорит Феликс. — И я так хочу, чтобы ты любил себя так же, как я люблю тебя.. Ли не сдерживается. Если бы ему разрешили загадать одно единственное желание, которое обязательно бы сбылось – он бы загадал, чтобы его Хенджин любил себя. — Я постараюсь.. Хван не обещает – но ради Феликса он будет стараться. Он прячет канцелярский нож в дальний угол шкафа тут же, как только приходит домой. Он слишком любит его, чтобы обмануть.