Весенний парк.

Запах цветущих вишен и яблонь казалось дарует крылья, делает тело легче пёрышка. Штейнбергский Стефановский парк по-весеннему прекрасен в своём помпезном новом обличии. Солнце дарит свои нежные лучи столичной дворянской элите, так же как добрый справедливый император, чья свита виднеется на краю, у галереи. Лёгкий ветерок колыхает знамёна правящего дома и гладь чистых как зеркало прудов. Белоснежные беседки влекут тенью и задумчивостью, но многие предпочитают им тень лёгких зонтов, таких же белых. На небольшой площади играет оркестр, танцуют офицеры со своими жёнами. Воздух пропитан предвкушением лета и тепла. Всё прекрасно. Кажется вот оно счастье. И только он задумчив и хмур. Казалась из-за чего? Ариадна знает, но не понимает. Всё ведь так хорошо. Весна, музыка, они с детьми в лучшем парке империи, чего ещё надо для счастья? Чего ему не хватает? Сердце отлично знает ответ, разум отказывается принимать его. Нет! Они одно целое. Семья. И их дети. Юлию будет семь лет летом, а Августе пять, разве это не счастье? Или же дело не в внешнем… — Дорогой, правда будет война? — Ариадна сжимает рукав его серого кителя с белым стоячим воротником с галунами гаупмана. Кёниг, как будто очнувшись ото сна и, прекратив сверлить взглядом беседку у пруда, задумчиво пожимает плечами и останавливается, поворачивает голову. Она вздрагивает, знала куда будет обращён его взгляд. Он, развернувшись, с какой-то фанатичной любовью смотрит на сына, будто пытаясь найти в его чертах тень прошлого, тень Моники. Смотрит на него, не на дочь Ариадны, которая идёт с Юлием под руку. Обидно, кажется её и не существует для его взгляда. — В этом году он уже пойдёт в школу, я бы хотел увидеть его в форме… — тяжело говорит Трабер и, натянув козырёк на глаза, отворачивается обратно, в сторону чёртовой беседки. А она не может оторвать взгляд. Юлий заметил её внимание. Разулыбался, выровнялся. Ариадна знает что ему бесконечно неудобен выглаженный праздничный костюм, что его мальчишеская натура желает свободы, от этого его улыбка сейчас ещё ценнее. Она должна любить эту улыбку. Эти соломенные волосы, эти толстые очки. Он её сын. Её! Она тоже хочет видеть его в форме и в школьной и в военной, в какой угодно! — Я хочу к папе на ручки! — это требование выводит Трабера из очередного весеннего меланхоличного транса. Ариадна виновато улыбается, вздохнув, развернулась и степенно направилась к взбунтовавшейся дочери. — Августа, настоящая фройляйн не должна так громко кричать! — нежно произносит фрау Трабер, наклоняясь к дочери и предупредительно закрывая свой веер. Августа недовольно хмурится, прячет свои умные карие глаза и тихо, со свойственной матери упрямством, парирует: — А я хочу. Папе грустно! Фрау Трабер, опешив, застывает на месте. Зеркало. Августа так похожа на неё. Ну как такую можно наказывать или читать нотации? Это было бы лицемерием. «Своеволие, однажды оно доведёт тебя до края», — слова отца проносятся в голове, но Ариадна выбрасывает их, вместе с портретом родителя. Это её дочь и воспитывать её она будет по-своему. — Отставить децимацию мятежников! — Ариадна выдыхает, Кёниг вернулся к ним из миража прошлого. Улыбающийся и по-весеннему оживлённый. Такой какого она полюбила, молодого юнкера с сверкающими глазами. Подхватив Августу, он прижимает её к себе и коротко, по-военному, рапортует: — Теперь я не грустный, майн принцесс! — Вольно, гаупман Трабер! — звонко смеётся Августа и, испуганно посмотрев на маму, прикрывает рот своими крошечными ладошками. Ариадна смеётся, прикрывшись веером, она совсем не злится. Да поведение Августы не на уровне графского достоинства, но она её дочь. Её. И ей она готова простить что угодно. Подошедший Юлий с завистью смотрит на сестру. Это так умилительно, как он пытаясь казаться взрослым всё ещё остаётся ребёнком. — На языке цветов вишня означает чистоту помыслов, а яблоневый цвет женскую красоту, майн принцесс! — произносит Кёниг и, горько рассмеявшись протягивает руку к ветви яблони, отчего-то в его голосе появляется боль, — Если бы не законы, я бы нарвал тебе целый венок. — Когда я вырасту, выйду замуж за папу! — отвечает на эти слова восхищённая Августа и обнимает отца за шею. Ариадна, чуть не сломав ручку веера от ударившей в голову весёлости, с интересом смотрит на мужа. Кёниг, не растерявшись, резонно ответил: — А как же мама? Вы же тогда поссоритесь? Августа, надувшись, задумывается, явно про себя взвешивая что ей дороже. Фрау Трабер, краснея от смеха, прячет взгляд от дочери. Она судя по всему не нашла чего противопоставить такому аргументу и замолчав, прижалась к груди отца. Тот удовлетворённый не загоревшимся конфликтом повернул голову в сторону площади. В глазах его вновь блеснула боль и нерешительность воскресного дня. Казалось он не может позволить себе это маленькое семейное счастье, этот тихий отдых. Вечный траур по ней. Ариадна знала что обязана побороть в нём это. Сломать и выбросить. Глупость, просто глупость. Нельзя же вечно упиваться меланхолией? Или же… — Гутен Таг! О вижу кёнигиты в полном сборе! — широко, по-весеннему улыбается белоснежными зубами возникший на тропинке гаупман Гутэрих, тоже в сопровождении своей семьи. Непристойно счастливый и радостный. Послал же Бог такого друга семьи, то есть, конечно, друга мужа. Яркий фейерверк в мундире с тусклой супругой северянком и четырьмя едва различимыми сыновьями погодками. Вот оно где счастье и гармония. Ариадна не знала радоваться ли ей этой встрече или нет. Кёниг, спустив дочь с небес на землю, обменялся с сослуживцем рукопожатиями, вежливо кивнул его супруге и подозвал Юлия. То с какой радостью ещё пока шестилетний мальчик жал руку Халлеру было не передать словами. «Совсем взрослый!» Не знай Ариадна характера гаупмана, точно бы прослезилась. Заметив её колкий взгляд, Гутэрих отпускает руку Трабера младшего и невинно интересуется: — Как поживаете, графиня фон Шиндлер, ой, простите, фрау фон Трабер? Белый веер отлично скрывает её лицо от его взгляда. Пускай. Она уже привыкла к этим провокациям, которые Халлер преподносил при каждой встрече, будто от повторения они должны были стать смешнее. Вот только это не смешно. Она сделала свой выбор и счастлива. Как бы в подтверждение этого за неё спокойно отвечает Кёниг: — Поживает хорошо, жива-здорова. Гут, вновь проблемы с памятью? А я ещё на третьем курсе говорил что смешивать шнапс с пивом плохая затея… — усмехается Трабер, Ариадна хотела бы обнять его за этот ответ, он вновь тот же, как в первую встречу. Халлер, ни капли не обидевшись, отвечает типичной для него солдафонской шуткой. Ариадна, вздохнув, пытается о чём-то поговорить с его супругой. Просто для приличия, дежурная вежливость, не более того. — Генрих и Виктор тоже пойдут в школу, — фрау Халлер, кротко улыбается и заглядывает в глаза фрау Трабер, та снисходительно кивает и наблюдая как дети весело щебечут о чём-то своём детском произносит: — Кто знает может окажутся в одном классе… Фрау Халлер радостно кивает и начинает по-северному холодно и расчётливо рассуждать о том что неплохо было бы мальчикам подружится и быть вместе. Ариадна не слушает, её интересует то о чём будут говорить супруг с другом. Они отходят чуть-чуть подальше, Гутэрих достаёт портсигар и, закурив, начинает о чём-то рассуждать. Кёниг кивает. Она напрягает слух. «Война», «Реванш», «Крестовый поход», очень страшные слова в контексте политической ситуации, в контексте почти тридцати лет мира. — Кён, В Рутении революция, концепция двух мирных империй Александра и Каспера развалится, мы вернём наши земли! — горячо, вдохновлённо, сверкая глазами, говорит Халлер. Ариадна вздрагивает. Неужели эпохе мира придёт конец? Будет война? Но тогда… — Я думаю наш полк будет одним из первых которые двинутся в Помиранию, Гут, — глаза Кёнига тоже сверкают нехорошими огоньками. Они с Халлером загораются страшной идеей, кажется вокруг них и нет никакой идиллии весеннего дня, ни запаха цветов, ни музыки, ни солнца. Только запах серы и синие языки пламени. — К могилам предков в кой-то веки попадёшь, твои ведь оттуда, северная сталь? — усмехается Гутэрих, сжимая эфес сабли. Кёниг, нахмурившись, всё-таки улыбается и кивает. Халлер продолжает этот проклятый разговор: — А вот мои в Остхалии, где нынче кайзер Каспер! Ничего — побьём панов и верлинским язычникам по зубам надаём! «Надаёте!» — Ариадна чувствует как по её пробивает озноб. Неужели эти разговоры раньше ходившие только среди стариков — ветеранов Адамовой, теперь перебросились на молодых офицеров и захватили их головы. Отец рассказывал про такое, он хотел этого. Реванш. Какое приятное слово. Счастье Ариадны частично в этом, она взяла свой реванш у судьбы. Вот только она знает что не сможет отнять мужа у самой страшной женщины в мире — у войны. В сравнении с ней, смерть сельская простушка, на неё молодые прекрасные юнкера-офицеры и не посмотрят, а вот на аристократку, вечную и манящую. Долг, патриотизм, честь, месть, реванш, красивые украшения. Нет, она не сможет тягаться с ней. Его глаза горят как никогда, они с Халлером не спорят, нет, упиваясь моментом, продолжают мысли друг друга. Ариадна прекращает прислушиваться к их разговоры, переключается на фрау Халлер. — Форма конечно подорожала, но ничего, как-никак младшие потом доносят, да и Гутэрих обещал бросить играть в марьяж… — фрау Трабер готова обнять её за эти слова. Вот где жизнь, в будущем, в детях. Новость о том что Халлер в очередной раз бросает играть не вызывает доверия, это всё равно что если бы Трабер перестал меланхолично глядеть в никуда по утрам. Счастье. Невозможное счастье. Ариадна радостно кивает и грустно вздыхает: — Экономия, а вот за Юлием некому будет донашивать… — У вас ещё всё впереди! — улыбается фрау Халлер, с гордостью глядя на своих сыновей, которые со всей юнкерской серьёзностью и статью общаются с Августой, пытаясь перещеголять друг друга в вежливости. Ариадна вздыхает — нет уж. Будет война и всё позади. Слова мужа про форму пронизывают, а если не успеет? Если всё начнётся раньше и он унесётся с первым же маршевым батальоном на родину предков, будь они прокляты, неужели не могли как все столичные жители родиться в Вогемии или Вестхалии? А вернётся ли он? А если и вернётся, то он ли? Нет, не думать об этом. Счастье, идиллия, весна, музыка, запах цветов, дети, жизнь!