Неотправленное

      Солнце предательски возвышалось над горизонтом, сияло слишком ярко в день, когда Кавех ушел.        И кто сказал, что человеку нужен человек? Хайтам давно живет внутри себя, так почему грудная клетка наполняется желчью от мысли, что он больше не вернется?       И, кажется, все возвращается на круги своя — созвездие скуки и уныния, — те же лица, постоянная усталость во взгляде, привычная академия и дом — молчаливый хранитель любви, — наполняется Пустотой — окутывающая черная мантия, чертовка, любящая тишину и спокойствие, убегать во снах своих? чужих?       И Хайтам замирает в коридоре, когда Пустота касается его плеча. Он, кажется, забывает как дышать, когда носа достигает привычный цветочный запах его парфюма — смесь Цветов Скорби и ореха аджиленах, — так глупо и так сладко ведется на жаркий поцелуй Пустоты, сливаясь с ней.       Фантомная Боль бьет по животу, заставляет сложиться пополам на полу и Хайтам ведет носом и совсем не возражает. Не возражает, чтобы его ломали. Он заслуживает, чтобы в него метали ножи. — Как некрасиво с твоей стороны, — обращается то ли к Пустоте, что смеется где-то за спиной, то ли к Кавеху, что наполнил его дом собой, а теперь… Хайтаму не за что держаться.       Некрасивым было и то, что он оставил в его доме почти все свои вещи — их вещи, — приобретенные задолго до. По мелочи в каждой комнате, а в голове не мелочные воспоминания.       Сил встать нет даже тогда, когда Солнце сползает за горизонт. Где-то внутри сердце билось с бешеной силой, отдавая в перепонки. Тело парализует немая Тревога, пульсации начинаются от головы, заканчивая кончиками пальцев ног и рук, проходятся по всему телу и Хайтам, — вечный ненавистник метафор, — ощущает языком свое нутро, чувствует как все органы бьются в такт сердцу, то ли подражая, то ли поддерживая. А мозг — логичный и продуманный цепень, — реагировать никак не хочет. Еще один предатель.       И в этой тишине, окруженной квадратом, Аль-Хайтам верит, что все пройдет.       Когда-то.       В этот день все мосты наконец сожглись. Наконец? Для кого? Для Кавеха. Он как ветер — спонтанный, беззвучный, свободный, — покинул общий дом. И постоянные уловки-угрозы-смешки о том, что он уйдет, стали реальностью.       Скомканный вздох, в горле застрявший выдох, а вместе с ним и затихшие на мгновение пульсации. Звон тишины громче, чем из сердца вой.       Хайтам — олицетворение вечного спокойствия, безразличия, — покрывается мурашками, а тело крупно дрожит под резко окутывающим холодом, и руками он тянется к ушам, закрывая чувствительный орган, чтобы хотя бы на секунду перестать слышать…             Тишину?       Аль-Хайтам смеется от абсурдности, колется об собственное хриплое звучание и тут же замолкает. На сердце след, на сердце ожог и цветущие ивы, а в памяти снова кадры из неснятого фильма о них самих же.       Может, ему было бы спокойнее, зная где сейчас Кавех? Но он ушел из его жизни так же быстро и спонтанно, как и появился. И Хайтам знает, они потеряны, но что-то их ждет впереди и, может, однажды, не сейчас, нет, они встретятся. На улицах этого города или другого.       Кавех — тонкая струна, теплое время года, — и Аль-Хайтам рвет его каждый раз холодом и безразличием, усталостью, и звенит струна болью. Но это — лишь звон.       На небе столько звезд и Хайтам впервые, пусть сквозь толстое стекло окна, но замечает их. Столько звезд и столько тоски. Кавех любил звезды, он помнит это, но лишь помнит. Все, что он видел, когда обращал взор на небо, так это размытые пятна, нескладные слагаемые.       Рана обязательно зацветет. Ни сегодня, ни завтра, ни даже через неделю, но обязательно. Если только в его случае Время не будет убивать. ///       Тянутся дни недели, потеря сменяет потерю. И привычная работа вызывает лишь отвращение. Люди — наполненные чувствами, живые и счастливые, — только разрывают Хайтама на кусочки.       Он снова возвращается домой, падает на колени от аромата Цветов Скорби и надеется, надеется увидеть его в кухне. А он — бледное Солнце, изрезанные канцелярским ножом пальцы рук, — аккуратно обрезает шипы, ненужные веточки цветов. На нем фартук, испачканный в краске — масло, темпера, гуашь, — в кармане кисточки, за ухом карандаш, а на лице сосредоточенность. — Почему ты улыбаешься? — и Хайтам сменяет сотню эмоций в секунду, когда картина в голове сопровождается звуком. Его голос разве звучал так?       Хайтам никогда не улыбался. За редким исключением. И это исключение — весна и лето, цветение тюльпанов и пряный, вязкий аромат поздних бархатцев, цвет которых всегда напоминал цвет его глаз. Так бы он описал Кавеха, так бы ему сказал, если бы теперь мог. — Пока ты держишь меня за руку, у меня ничего не болит, — он улыбается, хотя за улыбкой стоит горькая Боль, которую блондин умело проглатывает. Он снова поранил руку ножом, когда воодушевленно проектировал свой чертеж из бумаги и картона.       И сейчас, спустя столько месяцев, Хайтам жалеет, что никогда ничего не говорил в ответ. Лишь тихий смех и такое же хмыканье. /// — Ты слишком озабочен, — Аль-Хайтам проговаривает это вслух, пока окунает перо в тушь. Он никогда не писал писем с нерабочей точки зрения. Он знает, что эти — наполненные болью и скорбью, — листы никогда не дойдут до своего получателя. Он никогда не писал письма, но почему сейчас? Что-то хрупкое сломалось внутри с уходом Кавеха и сейчас, если он этого не сделает, он окончательно разобьется.       Хайтам касается пером бумаги, немного мажет, оставляя кляксу, но не обращает внимания, продолжая выводить непривычные ему слова. — Знаю, что я не должен этого делать, но почему-то что-то внутри кричит, что нужно. Без тебя дни летят мимо, но, знаешь, в целом неплохо, вроде бы, — в манере ученого. И он тут же себя отдергивает, мысленно бьет по лбу и набирает воздух — колокольчики бьются в легких, отдавая звоном, — больно становится на выдохе. — Только, Кави, не очень получается жить.       Аль-Хайтам пытается вылить в бумагу все то, что он чувствует. Складывает слова в непривычные фразы, романтизирует и добавляет — черт бы их побрал — метафоры. — Вот стоит мне зажмуриться, как замелькают картинки: улицы, руки, глаза, мосты и ты, — все внутри сжимается и ждет. Тушь точкой-кляксой заканчивает предложение, а в теле снова появляется дрожь, руки охватывает тремор. Хайтам снова задыхается, утыкается в ладони и замирает.       Болезненно и тяжело, но тревогой предвкушения пронизывается все тело, когда на следующий день он снова достает желтый листок и перо Кавеха.

12.04.

      «Я ночами брожу по квартире, бессонница и сны о тебе ломают во мне ребра. Рядом со мной, как верные товарищи, бродят печали. И видишь, Кави, даже спустя километры молчания, знаешь ты или нет, я все равно скучаю, я так скучаю, знаешь?       И было бы все хорошо, если бы каждую ночь, сидя в когда-то нашей общей гостиной, мне бы не вспоминались твои руки, что гладят мои плечи.       И было бы все хорошо, если бы я, выходя каждый вечер из академии, не путал бы теплый ветер, ласкающий кончики моих волос и плащ, с нежностью твоих объятий.       Однажды все же я перестану бродить ночами, я знаю. И эта беззвучная Тоска по тебе пропадет, Тишина покинет наш мой дом, и когда повиснет Молчание, я наконец скажу, что больше не…       Знаешь, я больше не…       Я все еще так скучаю…»       Аль-Хайтам — ходячая болезнь, бледность и отчаяние, — складывает в бежевый конверт письмо, прячет в коробочку под кроватью. Гасит свет, а за окнами Темнота окутывает город, деревья начинаются бояться друг друга. Он делает пару кругов по комнате, кусает подушечки пальцев, складывая мысли воедино.       С утра он не появится в академии и будет прав — небо затопит тротуар слезами. Он запрется в доме один на один с Тьмой — подружкой его Отчаяния, сольется с ней снова в поцелуе — родном, напоминающим вкус Одиночества.       А следующее его письмо адресату с веснушками на щеках будет до боли простым.

13.04.

      «Привет. У меня все в порядке. Играю в прятки, кажется, с тобой. Исходил каждый уголок нашего моего дома вдоль-поперек. Я хотел бы найти хоть твою тень, хоть намек, что ты находишься здесь. Знаешь, я до сих пор не убрал твою линейку со своего стола, твою картину, личные вещи не сдвинулись ни на сантиметр.       Солнце стирает все твои тени лучами, твой запах, кажется, испаряется.       В этом городе мне тебя не найти.       Я досчитал до десяти, но не успел, все равно не успел сказать тебе те слова, сказать их, глядя в глаза»       И с каждым днем Хайтаму тяжелее дышать. Все вокруг до дрожи одинаковое, он перечитывает все книги из своей библиотеки, чтобы хоть на пару минут-часов заткнуть поток мыслей. Невозможно быть один на один с собой в этой Тишине, ласкающей хрупкий слух ученого.       А в один из дней он решается выбраться из дома. Такому поступку были удивлены, кажется, все в доме. Темнота разрезалась солнечным светом, а Тишина — шуршанием одежды.       Круги под глазами с каждым днем становились все больше. Аль-Хайтам падал в морфей лишь тогда, когда зачитывался. Спал от силы по три часа, а затем просыпался от кошмаров, в которых все — как и в настоящей жизни, — рушил сам. Он бы хотел знать, что с ним все в порядке.       Запер дом на ключ, покинул город. Люди для него словно не существовали. Он один был на этой планете, другие для него всегда были призраками, но сейчас — особенно. Он бы хотел видеть только Кавеха. ///       Цветы Скорби находились на окраине пустыни. Возможно, это путешествие длиной в три дня даст ему глоток свежего воздуха, вразумит мысли и поможет отдохнуть.       Пробираясь сквозь леса, натыкаясь на монстров, прыгая с одной песчаной горы на другую, Хайтам молился о том, чтобы Смерть, поджидающая за углом, наконец настигла его. Боль, рвущая грудную клетку, отступать не хотела, делить его ни с кем не хотела, так от чего же Смерть — ледяная, с косой из чистого серебра, — не настигнет его? У нее власти намного больше.       На привалах он молился о песчаной буре, читал книгу между строк, скорее даже просто бежал глазами по строчкам. Видимо, смысл жизни окончательно потерян. /// — Я просто хотел, чтобы меня любили, — Аль-Хайтам странно для себя хрипит, когда в голове снова возникают картинки при виде знакомого места:       Кавех — возмущенный, горячий, — на повышенных тонах, как только он мог, выяснял отношения с только что пришедшим возлюбленным. — Я работаю! Ты это видишь, так зачем я тебе?! — он снова тогда ушел так же спонтанно. Хайтам, словно чужой человек, узнал о его затее в самую последнюю очередь. И уход Кавеха тоже был обусловлен их ссорой.       Аль-Хайтам — облако негативных эмоций, бьющихся под грудной клеткой, — лишь одним словом дал знать, что они идут домой. Две противоположности, которые теперь, вероятнее всего, никогда не сольются воедино.       И сейчас, как бы не было поздно, он наконец возражает тому самому разгоряченному Кавеху, представляя его улыбку в ответ.       Единственное, в чем он всегда себя винил — что вместе со всеми негативными эмоциями после потери бабушки, он подавил и теплые, в которых так сильно нуждался сам. И в которых нуждался Кавех.       А сейчас, в очередной раз потеряв свой мир, Аль-Хайтам размышляет над тем, возможно ли расколоть свое сердце, чтобы вместо подавления, не чувствовать совершенно ни-че-го? Не заживают раны, больно постоянно, и он так стремится убежать от самого себя. Жизнь как чертово колесо — огнями выжегло все нутро.       Наклоняясь за Цветами Скорби, Хайтам стирает с щек соленые дорожки, смеется над тем, что он снова остался один, а внутри бьется хрусталь да так громко, что, кажется, его мог бы услышать любой человек, находящийся рядом.       А цветы отдают ароматом его любви или его любовь пахла как эти цветы. И отрезая стебель за стеблем, собирая растения в красивый букет, Аль-Хайтам снова ловит себя на мысли, что те руки — корки ран, шершавые пальца, забитые подушечки, — были нежнее и ласковее любых других, просто потому что они были его. ///       И все в этом мире так странно. Он снова теряет яркие краски, превращаясь в серую массу. Хайтаму с каждым днем все холоднее.

24.04.

      «Прости, что не писал слишком долго. Мое недолгое, как казалось мне, прибывание в пустыне затянулось. Я в порядке. По пути от дома до окраины пустыни посетил наше любимое место, твой Алькасар-Сарай, он все так же прекрасен, надеюсь ты тоже там бываешь.       Я собрал пышный букет твоих любимых Цветов Скорби, я жалею, что тогда не согласился на то, чтобы ты научил меня обрабатывать их стебли. Они всегда дольше стояли, но я постараюсь повторить. Я так долго за тобой наблюдал.       Я решил лично их собрать, потому что наш мой дом теряет твой аромат, а мне бы так не хотелось терять единственное, что связывает меня с тобой. Спасибо, что наполнил собой его, хотя от этого не легче, знаешь…»       Аль-Хайтам помнит, что Кавех любил сирень.       Он усмехается, вспоминая как тот злился на него за то, что не принес хоть веточку. Сирень — олицетворение первой любви, — является главным символом их отношений. Так говорил Кавех. И Хайтам повторяет за ним слово в слово.       Затем подрывается с места, покидая собственный кабинет, где рабочий стол Кавеха до сих пор занимал свое привычное место.       Глазами бежит по всем полкам с книгами в гостиной, пока не находит ту самую — сборник цветочных растений. И горло освобождается от кома на выдохе. Он не забрал. Словно Кавех знал, что все так случится, словно решил, что так будет лучше, если он оставит себя здесь до последнего, только вот сам покинет этот дом. И весь он, каждая вещь, оставленная Кавехом, говорят о том, что владелец вот-вот и вернется.       И запах Цветов Скорби теперь разлетался по дому, болезненно отдавая в легкие. Хайтам ночует на кухне, где солнечного цвета больше, чем в его кабинете, где цветам намного лучше и где запах и силуэт Кавеха остается на месте.       А в сборнике Аль-Хайтам находит записку. Она — ломающая кости, подбивающая колени, — хранит в себе всего архитектора. От блондинистых волос, красных глаз и розоватых щек и губ, от выреза рубашки на бледной спине до изящных щиколоток и кончиков красных ноготков на ногах.       …Когда ты меня любишь, когда я с тобой, мне до облаков дотянуться рукой. А Солнце горит, словно в последний раз, когда я наблюдаю нежность в твоих холодных зеленых глазах.       Ослабь свою ладонь: я отдал все, что мог, всю свою любовь и я не чувствую ничего. И Солнце — красный шар на небе голубом, — выжег все мое нутро.       И пусть эта яркая звезда станет для тебя напоминанием обо мне.       И Вина тяжелым грузом ложится на плечи вновь. Вздохнуть сложно, выдохнуть еще сложнее. Но теперь, висящие на сердце гирьки в несколько раз становятся легче, но лишь от мысли, что его любовь в порядке.       Шею обвивают не змеи Одиночества, а теплые руки Фантомной Боли, сдавливают, но не сильно. Хайтам чувствует нежность ладоней, щекой — жесткую ткань хлопковой рубашки.       Вера и Надежда поселяются между позвонками, отдают в последний, стучат по ребрам, напоминая о себе.       И дни обретают кроваво-красный оттенок, смешанный с лепестками Цветов Скорби.

28.07.

      «Кави, от нас ничего не осталось. От меня ничего не осталось. Пора бы забыть все. Но за окном уже лето, дождь снова ползет вверх, и звезды скользят по щеке, поют о тебе. А капли летят и не разбиваются, так и у тоски по тебе нет края.       И я бы соврал, если бы сказал, что больше ничего не чувствую и не скучаю.       Я вижу глаза твои каждый раз, закрывая свои.       Не отпустить.»