лисье сердце.

В тишине каюты раздавался лишь размеренный шорох грифельного карандаша по шершавой поверхности бумаги. Девушка отыскала его в закромах корсара взамен своего старого, хорошего, сделанного прочниками Малого Дворца, и с удовольствием выводила длинные изгибы линий, красила большие участки коротким штрихом, старательно прорисовывала небольшие детали последний час. Блокнот, в котором Капитан хранила свои работы, всегда покоился во внутреннем кармане ее кафтана, поэтому после побега с Китобоя он сохранился за ней, позволив девушке скоротать ночной досуг за любимым хобби. Она сперва долго листала предыдущие страницы, любуясь и одновременно тоскуя, рассматривая портреты друзей и знакомых — в том числе десятки полноценных работ и просто зарисовок с изображением Дарклинга. Темный Генерал был главным героем этих страниц, задумчивый и расслабленный, нахмуренный и улыбающийся, единожды даже спящий за большим столом его гостиной-кабинета. Также встречались портреты Жени Сафиной, такой очаровательной и свободной, Нины Зеник, ее младшей, но такой смелой и милой названной сестры, Федора Каминского, ее хорошего и безнадежно влюбленного друга, даже Зои Назяленской, невероятно красивой и величественной, словно королевы Равки. — Не знал, что ты любительница красивых женщин, — Штурмхонд, бесцеремонно упав рядом с ней на плетенный, но мягкий диванчик, успел засунуть свой вездесущий сломанный нос и приметить портрет шквальной, присвистнув. Они с корсаром не сговариваясь перешли на «ты» после побега с Китобоя, и, казалось, скованность и лед, остававшиеся между ними из-за условий вокруг, окончательно испарились — остались лишь тепло и комфорт, словно молодые люди знакомы уже пару лет. Именно поэтому Эмили развернула лист прямиком к юноше, озорно улыбаясь. — Нравится? — Красивый портрет. Она действительно такая или ты приукрасила на правах художника? — Зоя невероятна. — мечтательно вздохнула Эмили, возвращаясь на страницу с незаконченной работой. Она очень расстроилась, узнав, что Женя отказалась идти вместе с ними, испугавшись гнева Дарклинга, что явно последует после предательства, и с грустью думала о том, что с Назяленской контакт также утерян — после смерти Зоиной тети, Лиллианы, она наверняка отказалась от Генерала и считала Эмили пособницей этого преступления. — Чего нос повесила? Скучаешь по своим друзьям? — Штурмхонд ловко ловил изменения в ее настроении, давно научившись пробиваться за неестественность девичьих эмоций, и ободряюще толкнул Капитана лбом, устроившись в ложбинке между плечом и ее шеей. — У меня нет друзей, на самом деле, — призналась сердцебитка, слушая биение чужого сердца и продолжая вырисовывать аккуратные чешуйки на теле магического животного, образ которого был слишком свеж в голове после недавнего убийства, — Дарклинг говорил, что слишком много людей хотят причинить мне вред: обмануть, предать, втереться в доверие, чтобы использовать, и так далее по списку. Он говорил. . . — Меня убивает твое постоянное «Дарклинг говорил», — корсар страдальчески сполз ниже, из-за чего пришлось убрать руки с колен, чтобы Капитан шхуны устроился у нее на коленях, уставившись глазами в качающийся потолок. — Извини, что кроме него у меня никого нет? — Эмили выгнула бровь, облокотив блокнот о его голову, усмехнувшись недовольному «эй!». — Не было, — поправил он, глубоко вздохнув. Корсар изрядно умаялся сегодня, изо всех сил корректируя их направление в сторону Равки, самостоятельно проведя у штурвала порядка нескольких часов, и Эмили чувствовала напряжение, густой жидкостью разливающееся по всему его уставшему разгоряченному тел. Она пошевелила пальцами свободной руки, разгоняя кровь, и получила в ответ умиротворительную улыбку, — уф. . . так, что он там говорил? — Что кроме него у меня никого нет, и он единственный никогда не предаст меня и не сделает больно. Знаю, что все звучит очень гадко и подозрительно, если смотреть глазами сегодняшнего дня, но в то время у меня и в правду не было ни семьи, ни друзей. Сейчас, в прочем, тоже. — А как же я? Неужели, все, что было между нами, ты назовешь фальшью? — Ты обманул меня и украл, конечно назову. — Я сейчас высажу тебя с шхуны и поплывешь вместе с акулами обратно, — сердцебитка слышала, как клокочет улыбка в его груди, поэтому тоже тихонько рассмеялась, легонько ударив того по рыжей макушке. — Я не умею плавать, пощади, дорогой друг, — девушка откинула в сторону занятие, прикрыв глаза — сердце обоих пропустило удар после такого обращения, но, благо, Штурмхонд не был гришом, чтобы узнать о этом: Эмили все же пришлось постараться, чтобы смириться с привязанностью к корсару. Она попыталась оправдаться: — Просто это нелегко. У Дарклинга был отличный пример того, что люди действительно могут предать, забыть и бросить меня, поэтому я, возможно, так легко поверила в его слова. — Что за пример? — скучающе спросил он, словно не знал ответ. Эмили размышляла, стоит ли доверять такое Капитану. Он многое рассказывал ей, поведал историю о смерти близкого друга на его же руках, о семантике своего имени, о трудностях, которыми на самом деле полна жизнь без семьи и тех, к кому можно было бы прийти поздним вечером и рассказать, например, о тяжелом прошедшем дне, о своих чувствах и переживаниях, о мечтах и надеждах. У Эмили, до встречи с Дарклингом, такой человек был. — Я считала его своим хорошим другом. Возможно, даже самым лучшим, близким, — начала она, неосознанно пропуская пальцы через жесткие волосы Штурмхонда, закручивая на пальцы пряди, — мы часто играли вместе, хоть нам и не было положено. — Почему? — Я гриш, а он — человек, к тому же находившийся намного выше по статусу, чем я. — Ты веришь, что дружба между гришами и людьми невозможна? — Нет, конечно нет, дело не в нашем биологическом происхождении. Знаешь, он доказал мне обратное. Мы познакомились ночью, в саду, и в тот момент я даже не догадывалась, что лежу на траве и смотрю на падающие звезды с принцем моей страны. — Ничего себе! — Капитан приложил ладони к щекам, театрально выпучив глаза, — сам принц! Говорят, Василий хорош собой, — корсар усмехнулся, и Эмили не смогла понять выражение его лица, сменяющееся с разраженного на откровенную насмешку в сторону упомянутого. Девушка предпочла бы не вспоминать лицо наследника короля, навещающее ее в кошмарах. — Врут, — Капитан пожала плечом, запоздало замечая, что по случайности превратила часть головы корсара в очаровательное поле рыжих кудряшек, и рассмеялась, — я дружила с Николаем. Она так давно не произносила его имя вслух, обычно ограничиваясь шепотом в голове, ругая или с болью вспоминая его озорную улыбку, завсегда цветущую на губах, и сверкающие идеей глаза. Младший принц давно превратился в отрицательного героя в истории Эмили и Дарклинга, ведь Генерал не упускал возможность напомнить девушке о том, как поступил с ней ненаследник престола, приписывая ему наихудшие черты, характерные для всей «Ланцовской породы» — Я давно знаю короля и, уверяю тебя, его сынки ничем не лучше. — Вспомни, как с тобой обошелся Василий. Они оба стоят друг друга. — Не бросит тебя?! Как обещал Николай? Этот щенок сделал тебе так больно, Эйми, неужели ты хочешь снова ступить на эту дорожку? — С этим бастардом? — Он не бастард. И не «Щенок», — Эмили холодно глянула на Штурмхонда, но вместо протеста обнаружила в его взгляде лишь тепло и радость. Мир полнился слухами, что второй сын короля не его вовсе, что королева, будучи фьерданской принцессой, нагуляла его на фьерданской стороне, и Николай однажды поделился с ней опасениями, что это правда. Королева Татьяна ничего не подтверждала, но отношение короля и прочих глупцов к маленькому принцу оставалось неизменно отрицательным, что вызывало вспышку гнева у сердцебитки до сих пор. Несмотря на то, что она злилась на Николая львиной обидой, предрассудкам и клевете она не верила, до последнего защищая честь очаровательного мальчишки, научившего ее никогда не сдаваться. И именно это не дало угаснуть ее дружеским чувствам после всех слов Дарклинга о том, что Николай — кровь от крови своего отца. Невозможно быть похожим на того, с кем ты ничем не связан. — Вы к нему добры. Но опечалены, — голос Капитана дрогнул. — Нельзя радоваться, когда тебя бросают. Я уверена, что наши с ним пути однажды пересекутся, но я не уверена в том, что буду готова принять его обратно, — Эмили задумчиво пересчитывала книги на стеллаже напротив, озвучивая свои самые сокровенные мысли. Обида, нанесённая ей Николаем, была даже глубже, чем Дарклингом, ведь Эмили давным давно догадалась, почему так легко поверила всем словам Генерала — Николай оставил огромную дыру в ее сердце своим уходом, которую своевременно и изощрёно залатал Александр, будучи первоклассным актером. — А если он очень попросит? Штурмхонд сел: кудряшки забавно подпрыгнули на его голове, но лицо Капитана оставалось непроницаемым, серьезным и неласковым, как и взгляд. Эмили прислушалась к его сердцебиению, отмечая, что оно мечется, и в груди юноши словно поселилось что-то темное. — В чем дело? — она нахмурилась, прикасаясь к месту, где покоилось сердце корсара, в попытке унять усталость и его чувства, которые она так и не смогла охарактеризовать чем-то одним, — какая тебе разница, Штурмхонд? Он поморщился, словно Эмили дала ему пощечину, и та поспешила исправиться: — Я не имела в виду, что тебя это не касается! Я просто не понимаю… — Я не обижен, — его взгляд смягчился, корсар склонил голову, пряча лицо, но почти сразу же выпрямился, одаривая сердцебитку мягкой улыбкой, — мне просто не хотелось бы, чтобы ты копила в себе злость и негатив на него. Не важно к кому, — добавил Капитан, расслабив плечи и вздохнув. Эмили напряженно следила за его состоянием, практически пересчитывая глазами каждую клеточку его организма и забираясь в самые дальние уголки его чувств: он почти что физически это ощущал, и поспешил легонько встряхнуть девушку за плечи, дабы сместить центр внимания, — он — дурак, не достойный твоего внимания. Когда-нибудь вы встретитесь, и ты скажешь ему это прямо в лицо. А дальше будь что будет, да?

***

Они со Штурмхондом развлекали друг друга всевозможными способами. Эмили казалось неправильным вести себя столь легкомысленно в подобной обстановке: все-таки для Алины и Мала Ритвельд считалась сторонницей Дарклинга, самой верной и, казалось раньше, преданной, и вести себя столь открыто с некогда противниками не приносило ей удовольствия, даже несколько сковывало первое время. Да и тяжелые времена, наставшие для страны, не располагали к праздности, не позволяя расслабиться. Что они вообще собираются делать дальше? Как им быть? Как ей быть? Эмили дезертир Второй Армии, предательница Короны и Правая рука Дарклинга — простыми словами не докажешь обратное королю, не расскажешь ему о вечерах, что она провела с корсаром и переосмыслила большую часть своей жизни, не докажешь оставшимся в Малом Дворце гришам, что она пошла против Темного Генерала — возвращение в Равку сулит ей прямым билетом на казнь. Зарывать себя в подобных мыслях Эмили не давал Николай. Задорная энергетика Капитана проникала в каждую клеточку ее тела, разума и сердца, и девушка просто не могла сказать его светящимся глазам «нет». Штурмхонд оказался неплох и в иных видах танцев, кружа сердцебитку по каюте, словно перышко, выступая исключительным джентльменом. Он не уступал ей в рукопашном бою, не менее выносливо и разгоряченно вел тренировку с девушкой, не прочь устроить один-другой показательный бой на палубе, среди матросов и парочки сирот. На вопрос о том, где же он научился тактике боя, тот лишь рассмеялся, сославшись на богатый жизненный опыт. — В двадцать один то год? — Мне почти двадцать два. Штурмхонд учил ее целиться из револьверов, по рассказам Капитана украденных у какого-то простофили из Керчии, удивляясь и умиляясь ее безуспешным попыткам попасть в цель — все-таки Эмили была гришом и привыкла полагаться на способность, в редких случаях на меч, но экспериментировать с корсаром было полезно и забавно. — А вон там созвездие льва. Это, кстати, моё. Ну ты и сама должна была догадаться, по мне видно какой я классный лев. — они сидели на бортиках у носа шхуны и, покачивая ногами в невесомости, так долго глядели на звезды, словно в небе вот-вот должна была вспыхнуть новая. Безопасность давно перестала волновать двух любителей азарта и, как оказалось, сторонников веселья. — Значит, ты все-таки умеешь веселиться?! — Капитан театрально приложил руку к сердцу, выпучив глаза, повторяя широкую улыбку сердцебитки: ей удалось припомнить какую-то детскую игру из Малого Дворца, и они, весело хохоча в капитанской каюте, развлекались после отбоя. — С чего ты взял, что не умею? — Эмили хрустела фисташками, присев на край стола с разложенными картами, — веселиться можно без всеобщей огласки. — Веселиться? В такое время? Неужели праздность — цель твоей жизни? Неужели ты хочешь путешествовать, заводить новые знакомства и просто веселиться? А как же твоя рациональность? — Штурмхонд очаровательно улыбнулся, резко присев, увернувшись от летящего в него орешка. Он вздумал ее передразнивать! — Рациональность осталась вместе с Дарклингом, — Эмили вторила его лисьей ухмылке: ее глаза блестели, отражая трепыхающиеся язычки пламени от свечей вокруг, — когда, как не сейчас? Эмили прищурилась, пытаясь отыскать нужные звезды и мысленно провести линию между ними, соединяя космические частички между собой в изображение, но так ничего и не увидела. Она ожидала от звездной карты точных лап, гривы и хвоста, словно небосвод выдаст ей картинку как в какой-нибудь книге, и совершенно не понимала, как глаза корсара находили нужные созвездия в таком хаосе из светящихся точек. — Ты скорее лиса, а не лев. — Как жаль, что такого созвездия нет! Когда твой день рождения? — Двадцать восьмого ноября. — Хм, стрелец. . . огонь значит? — Пожар. — усмехнулась девушка, укладывая подбородок на согнутое колено, — а твой? — Двадцать восьмого июля, — ловко врет Штурмхонд, вторя ее движению, но это не было чем-то значительным, чтобы сердцебитка обижалась за эту маленькую ложь. Скосить несколько дней до Николаевских именин 9 августа — не преступление, — твое созвездие во-он там. Его еще называют «Ангелом без головы». Мне повезло больше: в день рождения всегда светит солнышко, куча свежих спелых фруктов и теплое море — просто сказка! На свое восемнадцатилетие я причалил к берегам Блуждающего Острова и целый день провел на пляже с командой, от души напиваясь и наедаясь местными яствами. Тебе ведь недавно стукнуло девятнадцать? — Полгода назад, — кивнула Эмили, ласково смотря на корсара. Ей нравилось слушать любые его истории, ведь они были наполнены бесконечным теплом, приключениями и жизнью, чего запертая в стенах Малого Дворца Эмили была немного лишена. Редкие командировки из Крибирска в Новокрибирск ни в коем разе не сравнятся со свободой, что дарило Штурмхонду море, — он был не столь светлый, как твои. — Ну да, начало зимы не располагает ни к чему интересному. Благо, что снега в это время еще нет. — О нет, он был, — Эмили улыбнулась уголком губ, — и начинался именно в этот же день. Несколько лет назад, когда Эмили только познакомилась с Дарклингом, он рассказал ей одну легенду, связанную с двадцать восьмым ноября. Он говорил, что в этот день обязательно должен пойти снег, не важно первый он в этом сезоне или нет: главное, что в этот день. И, если снег начнется после обеда, значит год будет очень удачным, принесет много нового, радость и удачу в жизни, а, если до, ранним утром, например, значит произойдет что-то нехорошее, и весь год будет трудным. В первый год она не поверила, сославшись на совпадение, но во второй и следующие разы это стало их ежегодным ритуалом, дарящим хорошее утро. Непонятно, как так получалось, но первые снежинки в тот день начинали спускаться с неба аккурат после двенадцати — и каждый раз это было потрясающее зрелище. Снежинки большие, пушистые, словно гусиные перышки, опускались плавно, оседали на плечах и волосах, не спеша таять, ветер кружил их маленьким ураганом, но холодно не было: было бесконечно тепло. — Мы стояли на крыльце Малого Дворца, у выхода к заднему двору, через который я убегала к нему по ночам в чащу, и снежинки кружили над нашими головами добрые полчаса, — Эмили прикрыла глаза, сладко вздыхая. Сердце щемило от боли, но она старалась подавить в себе это чувство тоски по прошлому: она продолжала верить, что, когда-нибудь, все вернется на круги своя, и она снова увидит это удивительное погодное явление, стоя на мраморном крыльце и слушая шелест позднеосеннего ветерка. Или сидя в беседке, где он впервые поцеловал ее на семнадцатилетие. Темный Генерал о чем-то думал, уставившись в темное небо, на мерно падающие пушистые, похожие на маленькие звезды, снежинки, и смотрел на постепенно загоравшиеся в небе яркие крупицы, звезды, уже настоящие, и одарил ее приятной улыбкой. — Первый снег пошел именно в твой день рождения, как я и говорил. Я вижу в твоем взгляде грустную решительность. Тебя что-то тревожит? — Не слышал такую легенду, может, он сам ее выдумал? — Штурмхонд фыркнул, закатив глаза, как делал всегда на вещи, относящиеся к их общему недоброжелателю, но терпеливо дожидался ответа на свой вопрос. В его голове проскользнула мысль относительно того, что, по просьбе Генерала, кто-то из проливных подыгрывал его маленькой лжи, которая могла привести в восторг маленькую колдунью, но озвучить мысль вслух означало вновь разрушить то немногое, что приносило сердцебитке радость о прошлом. Сочувствие корсар еще не потерял, а смуту в чужом сердце и так уже посеял. — Может быть. Но мне нравилось, что он оказался прав. На свой девятнадцатый день рождения я гонялась по лесу за Белым Волком, который в итоге стал моим усилителем, — она подняла руку, взмахнув запястьем, и показала юноше черный браслет из волчьих костей, — это был его подарок. Шхуна мерно покачивалась на волнах, не спеша преодолевая путь к берегам их страны. Завтра они должны пересесть на другой корабль, который в считанные минуты унесет их на несколько миль вперед, гордость Штурмхонда — его «Колибри». Корсар с улыбкой думал о том, как удивится его подруга, оказавшись на борту такого судна, хотел лично увидеть восторг на ее лице, ведь Эмили всегда разделяла его любовь к необычному и невозможному, предвкушал, как сильно она вцепится в его плечо, ища защиту и помощь, когда они взлетят и помчатся по ветру домой, на Родину одного Капитана и Отечество второго. Он обещал вернуть Эмили домой и был полон решимости исполнить его, и чувствовал себя прекрасно, если бы не вставшее как преграда одно «но» — он должен рассказать ей правду. И как можно быстрее, ведь вернуться в Ос Альту Штурмхондом он не сможет — а Эмили дружила именно с ним. Девушка положила голову на его плечо, и Капитан осторожно обвил рукой девичью талию, чтобы им было удобнее держаться, сидя над пропастью в бесконечно глубокий океан. — Не бойся, Штурмхонд, я тебя не укушу, — Эмили прикрыла глаза: она напряглась, чувствуя чужое прикосновение к своему телу, но вынудила себя расслабить плечи и прильнуть к теплому боку, улыбнувшись, — тебя я не боюсь. — Почему? Эмили долго молчала. Возможно, пыталась подобрать слова, чтобы выразить на словах свое странное отношению к корсару, а, возможно, просто решила не удостаивать его ответом, боясь развить тему нелюбви к прикосновениям. Но девушка пошевелилась, отодвигаясь, и поймала взгляд болотно-зеленых глаз нового друга. — Не знаю, — честно созналась она, пожав плечом, и простодушно хмыкнула, — просто чувствую, что с тобой все будет в порядке.

***

— Ты в порядке? — спросил Мал. — Ты не ранена? Ее била такая дрожь, что, казалось, еще секунда, и Алина развалится на части, но она продолжала поддерживать свет вокруг судна. — Она цела? — крикнул Штурмхонд. — Просто вытащи нас отсюда! — ответил Мал. — А-а, так вот что мне надо делать! — рявкнул Капитан. Волькры вопили и кружили над оболочкой света. Может, они и монстры, но вполне могли знать, что такое жажда отмщения. «Колибри» кидало в разные стороны, и Эмили судорожно цеплялась за бортики около штурвала. Поездка на летающем корабле с самого начала показалась ей сомнительной, хоть и пленительной, идеей, а залетать в Каньон и пытаться напасть на гнезда волькр — и вовсе абсурдом, но Капитана было не переубедить. И вот сейчас их обоих кидало из стороны в сторону, Штурмхонд крепко держался за деревянные шпаги штурвала, пытаясь выровнять их движение, а Эмили проклинала его и Святых, что познакомили их. — Наше знакомство было предначертано звездами, Капитан! — Какими звездами? Дельта, гамма или что еще там в моём созвездии?! — Запомнила ведь! — он рассмеялся, но тут же притих, слышно было только то, как трепыхалась его шинель, — но нет, дорогая, в ночь нашего знакомства в саду падала не эта звезда. — Что? Снизу можно было разглядеть мчащийся им навстречу серый песок, а затем они резко выскочили из темноты, прорвались сквозь последние черные клочья Каньона и пулей помчались к голубоватому рассветному небу. Земля находилась на пугающе близком расстоянии. — Убери свет! — крикнул Штурмхонд. Алина опустила руки и с отчаянием схватилась за перила кубрика. Они увидели длинную ленту дороги, в отдалении сияли городские огни, а здесь, среди холмов, лежало узкое синее озеро, утренний свет играл бликами на его поверхности. — Еще немного! Шквальная всхлипнула от прикладываемых усилий ее руки дрожали. Паруса опустились. «Колибри» продолжала снижаться. Они снизились до уровня деревьев, и ветки царапнули по корпусу. — Все ложитесь на пол и держитесь крепко! — сказал Капитан. Алина с Малом забились в глубь кубрика и уперлись ногами и руками в стены. Маленькое судно затряслось и загрохотало. — Приготовьтесь! — взревел Штурмхонд, — держись за меня, красотка, сейчас набьем немного шишек. Эмили кивнула и приобняла его за талию, вцепившись ледяными пальцами плотную ткань шинели. Когда ей начинало казаться, что Капитан ничем ее не удивит, тот все время придумывал что-то новое и опасное. В последнюю секунду он схватил Эмили и занырнул в кубрик, прижав к груди девушку, закрывая предплечьем ее лицо. Затем корабль врезался в землю с такой силой, что у Эмили загремели кости. Алину с Малом отбросило в другую часть кубрика, корабль со скрежетом зарывался в землю, его корпус раскалывался на части. Вдруг послышался громкий всплеск, и они поплыли по воде. Эмили услышала ужасный, мучительный звук и поняла, что один из корпусов отвалился. Они грубо подпрыгнули на поверхности, а затем каким-то чужом остановились. — Все в порядке? — она привстала, чтобы выглянуть, но после такого приземления голова кружилась не меньше, чем сам корабль минутой ранее, а голые ладони саднило от мелких царапин — незамысловатым движением она потерла ладонью о ладонь, залечив раны. Через пол кубрика просачивалась вода, слышались всплески и перекрикивания команды. Все были потрясены, но времени разобраться совсем не было. Они вдвоем поскорее выбрались наружу, как раз в тот момент, когда одна из мачт сломалась, падая в озеро под весом парусов. Все попрыгали в воду и быстро поплыли, чтобы их не утянуло на дно вместе с судном, и Штурмхонд было бросился за ними, но сердцебитка застыла на месте. — В чем дело? — спросил он, мельком оборачиваясь — Я не умею плавать, — напомнила Капитан, уже представляя, как ее черный кафтан пропитается холодной озерной водой и начнет тянуть ее ко дну. Она не знала насколько озеро глубокое, но и проверять не хотелось. — Положись на меня, мы вместе доплывем до берега, хорошо? — Капитан стиснул ее ладонь, заглядывая в испуганные, словно оленьи, глаза, и с большим упором повел ее к перилам, — ты ведь мне веришь. Казалось, они погрузились с головой на добрые полчаса, ведь прежде, чем Эмили увидела небо и почувствовала ногами дно, успела наглотаться воды, чертыхаясь и барахтаясь в воде. Нужно отдать должное Штурмхонду: он, почти что смеясь, выплыл с ней к мелководью, на котором и оставил ее, и принялся помогать тем, кто не был в состоянии самостоятельно дойти. Эмили была благодарна и за это, принимаясь отжимать неприятного запаха воду с волос и рукавов, поскорее двигаясь к каменистому берегу через скользкие заросли тростника. В Равке царило раннее утро: стрекотали кузнечики в траве позади них, мерно летали стрекозы над водой, потревоженные ими, птицы пели в лесу среди высоких деревьев, где-то негромко квакали лягушки. Эмили выдохнула, прислушавшись к привычным звукам природы, желая поскорее забыть свист ветра в ушах и скрежет когтей Волькр. Она вернулась домой. Толпы людей, шелест ветра и журчание воды, по идее, не отличались друг от друга, будь то на Родине или за границей, но в Равке впервые за несколько долгих недель плаванья Эмили наконец-то ощутила покой и тепло. Она любила Равку всем сердцем, несмотря на то, что являлась уроженкой другой страны, и возвращение на ее земли принесло невероятное счастье. Удивительно, как она смогла отказаться от такого и убежать с Дарклингом. Камни под ее ногами потемнели от стекаемой с нее воды. — Черт, — сердцебитка взмахнула рукавами, стряхивая с них поток воды. Мокрая одежда доставляет мало приятного. На заднем фоне переговаривались матросы, и только через несколько минут до ее слуха донеслись и их переругивания с кем-то. Шквальная со злостью выговаривала Алине по поводу случившегося в Каньоне. — . . . Кову чуть не убили! Как и всех нас! — Не знаю, — устало отвечала ей Старкова, утыкаясь лбом в колени. Эмили тоже была интересна причина произошедшего, но она не торопилась спрашивать Алину об этом прямо сейчас: ту трясло, словно березовый лист на ветру, сердце билось быстрым ровным темпом. Что такого могло напугать ту, что не единожды посещала Каньон, так ещё и выбиралась оттуда живой? — не знаю! Я не просила лететь в Каньон! Не искала встречи с волькрами! Почему бы тебе не спросить у своего Капитана, что там произошло? — Она права, — голос корсара звучал устало. Он выходил на берег не спеша, снимая изорванные перчатки, — нужно было предупредить ее. Не стоило лететь к гнезду. — Главное, что все обошлось, — подала голос Эмили, делая шаг ближе к Капитану. Его сердце стучало не меньше, чем Алинино, несмотря на то, что он находился в относительном покое, и девушка озадачено склонила голову на бок. Она ободряюще улыбнулась юноше, неожиданно проникшись к нему теплом: он действительно вернул ее домой, почти что целой, но точно невредимой, и стоило встать на его защиту, даже если он в ней не нуждался, — ты не поранился? Ничего не болит? Юноша не ответил, сделал шаг назад от нее, сняв шапку и очки. Послышался судорожный вздох Алины и низкий угрожающий голос Мала, когда тот шагнул ближе: — Какого черта?! Штурмхонд вздохнул и провел рукой по лицу — лицу незнакомца. Его острый подбородок округлился, нос все еще был слегка искривлен, но без ярко выраженной горбинки, волосы сменили ярко-коричневый оттенок на темно-золотистый и облепили его лоб. Его казавшие Эмили странные глаза болотисто—зеленого цвета прояснились и стали светло-карими, какими были в Новом Земе. Он выглядел совершенно иначе, но это безусловно был Штурмхонд. Только Алина с Малом пялились в удивлении, ни один член экипажа не выглядел ошарашенным. Эмили только нахмурила брови, внимательно попытавшись вглядеться в новое лицо Капитана. Что здесь. . . — У тебя есть портной, — заключил Оретцев. Штурмхонд скривился. Разумеется, у него был портной, и лицо корсара не являлось настоящим — сердцебитка догадалась об этом давным-давно, и одним утром, снова проснувшись рядом с ним, долго разглядывала лицо напротив, с опозданием замечая не очень аккуратные, но хорошо наложенные швы, борясь с желанием потянуть за шов неизвестного портного и самостоятельно открыть для себя настоящий лик Капитана. — Я не портной, — раздраженно вставил Толя. — Нет, твой талант проявляется в других сферах, — попытался успокоить его Капитан, — в основном в сферах убийства и избиения. — И зачем ты это сделал? — Было очень важно, чтобы Дарклинг меня не узнал. Он не видел меня с тех пор, когда мне было четырнадцать, но я не хотел рисковать. — Четырнадцать? Дарклинг редко покидал Равку в последние годы, о чем ты говоришь? — Эмили осторожно сделала шаг к нему, но корсар продолжал пятиться. Он старательно отводил взгляд от Эмили, но та держалась, задумчиво разглядывая каждую незнакомую ранее частичку его лица. Вот только оно оказалось не незнакомым. — Кто ты? — гневно спросил Мал. — Сложный вопрос. — Вообще то он довольно прост. Но, чтобы на него ответить. Требуется говорить правду. А ты, похоже, совершенно на это не способен. — О, вполне способен. Просто у меня это плохо получается, — отчеканил он, вытряхивая воду из ботинка. Корсар покачнулся на одной ноге, но, выровнявшись, повернулся аккурат лицом к сердцебитке, замерев. Они встретились взглядом, и Эмили узнала ранее замеченные ореховые глаза корсара: видимо, Толино колдовство подвело Штурмхонда в тот день на пристани Нового Зема. — Ты. . . — Эмили глупо моргнула; в ее груди что-то неожиданно сдавило, перекрыв возможность сделать вдох. Как если бы по сердцу резали острым лезвием, лезвием слов, обещаний и вранья — всем тем, чем ее кормил Капитан около двух месяцев их удивительной дружбы. Она узнала его, в сознании колыхнулось что-то такое далекое, горячо любимое и при этом. . . ненавистное, но сознание упрямо выбрасывало эту догадку из головы. — Эмили. . . — начал было юноша, но девушка взмахнула рукой, словно могла закрыться от него таким жестом, — послушай, я тебе все объясню. Я хотел рассказать немного позже, обязательно рассказал бы, но. . . — Штурмхонд! — Мал перебил попытки корсара оправдать себя, но Эмили с трудом что-то слышала. Кровь в ее ушах била так сильно, что сердцебитке захотелось оглохнуть хоть на секундочку, лишь бы избавиться от давящей боли в голове, — у тебя есть ровно десять секунд. . . придется кроить. . . и даже твоя подружка не сможет вернуть ему первоначальный вид! — Я не его. . . Тамара вскочила на ноги — Кто-то идет! Все затаились и прислушались. Шум раздавался из леса, окружающего озеро: топот множества копыт, шелест и треск сломанных веток от людей, движущихся в нашем направлении. Корсар застонал. — Так и знал, что нас заметили! Мы слишком долго провозились в Каньоне, — он тяжко вздохнул, — разрушенный корабль и команда, похожая на кучку мокрых опоссумов. Не так я себе это представлял. Из-за деревьев показалась группа мужчин на конях. Десять. . . двадцать. . . тридцать солдат Первой армии. Люди короля, хорошо вооруженные. Эмили побледнела, судорожно отворачиваясь. Неужели это ловушка?! За голову Капитана, возможно, назначена хорошая сумма, неужели Штурмх. . . неужели он снова ею воспользовался? Неужели он правда вернулся? — Полегче, заклинательница. Позволь мне все уладить. — Ведь у тебя это так хорошо получается, Штурмхонд. — Было бы разумней, если бы ты перестала так называть меня какое-то время. — И почему же? — Потому что это не мое имя. Солдаты выстроились перед ними в ряд. Утреннее солнце сверкало на их ружьях и саблях. Юный Капитан достал свой меч. — Именем короля Равки, бросьте оружие. Штурмхонд вышел вперед и встал между врагами и своей покалеченной командой. Затем поднял руки в знак капитуляции. — Наши боеприпасы на дне озера, мы безоружны. — Назовите свое имя и цель прибытия, — приказал Капитан. Корсар медленно снял с себя мокрую шинель и передал ее Толе. Солдаты беспокойно заерзали: на Штурмхонде была равкианская военная форма. Она промокла до нитки, но оливковая ткань и медные пуговицы Первой армии было ни с чем не спутать. Эмили уже видела однажды его в таком обличии, но много, очень много лет назад. Один из всадников, мужчина в возрасте, выехал вперед, повернув свою лошадь так, чтобы оказаться лицом к лицу со Штурмхондом. Это был полковник Раевский, командир военного лагеря в Крибирске; они виделись лишь однажды, но Эмили все равно повернула голову в профиль. К счастью, мужчине не было до нее дела. — Объяснись-ка, парень! — скомандовал полковник, — назови свое имя, цель прибытия, пока я не снял с тебя форму и не вздёрнул на высоком дереве! Капитана, казалось, эта угроза ничуть не встревожила. Когда он набрал в легкие воздух (Эмили слышала, как он просвистел в его легких) она громко шепнула: — Пожалуйста, не говори. . . — Я — Николай Ланцов, — он смотрел ей прямо в глаза, пока представлялся, и ей показалось, что во взгляде обманщика мелькнуло сочувствие, — майор двадцать второго полка, солдат королевской армии, великий князь Удовы и младший сын его величества, короля Александра Третьего, правителя трона Двуглавого Орла. Пусть долго длится его жизнь и правление! — когда он заговорил, в его голосе появились такие нотки, которые Капитан прежде не слышала от ее маленького принца. Солдаты выглядели шокированными, откуда-то послышалось нервное хихиканье. Раевскому было совсем не весело. Мужчина спрыгнул с лошади и бросил поводья одному из своих людей. — Послушай-ка меня, ты, глупец! — обратился он, опуская руку на рукоять меча, — Николай Ланцов служил под моим началом на северной границе и… Голос полковника затих. Он встал нос к носу с корсаром, но тот даже не моргнул. Полковник опять было открыл рот, но быстро закрыл. Затем отступил на шаг и окинул Капитана изучающим взглядом. Выражение на его лице сменилось недоверием, а затем узнаванием. И в этот момент что-то в груди Эмили окончательно рухнуло. Она могла решить, что обозналась, Штурмхонд мог хотеть рассказать ей что-то другое, например, оправдаться за обман внешности, а не личности, но полковник Раевский не мог так просто упасть на одного колено и склонить голову перед чужим. Николай не был чужим. — Простите, мой царевич, — у Эмили перехватило дыхание, и она покачнулась, — с возвращением домой. У нее закружилась голова. Служба в морской пехоте. "Дорогая Эмили, спешу сообщить, что меня приняли на службу! Я обязательно опишу тебе море во всех подробностях. . ." Штурмхонд. “ — Будучи Штурмхондом я оказался полезнее, чем. . . — Чем? — Ха-ха, да, черт возьми, чем кто угодно!" Штормовой пес. " — Почему твой символ — собака? — Не собака, пёс. Тебе не нравятся щенки? — Плохая ассоциация." Волк волн. — Давно я не был дома, — громогласно начал он, — но я вернулся не с пустыми руками. Он шагнул в сторону и указал на Алину. Все лица повернулись — в ожидании, предвкушении, — братья! Я вернул заклинательницу Солнца в Равку! Кажется, после этих слов Алина подошла к нему и хорошенько врезала по лицу. Эмили дернулась к нему, но лишь рефлекторно — на самом деле она отвернулась, зарываясь пальцами в волосы, и почувствовала, что не может стоять на ногах. Крепкая рука упала на ее плечо, заставив резко развернуться и встретиться взглядом с добрыми желтыми глазами Тамары — ее собственные покраснели вокруг радужки. — Скажи нет. — Да. Два образа, очень далекий и тот, который предстал перед ней на берегу озера, накладывались друг на друга, вызывая тошноту и отчаяние. Слишком знакомый взгляд из-под светлых прямых ресниц. Тот же слегка изогнутый нос, который он сломал во время кулачных поединков в каком-то кабаке Ос Альты, который еще неумелая студентка Эмили Ритвельд вправляла своей способностью гриша. Те же золотистые волосы, похожие на карамельную паутинку с их любимого десерта, который он тайком подворовывал с королевской кухни и приносил ей в сад. То же лицо, только, разумеется, старше, ведь они не виделись. . . шесть лет? Эмили было почти тринадцать, когда Николай настоял на настоящем прохождении военной службы, а не как его брат, и уехал, пообещав писать ей каждую неделю. Эмили было почти пятнадцать, когда Николай нарушил обещание, и с тех пор девушка не получила ни единой весточки о том, как жил ее лучший друг. И, казалось, ее альтернатива обернулась еще большим кошмаром, чем Эмили могла представить.