Порочная роза

Ему вновь виделись мучительные сны. Океаны простирались непроглядной тьмой, на периферии той земли стоял легендарный царь погибших и забытых веков. Мраморные зубы его скрежетали, а под навесом могучего лба грозно сияли глаза посмертного жреца Фемиды. Сперва казалось, что чёрный океан этот полон гнилой воды, но по сути своей то были души — они толпились у ног царя, каясь и сокрушаясь, плакали, стенали, но одинаково равнодушно были встречены судьёй. Толстый чешуйчатый хвост терпеливо змеился у его ног, и, когда великий муж слышал очередные покаяния, хвост обвивался о тонкую шею ровно столько крат, сколько судья сочтёт нужным. И оглушительный гул вторил им, когда души низвергались в глубины бездны — то плач и стоны боли. За услужение дарам плодородия могучий судья тот выносил приговоры. Их грех велик, но сколь естественным он являлся, тем омерзительнее выступал на их телах нарывами и проказами. Эбису слышал неутихаемый гул, сквозь вихри замученных теней и ликов непрощённых, разбиваясь о стволы и скалы, кружили птицы. Истязание длиною в вечность. Эбису не раз видел этот сон, в особенности, когда напивался с Ирукой в очередном клубе, пытаясь найти себе партнёра на ночь. Он наблюдал весь вечер за падением нравственности, за сальными взглядами в свою сторону, слушал очередные оскорбления, терпел унижения, терпел невыносимый пьяный флирт — и ночью видел эти сны. Голова раскалывается, больно, крики не утихают, как бы крепко Эбису не закрывал уши, крики эти являют собой упадок. Этот омерзительный осадок, который Эбису вечно чувствовал, находясь рядом с «нормальными» людьми, более чувствительными, чем он; тот противный налёт, оседающий после их поведения. Эбису эти крики никогда не понимал, не понимал долгие и громкие стенания душ, не понимал их жертв во имя грехов. Эбису всегда казалось это варварством — обменять духовную чистоту на порок прелюбодеяния. Он относился к сексу не так, как остальные. Ирука баловался разными партнёрами, несмотря на то, что имел постоянного, да и за другими Эбису замечал подобное поведение. Остальные относились к телесной связи так обыденно, совершенно её не ценя, ведь она такая же все доступная, как воздух. Не имея возможности разделить ложе с любимым, Эбису воспринимал подобную связь как антоним любви. Не видел в этом ничего красивого, ничего бы, что он желал сам. «Они» ценят секс не так, как Эбису. Недостойно. Не так, как положено было в его голове, по его представлениям. Эбису был попросту лишён глупых конструктов природы по, как он говорил, «совершению ошибок». Ведь как часто случалось, два партнёра раздували из своей любви нечто великое, но то оказывалось лишь влечением. Эбису лишён влечения, поэтому и любви он не испытывал, так он думал. Он в целом не понимал, что такое «влечение», не понимал, как можно желать кого-то в сексуальном плане, ведь ему никто не нравился — его раздражала любая мелочь, любой маленький недостаток, и Ирука называл его вкусы «придирчивыми», но Эбису прятал под этой грудой недовольства свою неуверенность. Запах альф ему не нравился в том смысле, чтобы захотеть вступить с кем-то в длительные отношения. Самих отношений ему хотелось безумно, но простая логика не складывала его личную жизнь — как он мог вступить в эти отношения, если альфы вокруг ему не нравятся так, как «должны» нравиться, а он не нравится им? Как рассказывал Ирука и как писали в романтических романах и омежьих журналах. Не было того самого судьбоносного знака, той искры, какая пробудила бы его сердце и заставила бы глазами, полными любви, наблюдать за «тем самым» альфой. К двадцати восьми годам он так и не встретил «того самого», поэтому не знал, что должен чувствовать при виде него, как тот должен выглядеть и пахнуть, как должен себя вести и как Эбису поймёт, что альфа «тот самый». Это излишне инфантильный образ мышления для специалиста с двумя высшими образованиями, поэтому Эбису избавил себя от ожидания принца, в какой-то момент жизни окончательно приняв трагичность своей судьбы. За той грудой работы, под которой он спрятал все неудобные мысли, Эбису не давал себе времени думать о всяких волшебных альфах из сказок. Тем не менее некоторую чувственность искоренить в себе он не смог, и ему казалось, что его долгожданное удовольствие от телесной близости произойдёт красиво и сказочно. Он представлял это в большой спальне, где пахнет розами и жасминами, представлял мягкие поплиновые простыни и что альфа будет обнимать его во время этого чувственного сплетения душ и тел, ни на минуту, не выпуская из объятий. Ему представлялась влажная масляная кожа, горячая на ощупь, трение тел, поцелуи на шее и плечах, лихорадочный шёпот в висках, и шелестел бы он о сказке и нежности. Этот первый в его жизни оргазм подарил бы ему чувство благоговения и радости. Ему представлялось то, что он привык представлять под словом «любовь» — что-то магическое, красивое, что обязательно пахнет теплом, а на ощупь как новорождённый пух. В действительности произошло всё так, как могло произойти только в самом мучительном кошмаре. Эбису мог подумать, что Бог ненавидит его, учитывая, каким финалом скрасил и без того неприятную жизнь омеги, но он не позволяет себе опускаться до подобного богохульства. Он винит не Бога, он винит маркиза и его шайку полоумных садистов-дегенератов, этих отвернувшихся от Бога и его добродетели негодяев, воспитанных одержимым сифилитиком. В особенности он винит порочного священника, блюстителя безнравственного кощунства, ублюдка и подлеца, который носит не положенные ему одежды и сан. Этот мерзавец вырвал его удовольствие, принудил к разврату, опорочил его, забрал радость от любви в свои грязные лапы — первый оргазм Эбису испорчен и отдан тому, кто этого не достоин. Самая ненавистная, самая гадостливая мысль. Да как же так? Да почему же? Смириться с этим невозможно. Учитель просыпается от нервного скрежета в суставах. Приоткрывая глаза, он не чувствует себя отдохнувшим, мышцы ломило болью, а горло неприятно саднило, там определённо расцвели синяки. Он глубоко вздыхает, ведь в груди неприятно теснит, и откидывается навзничь, массируя веки. Рядом раздаётся шорох, Эбису чувствует феромон альфы рядом с собой, и он неприятно знаком, к счастью, не принадлежит Джигокудо, ведь именно его присутствие наиболее нежелательно сейчас. — Доброе утро, — он подает голос моментально, как увидел приоткрытые глаза омеги. — Как Вы себя чувствуете? Голос звучит холодно, отстранённо, но с некоторой живостью, как будто ему не всё равно либо он старательно делает вид. Эбису хмурится и не отвечает, больно ему нужны все эти лживые любезности. Этот подонок его вчера чуть не изнасиловал, он не достоин никакой любезности. — Моё имя Вы знаете, — вновь бормочет он. — Я Нингендо. Инструмент Чувственной Печали. Мне велено ухаживать. За омегами поместья, — он ожидает ответа и, опять не получая его, продолжает всё так же мерно. — Кушать. Здесь. Или внизу? Эбису не примет от них еду, даже если с голода помирать будет. Ни за что он не разделит хлеб со столь погаными отродьями. Пожалуй, единственным достойным вариантом сохранения непорочности будет смерть от истощения. — Я не хочу есть, — хмурится он. — Надо. Маркиз велел. Вам силы нужны, — Нингендо вновь не получает ответа и слегка прикрывает веки. — Значит, здесь. Я ожидал. Звучало весьма надменно. Юноша поднимается со стула и отходит к столу-бюро, там стоял серебряный поднос, а на нем тарелочка с душистой кашей, чайничек, чашка и молочник с узким серебряным носиком. Эбису не чувствовал запаха чая и каши, как будто чей-то сильный феромон сжёг ему ноздри давеча, и он более не ощущал ничего кроме горячего мускуса. У Нингендо очень плотный и дымный запах, но и его учитель не мог назвать отвратительным, скорее приятным, и в очередной раз поражался этому, ведь к такому не привык. Гораздо привычнее ему морщиться от большинства феромонов альф, а это уже второй, от чего запаха его не тошнит. Это настораживает Эбису, ему не нравится эта загадка, в ней определённо нет ничего хорошего. Юноша поднимает поднос и с таким же надменно-холодным видом возвращается, чтобы уложить его на прикроватную тумбу. Цепкое движение тощих длинных пальцев обхватывают ложку, и, зачерпнув немного каши, он заносит её над ладошкой и ласково дует. Эбису весь взъерошился, он приподнялся на руках и вжался в стену, активно демонстрируя своё отношение к намерениям альфы, но Нингендо игнорирует его смущение и, аккуратно оперившись коленом о кровать, приблизившись, преподносит ложку к губам. И ждёт. Рассматривая своими жуткими лиловыми глазами лицо пленника. Эбису тяжело выстоять против этого мёртвого взгляда, поэтому он вскоре прячет свой, неловко поджимая губы. Нингендо игнорирует очередной намёк, и учитель съёживается. — Я и сам могу, — цедит он сквозь зубы, — это унизительно. — Ничего унизительного. Вы голодны. Надо поесть. Маркиз приказал. Быть особенно нежным с Вами сегодня, — проговорил юноша и теснее прислонил ложку к губам. — Откройте. Рот. Не упрямьтесь. Ни себе. Ни мне. Лучше не сделаете. Да, не сделает, но зато может трепать ему нервы. Этот поганый выродок чуть не изнасиловал его вчера, а сейчас корчит из себя любезности, Эбису терпеть не может подобное лицемерие. Маркиз приказал изнасиловать, а потом приказал быть нежным — какая омерзительная градация двуличия. Кем он себя возомнил? Этот Нингендо думает, что может прикрываться какими-то приказами, как будто бы это лишает поступок тяжести преступления, и Эбису спокойно примет это? Накося. Он хмурится и резким ударом выбивает ложку из рук юноши. Нингендо некоторое время смотрит на учителя с лёгкой потерянностью и недовольством, омеге показалось, будто это действие крайне его обескуражило. Это даже весело. — Это нелогично. Абсурдно. Не соответствует. Рационализму, — потерянно бормочет он. — Рационально в Вашей ситуации будет слушать меня. — Чувства никогда не соответствуют рационализму, тупица, на то они и чувства, — хмурится Эбису. — Человек был изгнан из Эдема за любопытство, послушав шёпот явления природной нашей сути, жестокой, неразумной и горделивой змеи. В человеке нет ничего рационального с момента его создания. Нингендо заинтересованно наклоняет голову набок, позволяя кончикам волос пышно упасть на кровать. Его широкие губы исказила кривая усмешка. Что-то пробудила в нём эта колкая речь, Эбису увидел это в блеске его мёртвых глаз. — Пороки людей исходят от природы, а добродетели от веры, так Вы считаете? — он в первые показал свою улыбку, но она пугает; неприятная, надменная и холодная. — В этом суть вещей, — гаркает Эбису. — Я считаю иначе, — мрачно улыбается юноша. — Вера противостоит свободе личности. Унижает. Человеку свойственно удовольствие, а не отрешение от всех земных благ ради унижения. Так мы созданы. — Свобода вредит личности, развращает душу, а воздержание её дисциплинирует, — Эбису надменно вскидывает подбородком. — Сколько тебе годов? — Семнадцать, — с такой же холодной улыбкой ответил Нингендо. Учитель презрительно усмехается: — Всё с тобой ясно. Однако Нингендо эта усмешка не тронула, его лицо сохраняло холодность и едкое удовольствие от этого диалога. Улыбка высечена в его бледно-мраморном лице, выделяя его скулы и узкие, ледяные глаза. Улыбка Инструмента Молочной Купели была иная, сигма улыбалась выражая озорство своего характера. Улыбка Нингендо была похожа на хищный оскал, на выражение какого-то опасения или юношеского ехидства. Однако на возраст свой Нингендо не выглядел, лицо его отнюдь не молодо, возрастных детских припухлостей не было, Эбису дал бы ему двадцать семь. Соврал ли он или сказал честно — Эбису не волнует. — Вы забавная омега, — сощурился он. — С такими мыслями. Долго здесь не продержитесь. Оставим это. Кушайте. Остынет. Странная речь. Они все говорят, как машины, односложными короткими предложениями, лишёнными всяких чувств. Только он вспоминает вчерашнюю сигму, Инструмент Молочной Купели, и она говорила с ним хорошо и грамотно. Этот молодой человек, напротив, забыл об особенности своей речи, когда его увлекла поднятая Эбису тема. Они странно разговаривают, но только потому что держат некий образ, и Эбису не понимает зачем. Будто они намеренно уверяют остальных в своём нечеловеческом происхождении, лишают свой образ всякой эмоциональности, говоря с подобным диалектом. Эбису на некоторое время даже сам поверил в это, пока не опомнился. Это люди, самые обыкновенные, жестокие, порочные, устрашающие, но люди. Даже тот поганый насильник-священник человек, как бы Эбису не обзывал его «ослом» и «псиной», однако верилось в его человеческие качества с трудом. Нингендо поднял ложку с пола и протёр её шёлковым платком, после чего вновь набрал каши. Он вновь осмотрел учителя и заинтересованно наклонил голову. Эбису нахмурился в ответ и, как только Нингендо поднёс ложку к его рту, вновь выбил её из руки юноши. — Опять. Хорошо, — глубоко вздохнул альфа. — Учитывая Ваши принципы. Если я попрошу Вас. Вы покушаете? — С твоих рук нет, — хмурится Эбису, — но кто знает, чем обернётся твоя жалкая попытка добродетели. Нингендо кивнул. Он взял тарелку с кашей и положил её на колени омеги, не отнимая заинтересованного взгляда. Он просит. Эбису принимает условия игры. У него нет аппетита, он не чувствует голода, напротив, учителю кажется, что если он сейчас поест, то его моментально вырвет, но этот поганый пёс маркиза не оставит его в покое, пока он не покушает, а учитель слишком слаб и измотан, чтобы терпеть его присутствие или бороться с ним. Прошедшая ночь выпотрошила его без остатка. Эбису неприятно сглатывает и ест столько, сколько может — чуть-чуть набирая ложку. Руки дрожали, казалось, эта ложка весит килограмм десять, но он продолжает, пока не видит лёгкое содрогание век надзирателя. Тогда он откладывает приборы и выжидающе смотрит на юношу. Нингендо приблизился, забрал тарелку и отложив её на стол, возвращается с чайничком и чашкой. — Пейте чай, — холодно велит Нингендо. — Велено напоить Вас им, — руки дрожат, если Эбису сейчас возьмёт чай он упадёт и обожжёт ему ноги. — Я помогу. Откройте рот. Эбису даже не сопротивлялся, слишком устал. Видимо, сегодня ему дали отдохнуть, не стоило, лучше бы они сразу его убили. Воспоминания терзают его голову постыдными и унизительными моментами прошедшей ночи. Не хочет вновь их переживать, не хочет проходить это заново, но мучается, неспособный с этим бороться. Эбису бы убил себя, да только Бог его за это не простит, он не желает обратиться деревом и всю вечность терзаться когтями гарпий. Телесная оболочка смертна, но душа нет, и её ему нужно чтить и защищать. Её он обязан сохранить. — Пейте чай. Нужно выпить всё. Ещё. Сколько он уже чашек выпил? Не считал, но выпивая, надеялся на успокоение. Вкус приятный, это зелёный чай с жасмином, Эбису больше любит молочный улун или пуэр, губа у него не дура, но этот ему тоже нравится. Конохамару любит красный, Моэги белый, а Удон зелёный. Его губы трогает лёгкая улыбка. Эбису всегда сам заказывал им чай, потому что они не знали, как он называется. Он приучил их пить его без сахара, ведь только так можно почувствовать богатую вкусовую композицию чайных сборов. Эбису сейчас всё бы отдал, чтобы оказаться с ними в их любимой чайной, отдыхающими после очередной тяжёлой тренировки. Как же хочется вновь их всех увидеть. — Одевайтесь, — испугал его внезапный голос. — Маркиз велел Вас видеть. Этим утром. Учитель не сопротивлялся, потому что сам хотел одеться. Ему надоело лежать полуголым перед альфой, который придерживается неясно каких намерений, но, очевидно, не хороших. Он надевает подготовленный ему костюм, свои пенсне, душится самыми тяжёлыми духами, какие нашёл в секретере этой комнаты давеча, и убирает волосы в тканевый платок. Нингендо удивлённо наклоняет голову. — …косынка? — Что-то не нравится? — гаркает Эбису. — Удивлён, — однако голос его удивлённым не звучал. — Верующие омеги. Давно уже не покрывают голову. — Я соблюдаю традиции, — учитель надменно вскидывает подбородком. — Не пристало мне, благочестивому человеку, расхаживать по этой обители похоти с непокрытой головой. Может, хоть так меня Бог защитит от ваших отвратительных посрамлений, — альфа хватает его за локоть, но Эбису мгновенно вырывается. — Я никуда не пойду, пока не отойду в уборную. Отпусти, мерзавец. — Это не понадобится. Так надо. Идём. — Я сказал, никуда с тобой не пойду, подонок, — Эбису вырывает руку и злобно шипит. — Хоть за ногу меня тащи. Дружкам своим поганым будешь приказывать, а не мне, недоносок. — Тяжело с Вами, — альфа вздыхает, — будь по-Вашему, — и резко поднимает учителя на руки, пытаясь уложить на плечо. Стоило Эбису попытаться вырваться, Нингендо скрутил его запястье с такой силой, что руку парализовало от боли. Совсем как в прошлый раз, так искусно давит на все больные точки. Он не припомнит такой усталости и изнуряющей ломоты в теле со времён подростковых депрессий и тренировок, после вчерашнего сил нет никаких, и мириться со своим бездействием ему невыносимо, но выбора нет. Он глубоко вздыхает, и только расслабившись, его руку отпускают и укладывают на плечо. Они выходят из комнаты, Эбису разглядывает уже знакомые очертания гостиных и коридоров, наблюдавший их вчера в подобной же позе. Богатое убранство и просторные комнаты его не удивили, по сравнению с традиционной резиденцией государя это никчёмно и похоже на несмешной анекдот. Вернее, смущала именно вычурная манерность, неуместная громкость своего положения. Излишне частое использование золота выглядит пошло, а не изысканно, во всём должна быть мера. Эбису не беден, да и достатком не кичится, но даже он в интерьере своего дома не вешал простыни с золотыми балдахинами и не отделывал каждую мелочь позолотой. Вкус — это истинное проявление богатства. Спроектировать шикарную спальню можно и без золота, а красивые одежды — без дорогого восточного шёлка. У маркиза нет вкуса, как и совести. Долбанный ублюдок. — Опять истязать мою плоть будете, изверги? — хмурится Эбису. Он пытается повернуть голову, но неудачно, Нингендо встряхивал его каждый раз, как подозревал в хулиганстве. — Нет, — отрезал он. — Маркиз желает иных страстей. Утром у него бывает. Знаете… — он помолчал с мгновение, а потом вздохнул. — Забыл, как он это называет. У альф такое бывает. По утрам. Вы ему понравились. Он хочет выпить Ваш сок и кончить. Если хорошо всё пройдёт. Жизнь Вам сохраним. — Значит, я сделаю так, чтобы ничего хорошо не прошло, — продолжает ворчать Эбису. — Может, тогда вы меня прикончите. — Не надейтесь. Вы красивый. Хотя пахнете странно. — Окстись, свинья не резанная, будто ты пахнешь розами! — моментально взорвался он. — Ты сперва свои сальные пакли помой, прежде чем мне что-то говорить, подонок, и вообще отпусти меня! Кто дал тебе право так разговаривать и вести себя со мной? Сопляк недорослый! Учись уважению к старшим! Нингендо аж поперхнулся. Нрав у омеги не сахарный, очень уж она строптивая, маркиза такое здорово повеселит. Только это Нингендо за ним ухаживать, и все тумаки достанутся ему. Он предвещает очень тяжёлые последующие месяцы. Его вновь отнесли в ту чёртову комнату, где его уже ожидали порочные сластолюбцы — маркиз, как и вчера, сидел в своём кресле, и подле него, как собака на привязи, стоял Джигокудо всё с таким же безжизненным и холодным видом. От одного только взгляда на его лицо у Эбису челюсть сводит из-за ярости. Он не спешит слезать с Нингендо, он наоборот бы на нём остался, поэтому юноша сам ставит его на пол и крепко удерживает за плечи. Эбису даже не поздоровался. Ему казалось это достойным проявлением неуважения. Лишь бы они подавились его желчью. — Доброе утро, ягодка моя, — добродушно отозвался маркиз. — Надеюсь, ты хорошо выспался после вчерашнего представления, не представляешь даже, как оно мне по нраву пришлось. Тебе оговорены условия Инструментом Чувственной Печали? — маркиз молчит некоторое время и, не получая ответа, усмехается. — Молчишь, значит, оговорены. Такое иногда будет происходить по некоторым утрам, всё же я уже не молод. Для этого мне понадобится твой сок. Поэтому не сопротивляйся, когда чаем тебя поить будут. Эбису ничего не понимает. Нингендо говорил об утренней эрекции? Он знал о таких особенностях тела альфы, но он не понимает причём здесь он, если маркиз не может в него войти, и про какой сок они все говорят? У Эбису нет никакого сока. — Какой ещё сок? — хмурится он. — Моча, дорогой, — помрачнел в лице альфа. — Сок это твоя моча. Я по-разному ещё её называть буду. Привыкай и старайся догадаться. Пояснения я не люблю, они драгоценное время отнимают. Эбису чуть не задохнулся от негодования. — Что?! — яростно закричал он, вырываясь из хватки. — Ни за что! Я не буду этого делать! Ты, чёртов сопляк, — и бьёт юношу затылком в нос, — ты не предупредил меня! Да я бы убил тебя сразу, как ты бы мне это предложил! Видимо именно поэтому Нингендо ничего ему не сказал. Узнай об этом Эбису, сразу укротить его было бы невозможно, ему бы понадобилась помощь чтобы отвести сюда этого буйного истерика. — И всё же тебе не сказали, — широко и злорадно улыбнулся маркиз. — Это даже хорошо, что я не пропустил, по нраву мне реакция твоя. Нингендо, золотце, благодарю, — кивнул он следом. — Джигочка, возьми омегу, а то брыкается. Сбежит. Священник приблизился широким шагом, и, ощутив на своих плечах его руки, Эбису почувствовал себя вещью без права голоса. Это ему не понравилось. Он выжидает момент и бьёт Джигокудо в пах, ещё раз зарядив Нингендо по лицу затылком. У него мгновение, чтобы вырваться, и он вырывается, со всех сил рванув к открытой двери. Оказавшись в коридоре, сердце волнительно зашлось от успешного бегства, но не успел он выдохнуть, как его горло стискивают крепкие пальцы. Опять. Его чёртовы крепкие пальцы. — Ты поганый.! — Эбису вцепился в пальцы и зарычал, но священник, как привычно, не даёт ему и шанса. Он разозлился, и Эбису чувствует это в его феромоне, омега изрядно потрепала его нервы, и со вчерашней ночи сдерживаться он не хотел. Джиго теснее сдавливает его горло и тащит обратно в комнату, и, не собираясь так просто давать ему исполнять свою работу, учитель царапает его руки. Нингендо запирает за ними дверь. Эбису оказывается придавленным к кровати и, ощетинившись от злости, наблюдает за маркизом, царапая руки священника. Тот терпит, но по его феромону не скажешь, будто ему плевать. Джиго зол, но лицо его непоколебимо в своём безразличии. Его вторая рука стягивает с бёдер хакама, и омега заёрзал. — Зачем? — хрипит учитель, маркиз заинтересованно наклонил голову. — Зачем Вы это делаете? К чему эти низости? Неужели Вы не можете обойтись без этого? Ох, — он чувствует давление на половых губах и вздрагивает. — Отвали, подонок! Руки убери! Да что с вами не так, выродки?! — Золотко, — неприятно улыбнулся он и встал со своего кресла. — Никто не просит тебя думать об этом. Не забивай свою светлую головушку всякой чепухой. Делай, что от тебя хотят, а там и видно будет, — он присел на край кровати и с этой же улыбкой лёг на спину, — поймёшь или нет. Джигочка, будь нежнее, не надо, как с прошлой омегой. А «Джигочка» не сдерживался в проявлении силы, сжимая руки учителя до синяков, пытался зафиксировать его на коленях, но тот сопротивлялся. Да, это было болезненно, сил не осталось на борьбу, он чувствовал себя измождённым и несчастным, только Эбису не хотел дать Джиго совершить с ним очередную похабщину без проблем. Он хочет доставить ему как можно больше проблем. Альфа зарычал и раздражённо порвал на нём хакама, не внимая грозным крикам и угрозам, и поднял под ляжки. Эбису испугался, что в него вновь собираются войти, но Джиго усадил его на лицо маркиза. Омега вскричал от омерзения, тогда священник впился левой рукой в его бёдра и развёл в сторону, наконец тесно сдавил изнеженные губы. Снова он так близко, снова его феромон и жар его могучего тела. Дрожь проходит по коже, он не желает испытывать это, не хочет, но чувствует, как увлажняет пальцы священника своей секрецией. Эбису съёживается, нос подлеца утыкается ему в шею, и горячее дыхание оставляет испарину на ключицах. Его трубное басовитое рычание щекочет уши, как реакция на каждую его попытку вырваться. Ему хочется обзываться и проклинать ненавистного развратника, но он давит в себе эти порывы, не желая в очередной раз надрывать глотку без толку. Он хотел сохранить достоинство, но даже не подозревал, на сколь мало хватит его терпения, когда маркиз раздвинул его пухлые губы и провёл кончиком носа по силуэту его слизистой. От ощущения тёплого дыхания на них, будто бы усмешки, учителя передёрнуло. Нестерпимое омерзение. Как ему это выносить? — Какая хорошая омега, ты помылся, как чудно пахнет твоя… — Заткнись! — взревел Эбису и вновь заёрзал. — Гад! Подонок! Тварь! — и когда язык коснулся клитора закричал ещё громче и яростнее. — Мерзавец! Поползун! Да что б тебя черти драли в море кипящей крови! Джиго плотно обвёл его клитор пальцем и, шире раздвинув губы, мягко тискал его изнеженную гладкую кожу, слегка надавливал на упругую бусину и потирал. Кровь насыщала омежьи округлости, секреция увлажняла фасции, а следом его вульву увлажнял язык маркиза. Эбису терпит, кусает губы, только бы не застонать, от всех этих чувственных терзаний дыхание тяжелело, кожа покрылась влажным жаром. Язык маркиза настойчив, а пальцы Джиго вторят ему, бёдра дрожат, даже если ему отвратительно. Он понимает, зачем они это делают, поэтому противится, но лобок всё равно сводит неприятной болью. Учитель съёживается, стискивает ноги плотнее, и руки альфы грубо прижимают клитор и крупным массажем ласкают, заставляя Эбису давиться воздухом. Он застонал и завился в крепких объятьях альфы, в очередной раз взывая к совести, по старой привычке. — Излейся, душенька моя, — мурлычет маркиз и томно целует его влажную промежность, — излейся для меня. Я всё проглочу. — А-ах! Хва-атит! Это б-безумство! Нха! Нет! — кричит и вновь вырывается. — Отпустите меня-а! Джиго грубо схватил его за подбородок и приблизил лицо к себе, угрожающе рыча: — Исполняй. Волю маркиза, — пальцы его болезненно сжимают щеки. — Омега. Злой. Как же Эбису его злит, и это обоюдное чувство, пожирающее сердце учителя. Поганый ублюдок-священник, ненависть к нему настолько велика, что ни один батюшка не заставит его простить это чудовище. Маркиз прерывает их злобные гляделки, если они так продолжат опять подерутся. — Но-но, не повреди его. Он такой хорошенький, хрупенький, не надо с ним так, — маркиз игриво вздохнул. — Джигочка, не злись, это наша вина, значит, мы плохо постарались. Омеге надобно расслабиться полностью, чтобы он не мог в себе ничего удержать. Используй вторую руку. — Слушаюсь. Позиция ладони изменилась, тыльной стороной, плотным его окончанием, он надавил на низ брюшины, длинными толстыми пальцами вновь легли на клитор. Дыхание маркиза вновь опалило его губы. Однако теперь внутрь влагалища зарылись пальцы и как будто нащупывали там что-то. Эбису со всем ему присущим мужеством готовится к новым истязаниям и готовится к тому, что… вероятно, они заставят его излиться. Они осведомлены, как это сделать. Ведь через них прошло множество омег. Он заставляет себя смириться с этим осознанием, чтобы принять очевидный и горестный итог менее мучительно. Как в прошлый раз. Чтобы не сойти сейчас с ума, ему нужно научиться смирению. Язык подсказывал его пальцам внутри, куда именно нужно давить и где тереть. Тело омеги выразительно перекосило, лобок поразило пламя, сладостная истома. Изнутри и снаружи вторили друг другу громкие пульсации. И пока Джиго усердно трёт его клитор, маркиз ощутимо ласкает его влажные губы, зарываясь языком в самое преддверие. Посасывал уретру, которую так активно массировал священник внутри. Палец тесно оглаживает лобок, давит, отзывается этой пульсации каждым нажатием. — А-а-ах! Ах! Н-нет! Не сме… — Эбису вырывается с криками. — А-ах! Н-нена-авижу! Н-ни за что.! Не может больше это удерживать, брюшину сводило нестерпимой колючей болью, и даже стыд не мог заставить его терпеть это дальше. Он не хочет участвовать в их порочном представлении, но его принуждают стать таким же грязным сластолюбцем, как они сами. Он кричит. Лишь мгновение разум затмевает экстаз, но лишь на мгновение, осознание произошедшего смело его сразу же и полностью опустошило. Отвратительно. Как только маркиз выпил всё до капли, плоть его крепче набухла и в крупном содрогании излилась весьма скудным семенем на ладонь. Эбису тошнит от этого, он заставляет себя не смотреть ни на кого из них, хоть и хотелось выжечь их лицо взглядом укора. Ему слишком противно смотреть куда-либо, даже на себя в зеркало. Маркиз отнялся от бёдер омеги с улыбчивым видом и, слизав с губ остатки влаги, осмотрел заинтересованно пару. Пленник стыдливо зажмурил глаза, а взгляд Инструмента мутный, щёки его зардели густым алым. Он тяжело дышал и выглядел немного болезненным. — Что с тобой, голубчик? — обеспокоенно отозвался маркиз. — Лицо у тебя красное. Не перетруждайся, не хочу, чтобы у тебя вновь кровь носом пошла. — Нет. Голова. Кружится. Устал его удерживать? Омега, конечно, очень буйная, но в Джиго сил всегда было с излишком. Маркиз смотрит вниз и от увиденного хитро и даже довольно улыбается. Эбису не понял, что он там такого увидел, раз его так это удовлетворило. Быть может, дело было в каменной эрекции альфы, которая очень сластолюбцу понравилась. Всегда его восхищали подобные достоинства, в особенности его любимого Инструмента. Такое с Джигокудо редко происходило. — Однако, — сладостно улыбнулся он. — Феромон у мальчика удушливый это точно. Правда я начинаю к нему привыкать. Сходи после омеги к Аджисай, Джигочка. Всполоснись в молочной купели, тебе станет лучше. — Слушаюсь. Её священные покои располагались на первом этаже, у заднего выхода ко двору, где цвели обширные сады. Этими цветами тоже занималась Аджисай, слугам она не позволяла их трогать — сама собирала их, варила, выцеживала эфирные масла, — и, чтобы не повредить лепестки, остальным позволено на них только смотреть. Маркиз отстроил ей чудесную банную — обширную мраморную комнату, украшенную изысканным поплином, вискутом, шёлком шелковицы, кожей, серебром и золотом. Не жалел средств на её желания, и она сеяла там букеты душистых растений, хранила масла в хрустале и обивала лежанки белой кожей. Воистину, её купальня не могла не восхитить, пока она бесстыдно облагораживала её на деньги хозяина. Высокие двойные двери требовали усилий для открытия, сделанные из камня, нужны, чтобы не выпускать пар изнутри. Джигокудо открывал их без проблем, и, раскрыв, на него надвинулся горячий пар. Даже глазом не моргнул, зато увидел восхищённо распахнутые глаза той, кто сидела сейчас там и перебирала душистые эссенции в таинственном процессе создания нового аромата. Джиго остановился в середине комнаты и посмотрел на неё, Аджисай спешно закрыла все пузырьки. Она элегантно отошла из-за стола и аккуратно приблизилась к нему, ласково оглаживая его плечи ладонями. — Бра-ат, — сладко запела Аджисай, но он не ответил. — Пришёл понежиться в молочной пене? Редко. Ты навещаешь меня, — и нежно прошлась щекой по предплечью, замурчав. — Натереть твоё могучее тело маслами? Джиго не отвечает. Как обычно. Ни взгляд, ни голос неизменны, его неприступная броня. Только Аджисай знает его столько лет и научилась видеть некоторые изменения в его каменной маске. С ним что-то не так. Она смеётся и, как юркая птичка, скачет к ванне, мочит свои руки и брызгает молоком ему в лицо. Он только утирается, и она заинтересованно наклоняет голову. — Ты задумчив, — щурится Купель. — Что занимает. Мысли твои? Джиго не ответил. — Ты пришёл ко мне, — нетерпеливо вздыхает она. — Ты всегда приходишь. Когда тебе плохо. Опять болит голова? Я отварю тебе настой, но, а пока. Оголи телеса. И зайди в молоко. Душа твоя облегчится. Джигокудо послушался и одним ловким движением оголяет тело, бросая на пол чёрный подрясник и снимая с себя хакама, — Аджисай упоительно на это смотрит. Его стальные мышцы и могучий стан всегда возбуждали сигму. Её старший брат красив и складно сложен, у него широкие плечи, большие руки и мощная толстая шея, которая пахнет солёным жаром. Она всё не налюбуется на крепкие линии сильной спины, и только когда брат повернулся к ней, отводит свой взгляд. Альфа погружается в воду, и горячий молочный пар сам закрывает его веки. Он странно выдыхает, будто от бессилия или усталости. Аджисай ласково тянется к его плечу и подвигается ближе. — Прижмись к моей груди, любимый старший брат, — запела она нежным голосом и приложила скулистую щеку к сердцу. — Я избавлю тебя от скуки и печали. Здесь тепло и влажно, и пахнет молоком. Как в утробе нашей матери. В месте где нами не была изведана боль. Кожа её содрогается от биения сердца брата, чувствует, как оно пульсирует в его висках. Громко оно стучит, громче чем в прошлый их приём. В последнее время он выглядит совсем болезненно, но она так привыкла к его мрачному виду, что уже не замечала таких еле видимых изменений. Старший брат неизменно холоден, но сейчас взгляд его слегка потерянный и Аджисай очень интересно что произошло. — Ты трахнул омегу? — холодно поинтересовалась она. — Да. Она по-доброму усмехнулась: — Мне он нравится. Он понравился тебе? — брат не ответил, и Аджисай едко ухмыляется. — Ты никогда не любил омег маркиза. Презирал. Все они мусор для тебя. Ломаешь их. Истязаешь. Стыда не чувствуешь. За то я тебя и люблю. Боль по-особенному даришь. Но вот мой вопрос. Не из-за омеги ли твои думы? Что произошло? — Сломается, — мерно ответил он. — Выкинут. За другого заплатят. — Всё так, но сердце моё слышит биение твоего, и оно внушительно, — тихо пробормотала Аджисай и плотнее прижала голову брата к груди. — Не говоришь. О чём думаешь. В прочем. Ты никогда хорошо мысли в слова не обличал. Джиго не отвечает. Он никогда не ответит честно, он всегда будет молчать, глупо пытаться, но пытаться не прекратит, ведь это весело. Аджисай неизменно пытается его раздражать или злить, ведь эмоций этих в нём нет. Он не являл свои чувства, ни злости, ни печали, ни радостей — их в нём нет, ничего в нём нет. Но опять сейчас попытается. Потому что с ним что-то не так. — Бра-ат, — сладко пропела она, рука её тесно провела от пресса до груди. — Ты мне дороже здесь каждого. Ты воспитал меня. Я буду тебя верна. До смерти. Если скажешь, никому не скажу. Неужели ты не веришь мне? Я могу, — и резко схватила за член, — доказать. Джиго моментально схватил сестру за запястье. — Не совратишь, — щурится он. Аджисай хохочет и отстраняется. Он некоторое время смотрит на неё с прищуром. Купель всегда врёт, улыбка её фальшивая и ласка лживая, неизменно всех вокруг себя пытается совратить. Такова её слабость. Аджисай откидывается о бортики бассейна и глубоко вздыхает, закрывая глаза. Явно довольна своей выходкой. — Когда-нибудь, — мурчит она, с ядовитой ухмылкой. Джиго отворачивается, эта ситуация не стоит сил и внимания, она постоянно так делает. Некоторый запах исходит от молока, странно знакомый, но почти невесомый. Тем не менее ощущался куда более резким, чем все цветы вокруг. Опять закружилась голова. Джиго заинтересованно принюхивается. — Он был. Здесь? — интересуется он. — Я мыла его, — пояснила Аджисай. — Он был печален и молчалив. И феромон мне его поведал. Скорбь. Ненависть. И злобу. Маркиз не подготовил. Спешно возжелал. Его сок. Верно вчера. Всё изумительно прошло. — Понравился. Давно. Такого не было. Аджисай и не сомневалась, что старший брат подберёт маркизу лучшую куклу, он и правда никогда не ошибался в выборе омег для него, за столько лет развил своё чутьё и умел видеть в каждой нужные качества. Омега разменяла себя на тех детей, но даже не подозревала, какую великую услугу оказала. Детей бы маркиз продал, он почти с ними не играет, и деньги бы эти тратил на удовольствия, в любом бы случае приказал найти ему новую куклу. Однако маркиз так жаден лишь когда пленник нравится ему по-особенному. Аджисай думала, связано ли это с его неприятным характером или с очень специфическим феромоном. Она так и не поняла вкусы хозяина, они веданы лишь её брату, а он молчалив. — Денег много даст, — облегчённо улыбнулась сигма. — Это отрадно. Отошлём их, — и добавила мечтательно. — Быть может даст мне с кем поразвлечься. Быть может эту омегу. А то мне скучно. Тебе все они достаются. — Это, — Джиго немного помедлил. — Не так весело. Как ты думаешь. — Хо-хо! Это ты в них не кончаешь, — хохочет Аджисай и треплет брата по макушке. —Я бы кончала. Маркиз потому не выберет меня. А ты столько часов. Без передышки. Ни разу не облегчившись. Зверь. Страстный, пылкий зверь. Мы пресмыкаемся перед твоим мастерством, старший брат. Опять не ответил, только вздохнул. Это неудивительно, диалог с Джигокудо требует определённого терпения и умений. Остальные Инструменты пугались его, шарахались от него, но не Аджисай. Она одна позволяла с ним вольности, позволяла себе разминать его мышцы, мурчать ему в шею, гладить его голову и хватать за пенис — как озорливая младшая сестра бывает донимает старшего всякими детскими игрищами, и ей позволено это, ведь она малютка. Джиго ей не сопротивлялся, правда не так как она желает. Потому что ему плевать. — Ах, опять твои молчаливые думы, — грустно вздохнула она. — Да. Феромон омеги особенный. Уникальный и интенсивный. Однако страшно знакомый. Не бери слишком много на себя. Если невмоготу. Откажись. Она вновь предлагает это, а он вновь отвечает: — Приказ.

***

Дети побежали в резиденцию Государя сразу же, как приблизились к городу. Они не могли успокоиться от ужаса и горести, плакали почти весь путь, ноги сами несли их вперёд, как будто слова учителя закляли их на выносливость. Конохамару не знает, к кому ещё идти, как не к дедушке, у кого просить помощи и утешения, ведь его наставника рядом нет, того единственного из всех взрослых, кто был с ним в тяжёлые моменты жизни. Раньше он всегда просил помощи у Эбису, тот никогда не отказывал, мирясь с ролью няньки, ведь наседал мальчику, как важно не отвлекать государя от политических дел. Конохамару так привык к этому. Он всегда к нему шёл, а сейчас его нет. Потерянный утёнок без своей мамы-уточки. Ребёнок ворвался в кабинет Хирузена и бросился к письменному столу, однако не добежал и упал на дрожащие коленки. Мальчик прервал деловое общение государя со своим военным советником, поэтому оба человека здесь в замешательстве посмотрели на него. — Дедушка-а! Дедушка, учителя похитили! — Конохомару громко плачет, утирая слезы. — Учителя похитили! — Гос-гос-госуда-а-а-арь! — ревут Моэги и Удон, ввалившись следом за другом. Хирузен спешно выходит из-за стола и садится рядом с внуком, осматривает его сперва на травмы, но увидел лишь пару ушибов. Давно же его внук так громко не плакал. — Сердце кровью обливается, дитя моё, давай потише. Ну ты что разревелся, ты же будущий воин, ну ты что, — Хирузен отечески треплет его по плечам, а потом обнимает. — Ну-ну. Скажи, что случилось, а я помогу. Только так рыдая как ты мне что-то объяснишь? — Дети совсем расстроены, Хирузен, — подмечает господин Шимура. — О каком учителе они говорят? — Эбису, — печально отвечает Хокаге, оглаживая волосы внука. — Ты его знаешь, он элитный воспитатель при военной школе Тобирамы. Был гувернёром моего внука. Конохамару, — он вновь поворачивает лицо мальчика к себе. — Что с ним случилось? Кто его похитил? Расскажи подробнее. Конохамару в красках описал то, что сейчас казалось смутным и размытым ужасом. Однако помнил страшные лиловые глаза. Помнил лица ни с тенью эмоций на лице, исколотые железом. Яркие волосы, пылающие подобно бешеному и неуправляемому огню. Бледные и устрашающие вестники смерти и ужаса. Эти чудовища похитили детей из ближайших посёлков, ведь так рассказывал им лесничий. Конохамару рассказал, как учитель набросился на них, приказав ни за что не приближаться и бежать, что бы с ним ни произошло. Они всех спасли, но его схватили, но даже несмотря на то, что учитель вопил немедленно бежать прочь, Конохамару спрятался в листве, не желая оставаться в неведении о его дальнейшей судьбе. Его друзья-товарищи дополняли рассказ деталями, сколько их было, как они пахли и выглядели. Когда Хирузен дослушал, лицо его омрачилось. Советник не остался в стороне. — Ты говоришь бледные рыжие альфы с пирсингом на лице? — он слегка приоткрывает глаз и обращается к государю. — Хирузен, то, что описывает твой внук — это охотники. «Похитители цветов». Мы за ними долго гоняемся. — Похитители Цветов? — неприятно удивляется государь. — О Господь Милосердный. Я думал это слухи! Их существование оставлено на уровне слухов, потому что отдел по внутренней безопасности не хотел разводить панику среди населения. Похитители цветов неумолимы, как призраки, и что Корень, что АНБУ лишь следовали по их пятам, успевая только к трупам или к измученным и запытанным страдальцам. Их видели мельком, знали об их внешности по невнятным описаниям, эти бандиты пропадали так же внезапно, как и появлялись, и мотивы их неизведанные. Господин Шимура в самом деле удивлён, ведь детей не тронули, они смогли сбежать от тех, от кого сбежать невозможно, они не изранены и смогли описать их лица куда детальнее, чем все их жертвы до этого. Подобные ошибки Похитители Цветов ранее не совершали. Что-то здесь не так. Быть может, этот гувернёр, пускай и схваченный, сделал с ними что-то, забрал их бдительность. Только по опыту советника уверенность склонялась в сторону его смерти. — Слухи прежде не убивали моих подчинённых, — нервно бормочет он. — Хирузен, учителя твоего внука уже убили, они похищают только детей. Свидетелей не оставляют, если на то нет послания. Жаль, искусный был специалист. И, услышав это, трое детей ещё громче заревели и облепили государя, как слепые котята, и ему пришлось успокаивать их троих поглаживаниями по спинке. От слов Данзо Хирузен аж подавился от злости. — Ну ты хоть думай, что при них говоришь, чёрт тебя дери! — грозно воскликнул он. — Я тебе сейчас язык оторву! — Оставь, — советник отмахнулся. — Это только предположение, ведь прежде так и случалось. Я не буду врать, давая ребёнку ложные надежды. Однако странно, что детей так просто отпустили. Это в самом деле странно. Не понимаю, как они совершили такую ошибку. Конохамару не понимал, почему господин Шимура так удивлён, ведь в действиях этих жутких альф виделся глубокий интерес лишь к его учителю. Большая альфа, названная Эбису «Высокопреподобие», приказала всем остальным его схватить. Про детей он ничего не знал, но они им стали не нужны во мгновение, как большая альфа отдала этот приказ. — Там большой альфа сказал, что… — печально вмешался Конохамару. — Что он им зачем-то нужен. Сказал его забрать обязательно надо. Они ещё про «макиза» какого-то говорили. — Маркиза? — испугался Хирузен. — Они называли его имя? — внук завертел головой. — Чёрт побери… — М-м. А это уже серьёзно, — настороженно заключил советник и отошёл к окну. — Связь маркизов Огня с террористической группой находящихся в международном розыске новость скандальная. Какое гнилостное предательство, — неприятно бормочет он. — Будут погромы. Шимура прав. Это очень серьёзно, и государь выдыхает тяжко, сожалея, в какую же гадость ввязался его внук. Это люди весомых чинов, держат в своём распоряжении административные пограничные округи, очень стратегически важные участники советов. У них множество связей, и обвинять их бездоказательно нельзя, пускай они напрямую подчиняются государю. В этом и проблема, в стране их много, и проверять каждого напрямую государь не может, это подорвёт государственный устой. Только если отправят Корень или АНБУ, но это небыстрая и опасная работа. О наследнике Хирузена знает вся государственная чета, если эти охотники подчиняются одному из них и маркиз выяснит, что внук всё пронюхал, он пойдёт на всё, чтобы защитить свою жизнь и чин. — Я приставлю к тебе АНБУ, — обеспокоенно нахмурился Хирузен, обращаясь к внуку. — Послушай меня, это очень серьёзно. В этот раз ни в коем случае от них не сбегай. — Я отдам тебе своих ребят, — добавил советник. Конохамару утёр слезы и печально кивнул. — Дедушка, ты спасёшь учителя? Не хочу, чтобы его мучали. Он совсем-совсем не виноват. Он же хороший, нельзя с ним так. — Сделаю всё что в моих силах.

***

Успокоиться было непросто. Никогда в жизни Эбису не испытывал столь опустошающего омерзения, и увеличивалось оно из-за бессилия, ненависти и скорби. Они заставили его пойти на это, в том нет его вины, тело его измождено, и сил бороться со таким сильным альфой казалось невозможно; и всё равно винил себя за недостаточные старания. Он не знал, когда они успевали высасывать его чакру, но предполагал, это делают ночью, пока он спит. Эбису силён в печатях, искусно обращается с ножами и мечом, но рукопашный бой не развивал из-за ненадобности, он умел обучать азам, но не более. Для печатей ему нужна чакра, для доброго боя — холодное оружие, ни того ни другого у него нет. Тогда разум охладел, его горе не противостояло смирению, и теперь мысли Эбису заняты способом вернуть свою силу. Если он не может покинуть этот мир сейчас, если он вынужден проходить эти унижения и если он желал вернуться к своим детям, то обязан найти способ выжить. Врагов много, об их способностях, слабостях и намерениях Эбису не знал, но ему нужен план. Поэтому он обязан сфокусироваться на анализе, а не на своих мучениях. Запоминать слова, слышать между строк, замечать намёки, выцеживать эмоции и движения. Должен выяснить больше. Эбису перебирает воспоминания, способные набросать его ближайшие действия. Эти альфы стремятся исполнить приказ маркиза во что бы то ни стало, вкусы и желания его ставят превыше собственного здоровья. Инструмент Печали сказал «вы ему понравились», понять бы, как это использовать и что определяет степень его симпатии. От раздумий его отвлёк щелчок двери, из-за неё ниспадают длинные волосы, и знакомое лицо появляется следом. Эбису чертыхается и морщится от злости. — Какого чёрта ты пришёл? — вновь огрызается он. — Омегам велено ужинать рядом с маркизом, — холодно поясняет Нингендо. — Вы ему нравитесь. Он попросил для Вас деликатесы. И желает видеть. Как Вы их кушаете. Маркиз и в этом удовольствие видит? Что с ним не так? Его всё возбудит, что бы омега не делала? Отвратительный человек, в порочности своей так пропал, что готов извратить любую невинность ради утоления похоти. Эбису плюнул бы Нингендо в лицо и послал их всех к чёрту, после пережитого аппетита у него не было и вряд ли будет ближайшие дни, однако вспомнил план. Это будет общение со всеми без прямых указов, без изнасилований и натираний. Это возможность узнать положение каждого в этом поместье и причины пылкой любви маркиза к нему, чтобы выяснить, как её можно увеличить и как использовать. Эбису осанится с глубоким вздохом, набирается терпения и аккуратно следует за Инструментом Печали. Тот даже удивился, как спокойно пленник согласился, ведь готовился получить тумаков. Они спустились вниз, Нингендо отвёл его через арочные своды в большую столовую. Посередине стоял длинный узкий стол, укрытый поплином, все блюда поданы в серебряных посудах, бокалы из хрусталя, пышные букеты украшали их, всё так гармонично сочеталось друг с другом, и Эбису предположил слабости маркиза к эстетичности, красоте, изяществу, хотя сам вкуса в украшениях маркиз не имел, раз так пошло обставил свои гостиные. Эбису увидел знакомые лица, Аджисай одета куда приличнее, но не стеснялась выделять свою грудь, ненавистный священник стоял подле маркиза, заведя руки за спину, и не шевелился. Остальные помнились ему смутно, хотя жуткого лысого верзилу он вспомнил сразу же. Последний из них, упитанный альфа с убранными рыжими волосами в хвост, сидел тише них всех. Кто-то из этих двоих украл его силу, тот, кого зовут «Гакидо», ведь остальные уже объяснили своё предназначение в этом поместье. Хотя он может ошибаться, и этот похититель не принадлежит к их группе. Должен наблюдать и слушать. Когда Эбису вошёл, они общались о каких-то делах, верно, о политических, ведь сластолюбец упоминал государя. Омега кривится, само упоминание государя этими грязными устами оскорбляет его Величество. — Добрый день, золотко, — маркиз повернулся к нему моментально и улыбнулся, словно мгновенно прочитал его состояние. — Как скоренько ты оправился, диву даюсь, а ведь так горевал давеча. Эбису не ответил и надменно поднял подбородок. Он чувствует, как оглаживают его спину, Инструмент Печали указывает ему на место, но учитель раздражённо отбивается от его ладоней и поворачивает к своему мучителю. — Вы звали меня, и я пришёл, — презрительно кривится он, — ведь грубо отказывать хозяину дома в приглашении к обеду. Однако смею предупредить Вас, что после Ваших отвратительных истязаний надо мной давеча, аппетит мой отсутствует. Дыхание маркиза спёрло, и он щурится, смотрит на него так внимательно, будто хочет выцепить каждую деталь, каждую мелочь, какая сейчас является на лице его непокорной омеги. Эбису занят тем же самым. Ему что-то понравилось, либо его поведение, либо его речь, сложно понять. — Это очень учтиво с твоей стороны, — усмехнулся он хищно. — Без роду, но какое изящество и стать, благородство дворянина. Садись, — ещё щуре глядит он. — Так хочется увидеть твои манеры. Эбису оглядывает стол, Инструментам не велено на это реагировать, они заняты едой, видимо, это тоже его приказ. Учителю не нравится их поведение, они не придерживаются этикета, и без того не имея аппетита, утерял его окончательно. Ему вспомнились его непоседливые детишки, но он обучил их кушать как полагается, поэтому в торжества Конохомару манерами дедушку своего не позорил, однако стоило им засесть в ближайшей лавочке, начинался обезьянник. Чего только Моэги, Удон и Конохомару не устраивали, и едой бросались, и ели наперегонки, и перчили друг другу блюда, подшучивая, а Эбису приходилось опаивать бедняжку молоком. Только поганые альфы напротив не его непоседливые малыши, а поганые мучители. Им подобное нарушение этикета он не прощает. Стол ломился от яств — куропатки, поросята, каши, овощи квашеные и засоленные. И всё это он собирается съесть? А ведь такой тощий. Чревоугодием маркиз не гнушается. Эбису хотел сдерживаться, но весьма надменная учительская черта — указывать и укорять — его сильнее. — Любовь к большому количеству пищи развращает тело, душу и разум, — с осуждением подмечает Эбису и поворачивается к маркизу. — Дурной же у Вас духовный наставник. — Неужели? — усмехнулся маркиз. — Отнюдь. Джигокудо отпускает все мои грехи. Я чист и невинен, младенцу подобно. Как священник и как любовник он исключительно хорош. — … удобно иметь рядом приручённого священника, — презренно хмурится Эбису и бросает полный осуждения взгляд на вверх. — И как тебе только не совестно пользоваться саном в таких целях? Отброс, — гаркает он. — Насильник. Бог оскорблён твоей службой Ему. Удавись. Сдохни. Окочурься. — Не заткнёшься. Ударю. — Что ты сказал? — поражённо восклицает Эбису. — Мелкая челядь, плебей недорослый, — он нагло пихает его в плечо, и рычит. — У тебя молоко на губах не обсохло, чтобы ты смел так говорить с высшим по чину! — Я тебя старше, — сощурился Джиго. — Однако! — едко усмехается омега, подбоченившись. — И что же мне теперь делать с этой бесполезной информацией? Хочешь, чтобы я твою вставную челюсть принёс? Или зад тебе вытереть, старик немощный? — и снова толкнул. — Я элитный учитель высшего ранга, уважение проявляй к старшим по званию, крестьянин кривозубый! — Я тебе сейчас, — он сжимает кулак до хруста и грозно шагает к нему. — Проявлю уважение. Потаскуха. Он рычит, Эбису вновь его гневит, но тот лишь угрожающе нависает. Учитель делает из этого выводы. — О-хо-хо. А брата он злит, — заинтересованно улыбнулась Аджисай. — Посмотрите на этого мерзавца, только угрожать и может! — и опять он его оттолкнул. — И что же ты сделаешь? Изнасилуешь меня? Только и можешь своей кочерыжкой пугать! — Сели бы вы есть, — тихо отзывается полный альфа. — Пускай, — улыбнулся маркиз. — Потешное представление. Джигочка, наше золотце плохо себя ведёт ты так не считаешь? Не считаешь, что его стоит наказать? — Считаю, — злобно зарычал Джиго. Он моментально бросил его на стол, Эбису даже не успел отреагировать, как Джиго переворачивает его на живот и садится на его поясницу. Резким движением опустил хакама и поднял бёдра омеги выше, на обозрение маркизу, раздвигая ноги омеги шире своими голенями. Учитель отбрасывает от себя тарелки, пачкается в сливочных кремах и пудингах, пытается встать, но тщетно, он сам это понимает, священник весит в два раза больше него. Только попытки не оставляет, хватает тарелки и бросает назад, они лишь разбиваются о пол, никак не может попасть. Он чувствует, как горячая сухая ладонь оглаживает его бёдра и большой палец отодвигает половые губы, это не рука Джиго, это рука маркиза. — Какая красивая розочка, — трепетно вздыхает он. — Розовая, пухленькая и ароматная. Всё никак не налюбуюсь на цветы твоего усердно охраняемого храма. И как бы усердно твой любовник не мял этот бутон, он не сминается, а только розовее становится. Гадостливые слова, оскорбительное комментирование, и опять этот чёртов феромон. Однако его слишком мало, и он излишне злостный, чтобы подавить его. От соприкосновения языка к клитору его передёргивает, и он вздыхает, но эти ощущения приглушены по сравнению с его утренним мучением. Не понимает почему. Как резко скачет его чувствительность, убитая напрочь, теперь волнуется разной интенсивностью, и если раньше его бы подобное даже не содрогнуло, то теперь он извивается, и некоторые нервные импульсы покалывают под кожей. Быть может, масла, какими натирала его Аджисай, повышают эту чувствительность? Масло опекало его половые губы насыщенным пламенем, он помнит те же ощущения покалывания, ведь она усердно втирала их в вульву. Может, эти масла так глубоко впитались внутрь и именно поэтому его чувствительность повысилась? Неужели из-за них феромоны окружающих не кажутся ему отвратительными, а касания Джиго дарят такое головокружительное удовольствие? Не может быть… Так просто излечить его аноргазмию? Ничего не понимает. Выяснить бы состав этих масел и их предназначение. Впервые в жизни он хочет вернуть свою болезнь, избавиться от чувствительности и никогда не чувствовать этого возбуждения. Только не от того, что делает с ним этот поганый священник. Ведь каждый раз, стоная от его касаний, внутри него в муках корчится гордость. Омега пустила сок, не так много, как в прошлый раз, но этого было достаточно, чтобы маркиз насладился своим особым десертом. Он протягивает Джиго вишню, и альфа, усердно обмачивая его в смазке, после аккуратно проталкивает внутрь влагалища. — Что… Ты в меня?! — взревел Эбису и заёрзал. — Мерзавец, только попробуй! Ты отвратителен! Да только ёрзать бессмысленно. Учитель быстро оглядывает стол, принуждая себя терпеть, и замечает нож для овощей. Омега тянется к нему, не достаёт и чертыхается, вытягивает руку так далеко, как может, пока мышцы не обожгло. Ему помогло увлечённое облизывание его вульвы, его слегка толкнуло вперёд, и он победоносно цепляется кончиками пальцев за лезвие. Он рычит и всаживает нож со спины. Не видит, куда попал, но бил со всей силы. Эбису пробил бок Джигокудо, но тот не шелохнулся, даже не поморщился. Только завидев нож в руках омеги, он сощурился и крепко перехватил его запястье, Эбису кричит от боли. — Сломаю, — мрачно бормочет он, вцепившись ледяным взглядом в его лицо. — Тебе руку. — Но-но, — хохочет маркиз. — Не увлекайся, яхонтовый мой. Как же он будет играть с тобой без руки? — и вздыхает после сладостно. — Лучше помоги ему, совсем испачкался бедняжка. Шураду, держи омегу, а то ведь вспыхнет и изобьёт вас обоих, ха-ха! Джигокудо перевернул его на спину, Эбису внимательно смотрит, кто именно из Инструментов встаёт — это был высокий лысый альфа с пустыми и чёрными, как смоль, глазами. Его зовут Шураду, а не Гакидо. Осталось имя последнего. Этот могучий Инструмент пригвождает запястья над головой, пока Джиго восседал над ним, пытая алым свечением своих глаз. Священник наклоняется и обводит горячим языком надкостницы, брюшину, следует до пупка и поднимается, обводя клыками еле видимые силуэты рёбер. Эбису казалось, он тает от его дыхания. Поганый сластолюбец, жрец похоти, а не Бога. Джиго ведь ненавидит Эбису, грозится причинить ему боль, но только один приказ, и он терпит и его неприятный феромон, и свою злость к нему, лишь бы исполнить наказ. Делает это с такой отдачей, будто от удовольствия омеги зависит его жизнь — какая бессовестная преданность маркизу и его греху. Тяжело сдерживать глубокое и трепетное дыхание, но пытается увести тело от его языка, ёрзает, и чем плотнее его кожа касалась к телу, тем более кружилась голова и тем пуще увлажнялись половые губы. Бьётся ногами, только по маркизу не попадает, и сил в них недостаточно спихнуть с себя эту могучую альфу. Опять этот алый взгляд, тяжёлый пар с клыков, вновь обжигающие касания. Шея дрожит от его глубокого рычания, он чувствует жар его мучной кожи, его пылающий феромон и надрывисто всхлипывает, так изводится его нутро. Облизал щёку, дышит в самое ухо, и Эбису пробирает до крестца и сводит ноги дрожью. Не может поверить в желание, промелькнувшее в голове, и моментально от него открещивается, так его будоражили эти золотые цепи, курившийся янтарь и пыльца ванили. Омега откидывает голову назад с дрожащим стоном, но крепкая рука фиксирует его подбородок, и альфа зарывается в его рот, обжигая губы. Маркиз ухмыляется, очерчивает пальцем преддверие и слизывает сок. Фасции уже мягкие, налились кровью, изнежились, и плоды внутри пропитались его сладкими соками. Такие деликатесы кушать — одно удовольствие. — Шураду, отпусти его руки. Эбису недовольно рычит, когда чувствует пальцы внутри и поочерёдное ощущение извлечения из него ягод, и дрожь от рычания волнует губы мучителя. Он толкает Джиго в грудь, тянет за волосы назад, но альфа опускается только когда слизывает густой крем с ключиц. Его рука тесно ложится на клитор, вторая приподнимает омегу со спины. И опять, да что же это… Опять его ласки такие приятные. Опять услаждают его горло искренними стонами, увлажняют его тело и губы. Вновь яркий пожар орошает бёдра. И снова, снова, от каждого тесного трения его горячих пальцев, от его языка, от его запаха и жара кожи. Отпихивает его голову, рычит, кричит проклятия, но всё равно со сладким стоном выгибается и дрожит всем телом. — А-а-а-ах! Снова испытал оргазм. Снова от него. Снова ненавидит его до глубины души. За то, что отбирает его удовольствие, то, что он так ревностно ждал, вырывает прямо из рук. Надменный и жестокий подлец. — Ты чудо, — сладостный глубокий вздох вторит его стону. — Как давно у меня не было частых оргазмов, а с тобой, золотце, я каждый раз стреляю. Не налюбуюсь на мокрую и аккуратную щёлочку твою. Эбису кривится. Он не может так часто кончать, откуда в маркизе, в таком возрасте, столько сил на мастурбацию? Ему не хватило мучений утром? Он же среднее звено. Или что же, Эбису так сильно его возбуждает, что тот не может остановиться? Если это так, то ему только на руку. Первые дни самые важные, ведь формируют впечатление. Взгляд быстро скользит по столу. Аджисай с хитрой ухмылкой наблюдала за ними, медленно массируя пирсинг на своём теле, постепенно опускаясь вниз. — Сестра. Ты не увлекайся, — пробормотал Нингендо. — Мне нравится. Строптивый. Злит брата. Брат не злится, — сладостно дрожит она голосом. — Меня и саму это представление возбудило. Всё это сделано с определённой целью — выяснить предел его возможностей. Этот поганый священник не смеет ничего ему делать без одобрения маркиза. Эбису может говорить ему что угодно, Джигокудо его не ударит и не задушит, он мог только плеваться угрозами, но пока маркиз не дал добро, не может и пальцем шевельнуть в его сторону. Эта собака сидит на цепи, рычит, скалится и лает, но не нападает, ждёт команды хозяина, и Эбису мог хоть пинать её в живот и плевать в неё, собака не посмеет напасть, если на то нет указаний. Эти сладострастные унижения можно вытерпеть, хоть они и гневят его и оскорбляют гордость, но единственную радость, какую он нашёл в этом порочном наказании, — так это издевательства над каждой рыжей псиной в этой комнате. Он воспользуется этим. Эбису угоден маркизу, он его радует, пока не надоест, и эти дни, пока он его радует, Эбису использует по полной. Он обязан продержаться дольше, пока не найдёт лазейку в этой неприступной крепости, пока не поймёт, как выбраться отсюда, или пока его мёртвое тело не покинет особняк иначе. Эбису готов ко всему, он принял смерть ещё тогда, когда велел Конохомару бежать прочь и спасать свою жизнь. К чему слёзы, его уже схватили и посадили на цепь, но, в отличие от поганой рыжей псины, гордость не позволит ему сковать и укрощать его душу. Тело — это только мясо на костях, сложный механизм из нервов и электрических импульсов, это только смертная оболочка, причиняющая удовольствие и боль — в ней нет истины. Эбису силён духом и характером, сколько душевной боли он испытал и не сломался, сколько раз он плакал по ночам от горестной своей судьбы — быть никем не любимым и одиноким человеком. Сколько раз его пронизывало стыдливое отвращение к себе после каждого любовного мучения с проститутами. Насилие под сальный взгляд маркиза — это капля в море его страданий. Вся его жизнь значительно хуже того, что он сейчас испытывал. Эбису всё понял ещё со вчерашней ночи, когда увидел его. Дух маркиза слаб, он падок перед искушениями, как человек безвольный и тщедушный, имеет радость только от сладострастных занятий — иные развлечения ему не веданы. Он глуп и не обладает любознательностью, никогда не ощущал порыва изучать. Маркиз настолько неотёсанный и открытый, что учитель прочитал его за один день, ведь видел таких детей не раз. Эбису — его игрушка, новый солдатик, новая лошадка, — подобным людям не интересно, когда игрушки не распаляют воображение. Он желает, чтобы эту игрушку украли и отобрали, чтобы он мог биться за неё в ответ. Он хочет противодействия, желает добиваться, желает неприступности и оскорблений. Желает ломать то, что невозможно сломать, и только лишь это взбудоражит его ледяное сердце. Эбису мог ему это дать. Желчи, злобы и неудовлетворения всегда было в нём достаточно. Он поднимается со стола, отряхивает и себя, и одежду от пятен, утирает лицо шёлковым платком, делает такой вид, будто ничего не произошло. Подобное вызывает в маркизе восхищение, учитель начал демонстрировать им свои манеры и стать, прежде не удостаивая их этим. Его театральный репертуар начал свой сезон. Эбису смеётся, на удивление остальных, и ядовито морщится. — …сцену в книге напомнило, — и дерзко повернулся к маркизу. — Вы читаете книги? Или Ваше единственное развлечение это сеять насилие и безнравственность? — Бывает такое дело, — улыбнулся альфа и уложился подбородком на ладонь. — Мне сказано о твоём происхождении, я так жаждал убедиться. Для меня большая честь держать у себя учителя высшей категории, — и потом вновь как-то по-доброму ухмыльнулся. — Ах, меня учил один такой. Чудесный был гувернёр. — Погано же он справился, — скривился Эбису. Подорвались сразу двое инструментов, но за грудки его неизменно схватила лишь одна тяжёлая рука. Он крепко сжал ткань и чуть ли не поднял учителя над землёй, вновь своими алыми глазами рептилии впиваясь в самое его сердце. — Не смей. Дерзить, — цедит Джиго сквозь зубы. — Всё хорошо, мальчик мой, — отмахивается маркиз. — Соглашусь, — и повернулся к омеге, — время истрепало мои манеры, в чём-то плох, в чём-то стал не воспитан. Такова вся суть времени, голубчик. Оно забирает за собой даже мелочи. Вижу в глазах твоих блеск, интересует он меня. Что такое задумал? Эбису надменно поднял подбородок. Он выждал время, прежде чем очертить стол с сидящими за ним людьми носом и бросить в маркиза взгляд учительского укора. — По-Вашему проводить ужин с такими невоспитанными гостями приемлемо? — громко и чётко проговорил он. — Недопустимо вести себя так. Ваши слуги позорят Ваш чин, нелестно демонстрируют Ваше положение, — и строго сощурился. — Вас устраивает это? Поразительно, у альфы аж глаза округлились от удивления. Учителя сейчас опять взяли силой, а он ведёт себя с таким достоинством, будто ничего не было. Маркиз предполагал сломить этого заносчивого омикрона за месяц, но чем дольше он наблюдал за его решениями и поведением, тем более убеждался, как трудоёмко это будет. Однако восхитительно удобоваримо. Ах, эти учителя высшей категории, всё сказанное о них — правда. Дыхание спирает, это поведение так возбуждает. — Что же ты имеешь в виду под «невоспитанностью»? — сладко выдохнул маркиз полный нетерпения. Эбису театрально громко прошёлся по столовой и подошёл к Шураду, гневно сшибая его руки со стола: — Локти на столе неприемлемо! Пережёвывать пищу с открытым ртом неприемлемо! — и следом вышибает вилку из его пальцев. Альфа даже отреагировать на это не успел, как учитель подрывается к Аджисай. С ней он повторил те же действия. — Подносить столовые приборы нужно с едой ко рту, а не наклоняться самим к приборам или тарелке! Это звериные повадки, — и обращается потом громко и строго ко всем присутствующим. — Неизменное правило этикета — это отрезать и отправлять еду в рот небольшими кусочками, которые легко пережёвывать, а не жрать по цельным кускам, спешно запивая водой! Неэстетичное зрелище! И наконец он приблизился к Джиго и всей яростью, что у него имелась, прямо посмотрел в его хищные глаза. Священник в ответ сощурился, стискивая челюсть, казалось, ещё одно движение ненавистного учителя, и он свернёт ему шею, но удержал этот гнев, не явил его на лице. Красноречивы были лишь его глаза. Эбису противостоял. — Вставать из-за стола можно только по окончанию трапезы, — цедит он сквозь зубы и тычет тонким пальцем в его грудь, она гневно вздымалась в ответ. — Мразь ты невоспитанная. Столовая поражена в молчании. Маркизу понравилось, и это главное. Он ждёт от него куража и эмоций, он их получит. Главное — держать золотую середину, не перебарщивать, если и злить, то до раздражения, не доводить до гнева, ведь тот падок перед эмоциями, убьёт, даже если потом сильно об этом пожалеет. А вот эти рыжие псы… Их гнев никак ему не навредит. — Вот это представление, — восхищённо выдохнул альфа и похлопал слегка кончиками пальцев друг о друга. — Бесподобно. Однако, — и улыбнулся в довершение заинтересованно, почесав подбородок. — Я даже не пытался учить их этикету. Хочешь этим заняться, ягодка? Эбису продемонстрировал стать и гордость, приосанился и сцепил руки за спиной, расправился, как изящный лебедь. Его лицо осталось хладнокровным и важным. Статусом своим давит их беспощадно. Казалось, каждый здесь почувствовал то, что он желал до них донести. И презрение в некоторых лицах инструментов обозначало, насколько же неприятно им сейчас осознавать его выраженное превосходство над ними. — Я обладаю нужной квалификацией и знаниями, — громко и чётко проговаривает он. Презрение, ведь эта кукла, какая-то никчёмная, одна из многих кукол, уже уговорила маркиза. Не могла не уговорить. Эбису читал чины, знал все тонкости дворянского обращения, положения, представления в быту и обществе, он знал, на что давить маркизу. Он прочитал обстановку быстро и сумел подстроиться. Увидел слабости своего пленителя, выцепил каждую, оценил положение каждого здешнего инструмента, не пробыл в имени и дня, а уже выяснил всё нужное ему. Инструменты видели это, наблюдали, как прямо сейчас маркиз дал омеге привилегии. Теперь его положение имеет большие возможности, чем до этого, это чуть ли не ставило его на один уровень с ними. Эбису сделал так, как и задумывал. Не остаётся не признать хитрость игры, затеянную этой омегой. Эбису поворачивается к Джигокудо и едко ухмыляется. Ему только презрительно сощурились в ответ. Да. Этот священник имеет здесь самое высокое положение. Его необходимо устранить. Его рычаги давления нужно выяснить важнее всего. Долбанный неприступный ублюдок не показал пока ни одного.

***

Эбису велено помыться, он не был против, чувствовать липкий крем на коже неприятно. Пока его отводили в купель, он глубоко размышлял о случившемся, Аджисай пришлось под руку вести его, чтобы он не ударился стены. Она не отвлекала его, потому что ей нравилось это задумчивое красивое лицо, отвлекли его только душные молочные пары. Изящная рука тянет его вперёд, велит раздеться, Эбису не сопротивляется. Ему помогают снять сюртук, стянуть хакама, всё такое противное, липнет к коже, и он даже рад поскорее раздеться. Тело погружается в тёплое молоко, он глубоко вздыхает и закрывает глаза. После такого нервного напряжения, долгих и глубоких размышлений, оказаться в тёплой и душистой ванне ощущается как благоговение. Его руку поднимают, проходятся по коже шершавой рукавичкой, массируют плечи, шею, растирают лопатки. Так приятно, мышцы расслабляются, следом и тело. Он вновь выдыхает и слегка понурит голову. Главное не забыться в этом удовольствии, рядом с ним сигма, чьи намерения он пока не выяснил. — Вы так задумчивы, хо-хо, — запела Аджисай. — Напомнили мне человека, которого я умывала сегодня утром. О чём же Вы так усердно размышляете, поделитесь со мной? Я так люблю секреты. Никому их не рассказываю. Раз просит, так вывалит в лоб. Эбису поворачивается к ней и грозно хмурится. — Что делают твои масла? — на этот вопрос Аджисай вскинула бровями. — Они повышают чувствительность, так? Признавайся, — а он щурится ещё подозрительнее. — Что ты сделала со мной? Почему этот ублюдок доводит меня до этих унизительных состояний? Такого не могло произойти, но это произошло после твоего дьявольского массажа. Аджисай не отвечает, лоб её искажает поднятая бровь и ребячливая усмешка. Что-то ей понравилось в его речи, но он не может прочитать. Быть может, удивлена или рада, трудно понять, по части эмоций эти инструменты сложно читаемы. Эбису вздыхает, было бессмысленно спрашивать, она ничего ему не расскажет. — Если я скажу, Вы всё равно не поймёте, — внезапно ответила она. — Если я скажу, что мешаю экстракты ванили, корицы, мяты, акмеллы и множество других эссенций, корешков и лепестков, какие выводы из этого Вы сделаете? — и хитро улыбнулась. — Однако мне по нраву Ваш интерес к моему искусству. Мне сказали, Вы страдали аноргазмией, но, видимо, мои экстракты пробудили Ваше нервное восприятие. И мне такое лестно, так лестно, что при взгляде на Вас плоть моя крепчает и изводится. Эбису сглотнул, отодвигаясь. Хищный блеск в глазах этой сигмы доложил о её непристойных желаниях касательно его тела, но он не желает вновь проходить через это, пускай и без взгляда поганого маркиза, он сегодня достаточно настрадался. Аджисай заметила его опасение и ластится к нему, воссев на его ноги. — Только не стоит удивляться, почему Джигокудо распаляет Ваше тело оргазмами. Иначе попросту не могло быть, — мурчит она. — Он был создан для этого. Чтобы сводить омег с ума от удовольствия. А я счастлива ему помогать, — её палец тесно проводит от груди до живота, она хищно прикрывает глаза. — Ложитесь на кушетку. — Нет, — злостно гаркает Эбису. — Советую послушаться, — ещё хищнее улыбается она. — Ты думаешь, после всего, что я сегодня вытерпел, я буду перед тобой челом бить? — хмурится он и гаркает. — Заставь меня. Она кокетливо кусает губу: — Ауф, — и игриво рычит. — Какой стал дерзкий Ваше благородие от последнего нашего сеанса. Пользуетесь статусом любимой куклы маркиза. Наглости у Вас в избытке. — Ты говоришь я кукла, но я душой свободен. А ты? — не унимается Эбису. — Псина. Аджисай вновь трепетно вздыхает. У неё эрекция. Эбису опасливо отодвинулся, но Купель подползла ближе, вскоре совсем нависнув над ним. Капли горячего молока разбиваются о кожу омеги, шёлковые локоны колышут её острые щёки, и малая грудь, прелестная, сияет от влаги. В нос закрадывается её аромат, и он дурманный, страстный и нежный, как её молочная кожа. Как её характер. Въедливый и терпкий, горчит огнём, перцами и душистыми благовониями. Он плотно прилегает к коже, тесно проводит от кончиков пальцев до самой шеи, щекочет лёгкие. Умасливает тёплыми ароматами грациозные изгибы, массирует отяжелевшие мышцы, вырывает стоны. Её феромон — это комната освещенная свечами, свет этот томный, принуждает к интимным касаниям. Здесь можно любить и касаться как угодно, уединённое место спрятанное от мира и его ханжеских правил. Влажное касание тел, их пот, душистые масла и жар от пламени свечей. Серебрится после жасминами и туберозами, столь изумительными белоснежными пудрами, тонкими и воздушными своими лепестками ласкающими нос. Горячий пар испариной украшает кожу, блестит после под светом ярких свечей, как дымные топазы. Всё это вместе воплощает аромат её искусства, чувственного соприкосновения тела к телу, их жара, влаги — медленного и глубокого секса, разгорячённой женской кожи, распалённой оргазмами. Аджисай тоже хорошо пахнет… Уже третья альфа в этом поместье, чей феромон не кажется ему отвратительным. Он не понимает, что происходит, по какой причине альфы этого поместья не пахнут для него плохо, но не видит в этом ничего хорошего. Эбису трепетно вздыхает, отползает ещё дальше, но она непримиримо равняется с ним. Аккуратные её пальцы проводят от локтей до самых ладоней, сцепляет пальцы, она села бёдрами на его грудь и наклонилась, близко-близко, горячо дыша на его губы. Его отвлекал крепко стоячий член, ласкающий его щёку, сжигающий его кожу, и Эбису будто парализовало от страха. Они здесь одни, она ведь и правда может делать с ним что хочет, это ведь она изводит его тело, она способна совратить его дьявольскими маслами. — Мне нравится Ваша непокорность, — хрипло шепчет Аджисай. — Понимаю пылкую любовь маркиза к Вам. Не провоцируйте меня, не соблазняйте меня. Трогать Вас, как альфе, мне не велено. Только я хочу снова заставить Вас содрогнуться от моих касаний, — она крепко и грубо хватает его за подбородок и подносит к своим губам, но лишь обжигает их дыханием и не более; глаза её алые, полные нетерпения, принуждают содрогнуться. — Я ласковее, чем кажусь с виду. Хоть и кусаюсь. На неё не действуют оскорбления, они её только заводят. Она другая, не похожа на священника, и попытки Эбису её оскорбить лишь провоцируют её похоть. Это Джигокудо они злят. С ней нужен другой подход, нельзя враждовать, она опасна, но, в отличие от своих хмурых братьев, неприлично часто улыбается. Пускай эта улыбка ядовитая и ехидная, за ней сокрыто нечто невразумительное. Неясно, на чьей она стороне, чего она хочет, ведь единственная кажется неподвластной воле маркиза. Будто ею движут только её загадочные мотивы. Эти мотивы Эбису обязан выяснить. — Ладно, — пораженчески выдыхает он и отворачивается. — Что ты хочешь? Аджисай ухмыляется и встаёт, нетерпеливо потянув на себя омегу. — Ложитесь на кушет, — отводит она его к месту и чуть не бросает на кушетку, так нетерпеливы её движения. — Я вновь натру Вас маслом. Пылким, шелковистым, кожа ваша станется бархатной и нежной, душистой как цветочный сад. Вся стена напротив уставлена этими хрустальными флаконами разного цвета, но неизменно они все отливали золотом. Она виртуозно хватает один из них, знала расположение каждого из них, аромат каждого из них и подбирала их по случаю. Сегодня она натрёт его перцами, амброй и жасмином. Тёплое масло увлажняет кожу, Эбису только покорно закрывает глаза. Другой подход — смирение, выжидание; не проявлять к ней агрессии, не провоцировать её, ведь гнев она не проявит. Она дворянка, она складно говорит и называет его «Ваше Благородие» — за это нужно зацепиться. Крепкие руки разминают бока и бёдра, жжение под кожей вновь заставляет его извиваться. — Ваша кожа гладкая… совсем не такая как ваш нрав, — хрипит Аджисай, а после усмехается. — Мне нравится, как Вы злите Джигокудо. Вы его так бесите. Мне та-ак нравится. А сейчас заговорила как ребёнок. Сколько ей? Явно не шестнадцать и не двадцать. Кем она приходится всем остальным? Кто они такие? Если бы он знал, быть может, понял, как их победить. До комнаты его отвёл Нингендо, Эбису пререкался только тогда, когда тот его трогал, поэтому Инструмент Печали вёл его без касаний, подбадривая сзади мерным шагом. Отведя внутрь, желает спокойной ночи и запирает дверь. Учитель осматривается, его обитель покоя, казалось, вечность прошла перед тем, как он вновь оказался здесь. Кожа всё ещё горит, и он следует в ванную, вытирая себя мокрыми платками, но масло впиталось и въедливо теперь пекло его нервы и фасции. В таком возбуждённом состоянии не уснёшь, поганая Купель будто специально это сделала, чтобы фантазировать, как он сегодня ночью будет себя ласкать из-за её натираний. Накося. Не поддастся совращениям. — Это испытание, Бог испытывает мою веру на прочность, желает моей жертвы во имя любви и преданности к Нему. Дух мой силён, а вера крепка, я не сдамся, не позволю себя совратить, я пройду это тягостное испытание, — он кидает свой печальный взгляд в окно и бормочет. — Дай же мне силы вновь увидеть своих малышей. Кажется, кто-то стоял за дверью, но услышав это, ушёл. Эбису ожидал того, кто похищает чакру почти всю ночь, но тот так и не появился.