Беспомощность
20 июня 2025 г., 13:39
— Зачем Вы пришли? Уходите.
Голос мальчика звучит печально, почти подавлено. Тот самый внук государя, от которого отказались пять гувернеров, потерявший родителей маленький проказник, выражавший свое недовольство жизнью презрением к окружающим. Эбису воспитывал таких детей ранее, но здесь иной случай, всё-таки он достопочтенный внук достопочтенного государя Сарутоби, и Эбису может мешать его преклонение перед государской четой. Он чувствовал чем-то учительским, может, эмпатично-материнским, что Конохамару такое не понравится. Ведь мальчик не одевался подобать дворянину, в одежде его сплошь напускная крестьянская небрежность, а манеры напрочь отсутствуют. Это тоже не удивительно, у Хирузена нет времени заниматься его воспитанием, а гувернеры так часто менялись, что не успевали ничему его научить. Эбису искренне жаль этого ребёнка.
Он аккуратно приблизился и ненавязчиво спросил:
— Почему Вы прогоняете меня, достопочтенный внук?
Конохамару скривился, Эбису пытается понять почему. Из-за обращения? Или он слишком навязчив? Надо быть аккуратнее и куда более внимательнее, этот ребенок сейчас в уязвимом состоянии.
— Уходите, — грубо ответил мальчик и отвернулся. — Вы не поймёте. Никто не понимает.
Эбису аккуратно присел на край кровати, где сидел Конохамару, тот отодвинулся ещё дальше, вжимаясь в стену.
— Хотите, — нежно начал Эбису, — я расскажу Вам сказку?
Конохамару не ответил. Что так волнует юного наследника? Хирузен предупредил его заранее о некоторых проделках внука, например, как часто он старался срывать его конференции, врываясь в кабинет, рисовал на его документах, лез в тренировки старшеклассников и при удобном случае подшучивал над своим дедушкой. Эбису только лишь подозревает об острой фазе подростковой конфронтации, и главная причина недовольства этого мальчика — его же дед. Может ли он быть обижен на отсутствие внимания и должного ухода? Хирузен и правда небрежен в воспитании своих детей (хоть для Эбису такое признавать постыдно). У Конохамару мало родственников, виделся с Асумой редко, а других членов своего клана никогда не видел, они жили далеко от Конохи и редко гостили в столице.
Сюжет сказки надо продумать.
— У орла южных лесов всегда сияли крылья. Оперение его золотое внушало всем вокруг трепет и восторг, каждая птичка, большая и маленькая, видела в нём защитника, заступника. Орёл был горд, вездесущ, он еженощно рассматривал дали в поисках врагов и вредителей и совсем не замечал того, что было под его клювом.
Конохамару не реагирует, но Эбису продолжает:
— В тени его жил птенец, — мальчик выдал свой интерес легким подрагиванием век и быстро кинутым взглядом. — Сияние могучих крыл ослепляло взор всех птиц, и сияние это скрывало птенца, не давало ему сиять так же ярко, как отец. Он был мал, как кулачок младенца; вот-вот он окреп оперением, и всё не терпелось ему улететь из-под тени отца и засиять уже своим огнем. Птенец этот не уступал и гордостью, и силой духа орлу, выпорхнуть из гнезда ему виделось легким, но весомым подвигом. И однажды, — Эбису нагнетающе помолчал. — Птенец решился.
Взгляд Конохамару почти незаметно устремился к окну. Он казался и печальным и вдохновленным одновременно.
— Ветер засвистел под его крыльями, в момент он ощутил опьяняющее чувство свободы, восторга и расправил их, чтобы обуздать небо, чего так долго ждал. Да только вот, — помрачнел учитель в голосе, — пёрышки его, ещё пуховые, нежные, не справились с тяжестью желаемого порыва, и маленький птенчик падал теперь к земле. Жалобная трель исказила маленький клювик, скорее в порыве страха, ведь он не надеялся, что отец заметит его пропажу. В отчаянии он закрыл глаза. Ведь орёл только смотрит вдаль, не смотря в тень, — Эбису воодушевлённо вздохнул, мальчик кротко посмотрел на него. — Свист сильных крыльев раздался как воодушевлённый гул. Птенчика объял солнечный огонь, и, распахнув глаза, он увидел отца. По обычаю в гордом взгляде его — сын увидел иное, тоску и страх. Никогда более он не видел в нём таких чувств. Нежно удерживая пуховый комочек в сильных лапах, он вспорхнул к своему гнезду, и только усевшись на ветке, он заметил, как злые вороны, воспользовавшись отвлечением орла, набросились на воробьёв. Птенчик глядел отцу в спину, видел, как яростно он набивал им брюха и морды. Сидел, хлюпал клювом и смотрел, — Эбису добродушно усмехнулся. — «Когда-нибудь я засияю так же ярко, как отец».
Конохамару повернулся к нему, вид его смягчился, а взгляд посветлел, Эбису в ответ улыбнулся, прикрыв глаза.
— Меня зовут Эбису, с этого момента я буду Вашим гувернёром и наставником.
— Тогда не говорите мне «Вы», — нахмурился мальчик.
Маленький его непоседа…
Всё это, все эти приятные и трогательные воспоминания — язвят; эти тёплые чувства затмеваются уродливыми образами. Они велики, все огни затухают от их присутствия, и остаётся только мрачная и холодная тьма. Звон бестолкового железа — настолько ли оно ценно? Разве в нём сосредоточено настоящее богатство мира? Разве стоит оно даже крохи детских слёз? Человеку дана истинная ценность — время, которое он может посвятить благородству. Это и помощь страждающим, просвещение, учение, щедрость и любовь. Человек способен любить, и то великая его награда, ведь тот, кто любви лишён, лишён и счастья, и не купит её этот страдалец ни за какие жестянки. Столько бесполезного мусора этот человек готов купить, сколько страданий и грехов тот желает познать, лишь бы заполнить эту пустоту? Избавиться от чувства ничтожности и слабости? Теперь он толкает эти бесполезные, омытые кровью и слезами, сребреники и полушки в гору, и эта тяжесть им заслужена. Грешник не отпустит этот груз даже после смерти, ведь видит лишь в этом своё никчёмное и пустое счастье. Готов грызть глотки, готов ходить по головам, уничтожать, осквернять, только бы не лишиться этого измельчённого железа. Оно — всё, что в нём есть, то, из чего он состоит, чем наполнен — пошлым блеском монет. Презренна благородным его суть.
Сон не излечил, Эбису вновь оказался в кошмаре. Бесконечная непроглядная тьма и за занавесом тем крики. Куда бы он ни шёл, куда бы ни бежал, крики эти преследовали его. Беспомощность.
…Вечный ропот океана, носился гул
неутихаемых мук, и много душ
в бессилии мятутся.
Они все беспомощны, все, кто окружал его, кому он покровительствовал и кто покровительствует ему. Ничего уже сделать нельзя — ни исправить, ни починить, ни успокоить и не забыть. Место, где он заточён, переполнено беспомощностью, лишь один здесь властвовал, опьянённый пороком, был слишком туп и жаден, чтобы осознать свою жестокость и несчастье. Тот, кому закрыта любовь и добродетели, кому закрыта доброта и щедрость, — никчёмный, жалкий и несчастный человек. Эбису всегда так считал. Теперь заперт в той же клетке, что и он, и эти ржавые толстые прутья давили на него, стараясь выдавить счастье и добродетели.
Эбису проснулся, у изголовья на стуле сидел Инструмент Чувственной Печали. Он не спал, но глаза его закрыты, Эбису знал о его бодрствовании из-за феромона. Ему тяжело понять почему, но этот феромон загадочным образом успокаивал его. Быть может, поэтому его прозвали «Чувственной Печалью». Он говорил, что его удел «ухаживать за омегами поместья», но Эбису не до конца понял, что это значит, ведь помимо него в поместье омег он не видел. Ни среди слуг, ни среди Инструментов. Эбису вновь не чувствует в себе никакой чакры, спал так крепко, что никого не услышал, и внутренне чертыхается. Потерял бдительность, и, казалось бы, после такого горя давить на себя не стоит, но уже не мог иначе.
— Как Ваше самочувствие? — раздаётся холодный голос.
Эбису не настроен на очередное лицемерие и привычно огрызается с утра:
— Тебе ли не плевать?
— Вы жестоки, — холодно отметил Нингендо. — Вчера Вам было плохо и это печалит меня. Таково предназначение моё. Я не сделаю вам дурного.
— Пока твой поганый маркиз не прикажет, так что пошел к черту. Лицемерие я презираю.
Нингендо глубоко вздыхает и откидывается на спинку стула. Он смотрит некоторое время на Эбису, вглядывается в его лицо, и тот смущается, не понимая мотивов. У него загадочный взгляд, демонстрирующий глубокое раздумье и что-то еще, то, чего Нингендо ранее не выражал.
— Вы опять это начинаете, — его глаза прикрыты, а голос спокоен, но не холоден. — Не мудрено, Вы пережили тяжкое горе. Я не лицемерен. В моём отношении к Вам нет лицемерия. Чтобы я ни делал, это делаю честно.
— Я не куплюсь на твою сладкую ложь, — Эбису хмурится и скрещивает руки на груди. В теле тяжесть, движения даются нелегко, а голова неприятно пульсирует. Ощущение, будто он набит грязью, переполнен ей и теперь трещит по швам. Не знает, куда деться, быть может, если его вырвет этой грязью — ему станет лучше.
— …Разве вы не слышали мой феромон? — оживлённо напомнил Печаль. — Он не может врать.
Феромон у него в самом деле умиротворяющий и прекрасный, зла в нём никакого нет, даже усердные поиски его не отыщут. Именно сейчас ничего дурного в его намерениях нет, и он искренне желает заботиться. Эбису так погано, что он даже не против этого умиротворения. Нет настроения на оскорбления, на дерзость и упрямство — то требует сил, а их в нём нет. Ему подумалось сейчас, он мог позволить Нингендо его успокаивать, решился на это в отчаянии, желая получить хотя бы кроху доброты, пускай лицемерной, за эти дни заточения. Иначе эмоции бессилия и отчаяния окончательно его раздавят, руки уже не сдерживают этот напор.
— Ладно, — он подавленно опустил голову. — Хорошо. Я тебе верю.
Нингендо смотрит на него продолжительно, ровно столько, сколько молчала омега. Эбису еле сдерживал слезы, они всё равно на постель капали. Внутри всё сжимается. Почему он проснулся сегодня? Зачем? Уснуть бы, не просыпаться, пока в мире не исчезнет всё зло, пока каждый ребёнок не будет счастлив, пока в мире не наступит мир и гармония. Пока не пройдёт достаточно времени для исцеления его израненной души.
Печаль еще некоторое время смотрел на него, видел слёзы, видел, как омеге тяжело и как мучительные воспоминания пытают его разум и сердце, она страдает, и никакой сон или феромон не прекратит это страдание.
— …Я могу стереть это воспоминание, — Нингендо подал приглушенный голос. — Я умею красть чужие мысли. Лишать человека индивидуальности, превращая в чистый лист, но могу и украсть то, что человек желает забыть, — он наклонил голову, продолжая проникновенно вглядываться в мокрые глаза пленника. — Если Вам плохо, если это, несомненно, прискорбное событие мучает Вас, я могу убрать его.
Эбису подавленно усмехнулся:
— Необычный у тебя, однако, уход за омегами поместья.
— Моя задача, чтобы Вы чувствовали себя хорошо, и для достижения этого я могу прибегнуть к любым средствам, — невозмутимо ответил он.
С радостью бы забыл, но что-то удерживает. Казалось, будто он будет трусом, если не понесёт это горестное знание в себе, да только нести его непосильная ноша. Та ночь глубоко его травмировала и ничего хорошего не принесла. Говорят, даже плохой опыт — это опыт, а что же Эбису почерпнуть здесь, помимо страданий? Это воспоминание порождает лишь ярость. Ему кажется, оно сломало в нём что-то, и прежним он никогда уже не будет. Ранее он думал, каждый имеет право на прощение, каждого можно перевоспитать и наставить на путь истинный, но теперь нет. Эбису лишился одного из своих добродетели, он не мог, попросту не мог простить их.
— Я бы хотел, но не могу. Я должен это помнить, — Нингендо смотрел на него с глубоким непониманием, и Эбису печально вздохнул. — Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Нингендо не понимает его решения, считает нерациональным, но принимает, ему нечего ответить.
— Вы поедите? — он вспоминает о том, что также его беспокоило, и в этот раз придал голосу нежности. — Пожалуйста. Вы почти неделю ничего не ели. Маркиз о Вас беспокоится.
Беспокоится — а то как же, к чёрту пусть катится, но раз Эбису решил выжить, чтобы наказать всех этих подонков, ему придётся принять уход Нингендо. Голодным он здесь никому отпор не даст, и на тренировки не будет сил. Он лишается преимущества отрешения от своей жизни, раньше его не волновала своя судьба, он принял смертельный исход и ничего не страшился, но теперь всё изменилось. Нужен новый план. Судя по всему, теперь Нингендо использует иную стратегию ухода за ним, употребив слово «пожалуйста», набрался терпения, демонстрирует добродетели, надо этим воспользоваться. У него есть идея.
— Хорошо. Накорми меня, — дерзко сказал Эбису. — Только не здесь.
Печаль отвёл его в столовую, слуги уже сервировали место, и Эбису садится за стол. Он попросил конкретное блюдо и оглядывает приборы — ему нужен был нож для сыра. Его лезвие имеет нужный закуток, и оно достаточно тонкое и гибкое, чтобы взломать замок. А говорят, этикет бесполезен. В комнате у него нет ничего полезного, он обыскал все углы ещё в первые дни заточения, только предметы туалета, одежды, пустые пергаменты и один источенный карандаш. Ему некуда спрятать свою чакру, и он не знает планировку дома, чтобы улучшить свой план побега. Отмычка будет кстати. Нингендо сел рядом и молча смотрел на учителя, Эбису нахмурился. Своё наблюдение Печаль объяснил тем, что не даст возможности тому перерезать себе горло, чем, видимо, грешили омеги до него. Какая жуткая информация, не хотел знать об этом.
— Скажи мне, — мерно начал он. — Что значит «удел»? Вы постоянно говорите о нём. Это что-то вроде навыка для приёма на работу?
Нингендо наклонил голову и сощурился. Какой странный вопрос. С чего это он интересуется?
— Удел — это, — он немного помолчал и отвёл взгляд; Эбису быстро затолкал нож для сыра в рукав. — Смысл жизни. Предназначение. Талант. Ремесло. То, чему нас учат с младенчества. В чём мы идеальны.
«Идеальны» — весьма голословно. Хотя, вспоминая их умения и что они с ним вытворяют, подозрения сами собой отметаются. У Нингендо такой потрясающий феромон, и неудивительно, почему омеги ему доверяют. Попросту Эбису сложно принять всё это — какой-то клан жутких садо-мазохистов, их с младенчества обучают уделу и потом их нанимают, чтобы они занимались этим уделом. Всё это звучит безумно, Эбису не понимает, кто придумал это, в чем обоснованность подобной затеи, зачем всё это существует. Это странно и пугающе.
— Мне говорила твоя сестра, вы получаете плату за всякие зверства.
— Платят за удел, — холодно отвечает Печаль, — за Инструмент. Заключают договор крови и плоти. Инструмент выполняет лишь одно искусство.
Рациональному и аналитическому разуму учителя подобное тяжело понять. Он привык мыслить, что у каждого действия есть причина, не нарушая логическую последовательность. Существование подобного клана бессмысленно. Это ведь не простая наёмная организация и не бюро миссий, это целый клан, и членов этого клана обучают с младенчества, а беря во внимание слова Аджисай, их ещё и мучают с самого детства. Они родились, чтобы служить, выполнять то, чему их учили. Что за бред. Ведь в этом должен быть какой-то смысл.
— Получается, тебя с самого детства учили ухаживать за омегами? — смущается Эбису. — Такое узкое назначение. Не понимаю, почему именно за омегами.
— Не совсем. Мой удел — это уход. Я ухаживаю не только за омегами, если на то есть наказ, — очередной выпытывающий взгляд, и Нингендо в очередной раз сдаётся. — До попадания сюда я ухаживал за пожилой герцогиней. Но маркиз перебил цену. И вот я тут.
Либо Эбису кажется, либо он услышал тоску в его последних словах.
— Герцогиня была больна? — сочувственно спросил он.
— Да. Она страдала senilis dementia, — холодно ответил Печаль. — Моими первыми хозяевами была супружеская пара. Её сын просил меня у Конструктора, чтобы я ухаживал за ней, — полный интереса взгляд омеги заставил Нингендо вздохнуть; не отвяжется, если не расскажет. — Герцогиня забывала, как пить воду и есть. Плохо говорила, спутанную рыхлую бессмыслицу. Проблески сознания были редки, но каждый раз, как к ней возвращалась ясность ума, она плакала и говорила, что ей очень страшно. Она всегда была потеряна. Блуждала во мраке своего умирающего разума. А я всегда был рядом с ней.
Эбису смотрел на него, и сейчас ему этот «Инструмент» казался юным мальчишкой. Он не показывал ничего на лице, прятал свои эмоции, но в глазах учитель видел нечто печальное.
— То есть она осознавала свою участь? Это так ужасно. Наверное, она очень страдала.
— Да. Ночью она просыпалась и плакала. Звала меня сыном. После забывала кто я. Порой рассказывала фрагменты памяти, какие ещё не были извращены болезнью. Она много путешествовала. Видела мир… — его взгляд стал мутным и призрачным. — И о многом сожалела. Говорила мне, что жизнь — это чудесный дар. Ценнее любых денег и оттого, что бесценен, часто недооценён, — взгляд его стал ещё более подавленным. — Учила меня поэзии и музыке.
— Прекрасные слова. Она очень мудрая и добрая женщина, — тепло улыбнулся Эбису. — И что с ней случилось? Она выздоровела?
— Я не знаю, — мрачно ответил Нингендо. — Я не успел. С ней попрощаться. Маркиз забрал меня.
По его лицу Эбису прочитал: «Да и вряд ли она обо мне помнит». Учитель печально опустил взгляд. Какая грустная история, полная очередного бессилия и горести. Потом он заметил за Нингендо резкий всплеск смущения, вероятно, он понял, что сказал слишком много, чего кукле знать необязательно. Показал ему слабости, тень эмоций, а Инструментам они не позволительны. Он рассказал воспоминания, к которым ощущал трепет, что Инструменту так же непозволительно. Только было поздно. Уже который раз Нингендо показывает Эбису чувства и не понимает почему, это настораживает. Эта омега опасна.
— Не печальтесь. Оставьте это, — холодно отрезал юноша. — Кушайте. Остынет.
После трапезы Нингендо проводил его до комнаты и запер дверь. Эбису отсчитывал шаги, уверяя себя в достаточном расстоянии, и, когда более ничего не слышал, вскрыл ножом замок. У него не так много времени всё осмотреть. Находится он на втором этаже, здесь множество комнат, и только предназначение одной из них он знает, некоторые из них закрыты, но в щелях других он видел очертания спален. В дворянском поместье таких комнат может быть от двадцати, Эбису никогда не понимал, зачем высшим чинам столько места, но оставил это раздумье. Принюхивается, запахов не так много. Феромон маркиза Эбису помнит смутно, к сожалению, из-за своей особенности он не мог расслышать его как следует, помнил лишь его парфюм. Почти все феромоны Инструментов Эбису знает, это предупреждает некоторые казусы, он сможет убежать раньше, чем его заметят. Учитель спускается в столовую, ничего не находит и следует на кухню.
Ему нельзя тут находиться, поэтому торопится. Он должен найти удобный сосуд, в который поместит свою чакру, желательно неприметную и небольшую, но достаточно объемную, чтобы отложенной чакры было достаточно для боя. Среди всех банок для джема, соли и муки он замечает припрятанную бутылку вина. Видимо, её тайком попивает кто-то из слуг, значит, если Эбису украдёт её, никто не спохватится о пропаже. Он выливает содержимое в раковину и спешно ополаскивает, убирая наклейки и пергамент. От громкого шума в столовой он чуть сознание не потерял. Быстро выключает воду и прячет бутылку в хакама, закрепив горлышко на бедре тканевой салфеткой. Слышит громкие пререкания, голоса ему знакомы, и он опасливо прячется за косяком двери, слегка выглядывая. В столовой увидел Аджисай и Шураду, сигма прятала большой мясницкий нож и кричала тому в спину.
— Эй, Шураду! У тебя что-то на лице!
Стоило ему повернуться, она набросилась на него и с широкой безумной улыбкой всаживала раз за разом в его лицо нож, рассекая губы, нос, щеки и глаза в кровавые шматы. Алое тряпье, что теперь у эпсилона вместо лица, растянулось в широкой улыбке.
— Хорошая попытка, Купель.
Шураду засмеялся и схватил её за горло, перебрасывая через спину. Аджисай ударилась спиной о пол, но успела увернуться от следующего удара ноги. Выскользнувший нож из рукава ловко ловится рукой, стоило сигме встать, он полосует ей по горлу остриём, и кровь мгновенно хлынула из раны. Аджисай вновь бросается на брата и удар за ударом сталкивалась с его ножом. Эбису смутили их лица, губы чёрной трещиной прошлись по ним, и глаза были столь безумны, лишены всякой человечности, и казалось, безумие это не из живого мира, а феромон… Учитель вспомнил этот феромон, Джигокудо использовал его, когда сильно разозлился — запах гниения, мертвечины, смерти, холода и посмертной агонии, самой мучительной и невыносимой; как будто они все умеют выпускать этот феромон. Эбису словно смотрел на демонов, изголодавшихся по страданиям и крови. Рассекали кожу друг друга, не замечая боли и обилия крови, Аджисай стремилась извратить Шураду, убить его, это читалось во всех её движениях — звериных порывах атаки.
Их запястья резко сковали цепи. Альф силой отбросило друг от друга, удивлёнными они не выглядели, только рычали и улыбались. Из тени показался высокий силуэт. Его вид казался злым, алые глаза широко распахнуты, он смотрел то на одного, то на другого, смиряя их страхом. Старший брат пришёл их разнимать. Эбису спрятался за дверью.
— Немедленно. Прекратите, — ледяным голосом приказывает Джиго.
— Я вскрою ему череп, — зарычала Купель с улыбкой. — Выверну наизнанку. В стакан засуну.
— Буду с нетерпением жда-а-ать, — сладостно протянул Шураду. — Подрочу на это ночью.
Их горло тесно сдавила обжигающе холодная сталь, и они шипят от боли. Эбису поражён, лишь одно мановение руки их старшего брата моментально смиряет их. Их ранее искривленные жуткими гримасами лица вернули себе человеческий облик, а рычание обратилось глубоким дыханием. Тяжело понять, как сильно эти неясно откуда взявшиеся цепи сдавливали их горло, но движения их выражали дискомфорт.
— Рты. Закрыли, — более жесткий голос теперь смиряет их, Джиго щурится. — Разошлись.
Цепи отбрасывают их в стены напротив друг друга, и Джиго терпеливо ждёт, когда они покинут столовую. Неудовлетворённые, они теряются в коридорах поместья, но старший брат не спешит уходить, до конца убеждаясь, что они не вернутся. Эбису кажется, они не в первый раз устраивают эти драки, и увидел он то, что видеть не должен был. За время пребывания тут он не заметил между ними вражды, они постоянно уверяли его в своей бесчувственности, казалось, они не испытывают друг к другу ничего — ни любви, ни ненависти. Их общение друг с другом происходило редко и ограничивалось парой фраз, либо он судил только по Джигокудо, а тот немногословен. Эбису тяжело понять, как они друг к другу относятся, прежде не наблюдая их разговоров. Это было жутко. Он уверен, что ему эти страшные гримасы сегодня в кошмарах привидятся. Чем дольше он тут находится, тем более ужаса он испытывает к этим Инструментам. Не понимает, что они такое, и не хочет знать, опасаясь, как бы это знание не свело его с ума.
Эбису настороженно и чутко проверяет коридоры, и только полностью убедившись в отсутствии кого-либо, юрко прячется в своей комнате. Сосуд он добыл, теперь он должен наскрести остатки своей энергии и сохранить её в нем.
***
В свои выходные маркиз просыпался позднее всех, в полдник, и, в особенность возраста своего, в духе скверном, недовольным, ведь при пробуждении его неизменно ожидала ломота в суставах и горький привкус во рту. Беспорядочный образ жизни, который он вёл, не снабжал его немолодое тело иными ощущениями, сплошь дискомфортом. Однако это утро было особенным, ведь ему приснился кошмар. Маркиз не того возраста, чтобы придавать им значение, снились они ему неоднократно ещё с детства, и в жизни он повидал достаточно зверств, чтобы не впечатляться, однако сегодняшний кошмар глубоко ужаснул и бросил в трепет этого бесчувственного человека. Ему явился агнец, ножки его искалечены, копытца вывернуты, а пасть разорвана, нижняя часть её болезненно качалась от каждого движения мордочки, а длинный толстый язык извивался, как червь. Некогда пушистая и белая шерсть его всклокочена, спутана засохшей кровью, редела в местах. Смотреть на него больно, когда маркиз слышал, как хрустят его кости от движений, его выворачивало, а когда из горла, преодолевая кровь, булькали слова, и вовсе тошнило.«Помни, что гнев не замедлит, что наказание нечестивому — огонь и червь.»
Этот взгляд он узнает, видел его прежде. Карие глаза, освещенные языками адского пламени. В этих глазах он видел свою кончину и мучение. Агнец цокнул копытцами, медленно подходя к маркизу, тот не мог даже убежать от этого изуродованного божеского посланца, каждый мускул его болезненно горел, а сустав рвался от любого движения.»…чем кто согрешает, тем и наказывается»
Ягнёнок встал на дыбы, и градом обрушилось на грешника биение копыт. Разбивали скулы, нос, выворачивали челюсть — превращая его лицо в такую же уродливую массу, какую нес ягнёнок. Маркиз кричал от боли, молил, стенал, плакал, а агнец всё бил его копытами, размалывая уже рёбра, топча живот, давил на него такой силой, какая казалась маркизу соразмерной его грехам. Агнец бил до тех пор, пока тело его грузное не превращалось в липкую кашу, в месиво из органов, мышц и костей. Эта масса могла бы поместиться в стакан. Или в шкатулку. Однако даже превратившись в уродливую массу, маркиз не прекращал кричать от боли. Теперь была лишь она. Мука и бессилие. Когда это стало совсем невыносимым, он просыпается. Давешние слова Эбису взаправду пробрали его до костей. Голос и взгляд его явил собой чистый и неподдельный ужас. Он и явился ему во сне, он и напугал его своими пророчествами. Эта омега… Она говорила так уверенно, с такой необъяснимой силой, какую невозможно было не признать. Трудно назвать маркиза набожным, он был таким, когда удобно, когда ему отмаливали грехи, но, согрешая, о Боге не думал. Придерживался веры выборочно, подмечая в писании выгодное себе, и для этого ему также требовался Джигокудо. Ему нужно прийти в себя к вечеру, ведь будет важный гость, чье присутствие нежеланно, но человеку его статуса и должности приходится идти и на такие мелочные жертвы. Маркиз глянул быстро на Джиго, тот неизменно стоял подле изголовья кровати и на нервное пробуждение хозяина отреагировал полным поворотом в его сторону. Маркиз, однако, понурил голову, Джиго даже слегка удивился, впервые он видит его таким подавленным и мрачным. — Если это взаправду Господь говорил через него, то ничего доброго не ожидает меня. Обещания его были столь устрашающие, на мгновение сперло дыхание, так он говорил, — он помедлил, сглатывая, и продолжил сухим горлом. — И я поверил и разувериться не могу. Снятся в кошмарах мне его глаза. Маркиз поднял свой мутный взгляд в сторону священника: — …кажется, то что увидено было преданным божеским последователем — греховно? — Весьма, — отрезает Джиго. — Насколько же? Джигокудо некоторое время молчит. Его грех непостижимо велик, и объяснять это долго, ему не хватит сил на такую длинную речь. Какая разница. Маркиз всё равно не понимает, за что молится, в смысле, понимает, но не так, как надо, и Джиго не будет его отучать, ведь это бесполезное занятие. Как он мог заставить этого человека сожалеть о своих поступках? Он пытался, но никогда не выходило. У него ведь совсем нет стыда, он не понимает, почему это греховно, почему эта глубоко верующая омега упрекает его, тем более не понимает, что Джиго шепчет в своих молитвах. Но так велено. Он делает. Джигокудо достаёт плеть из-за пазухи и старый, потрепанный молитвослов, кладет их на тумбу рядом, а потом распахивает подрясник. — Огромно, — холодно ответил он и сощурился. — Молитесь. Усердно. Громко. Я должен. Слышать.«Не оправданье, когда другой добро за нас творит…»
Эти слова теряются в глубинах сонного разума. Он о них не вспомнит. Процедура это стандартная, маркиз частенько такое просил. К концу молитв, в зависимости от количества согрешений, какие исповедовал маркиз, спина Джигокудо была истерзана, извращена незаслуженными ранами, истекала не той кровью. В этот раз он спустился к Аджисай, обычно он их не лечил, но сегодня будет гость, и его тело должно быть красиво, без всяких изъянов. Чуть позже Аджисай ожидала омегу и не понимала, хотела бы увидеть их встречу или, напротив, не допускать её. Последний раз был тяжкий, она долго успокаивала Эбису, но даже расслабив его тело, она знала, что внутри он продолжал страдать. С прошлой ночи она его так и не видела, странно, ведь она не замечала за собой этой тени беспокойства ранее. Подумаешь, сломается, но Аджисай не хочет, чтобы он так скоро ломался. Его присутствие в особняке загадочно это унылое место оживляет, Аджисай уже который раз потешается с тех спектаклей, какие тот устраивал. Более ее возбуждало поведение старшего брата. Всё происходит не как обычно, не банально, не по сценарию. Великое упущение, если Эбису быстро сломается. Не желает, чтобы ей обламывали веселье эти двое болванов. — Какая потеха, — усмешливо бормочет она. — Ты берёшь грехи маркиза на себя и платишь за них кровью. Ты же знаешь, такое не сработает, брат. Ни один Бог не простит его такими молитвами. Джиго вздохнул, опять она начинает это занудство. — Мне велено. Я делаю. Аджисай увидела за щелью открытых дверей знакомое лицо и усмехнулась. Вида не подала, когда увидела Эбису в сопровождении Печали, продолжая уход и слегка отодвинувшись, чтобы тот всё детально рассмотрел. Тогда учитель увидел рубцовые раны на спине своего мучителя. Они лоснились кровью, тонкими струйками пачкали кожу, и Аджисай утирала их. Он слышал достаточно и даже не знал, какие выводы сделал, их было слишком много, и все различимы эмоциями, то ли то возмущение, то ли сочувствие, то ли удовлетворение — его отношение к Богу, к Джиго и маркизу смешалось в едином котле. Разобрать все те полутона тяжко, требует сил, у него их нет, и он смиренно позволяет себе пропустить это мимо себя. Заходить он внутрь не хочет, не желает приближаться к этому чудовищу, ещё более устрашился его. Эбису кривит и дергает от одной только мысли о его касании, о его нахождении рядом. Гордость его страшно оскорблена этим, он невозмутимо противостоит этому ужасу, не желает его признавать и тем не менее решиться даже взглянуть в эти мертвые бездушные глаза не может. Эбису помнит тот взгляд — отвратительный, гниющий, не из мира сего; даже воспоминание вызывает тошноту и бросает в дрожь, изводит мышцы, увлажняет глаза. Только бы снова не пришлось с ним спать, только бы не снова… Эбису рыдать хочет от этой мысли. Все они носят эти отвратительные морды, искривленные, безумные, жуткие — и он заперт здесь с ними. Как же хочется вновь заплакать, убежать в комнату, запереться там, но ему приказано мыться. — Может ты что новое скажешь? — хмурится Аджисай. — У тебя на всё один ответ. Джиго не ответил, сестре лишь бы что сказать ему вопреки, внимания то не стоит. Внезапно он сощурился, услышал знакомый феромон, и тот так плотно пропитан ужасом, что не учуять его невозможно. Он повернулся, презрительным прищуром осматривая спрятанную за ставнями дверей омегу в ответ. Эбису глубоко вздохнул, спрятав руки дрожащие за спиной. Аджисай повернулась следом и оскалилась, ничуть не удивившись, но изображая удивление: — Вы пришли ко мне. Подождите, пожалуйста, пока я… — однако её перебивает брат, резко встав и молча направляясь к выходу. — Брат, ты куда? Я же не закончила. Джигокудо прошёл мимо, чуть не сшибая Эбису с прохода, спешно накинув на плечи подрясник. Учитель не понял его реакции, сначала озадаченно разглядывал спешно исчезающую из виду спину, а потом повернулся к Аджисай, будто бы ожидая объяснений. У той их нет. — Ах, — в замешательстве вздохнула она и отвернулась. — Пришли понежиться в ванной, Ваше благородие? Скоро сеанс, — и спросила так, будто ничего не было. Плевать. Сил никаких нет это всё обдумывать. Сейчас идея принять ванную и позволить этой альфе разминать себя — впервые за эти дни показалась хорошей. Он желал хоть как-нибудь расслабиться, ни о чем не думать, ни о чем не переживать и ничего не бояться. Именно здесь, в Купели Аджисай, он чувствовал безопасность, ведь она не смеет его касаться не по делу и как-либо вредить ему. Душные благовония и ароматы цветов теперь не кажутся ему невыносимыми, он привыкает к ним. Вот бы раствориться в этих ароматах, освобождаясь от страдальческих человеческих оков, превратиться в нектар, в пыльцу, в кого угодно, только бы не находиться здесь.***
Эбису, что неудивительно, очень не любил сидеть в тишине, пытаясь никогда ее не допускать. Говорил что угодно и вытягивая суждения из своих собеседников, лишь бы восполнить эту некомфортную тишину комфортным диалогом. Излишние монологи он тоже не любил, ведь чувствовал себя болтушкой, однако характерно баловался монологами часто, эгоцентрично полагая, что у окружающих недостаточно эрудиции так долго и интересно о чем-либо говорить. Сейчас в нем вновь неопределенные чувства — он хотел поговорить, чтобы отвлечься, но ему не хочется разговаривать с Инструментом. Печально, но иных собеседников он здесь не найдет. Маркиза он не переваривает, а прислуга сторонится его, им не позволено хоть как-то взаимодействовать с куклой. Инструменты немногословны, разговаривают неохотно, лишний раз не взаимодействуют с ним и пробалтываются случайно. Единственный Инструмент, какой всегда настроен на диалог и кто открыто делится с ним информацией — Аджисай. Только вот Эбису не доверяет ей, было бы странно считать иначе. Купель слишком уж отличается от своих братьев, и это озадачивает, в чем мотив? Почему она такая? Остаётся только наблюдать, думать, но сил нет никаких. Эбису ещё немного мнется, но наконец придаёт своему голосу характерный строгий тон: — Так значит, — как бы невзначай начинает он, — Джиго берёт грехи маркиза на себя, а ему прощает? — Подслушивать дурно, Ваше благородие, — усмехается Аджисай. — Ах извините! — возмущается Эбису и брызгается молоком. — Меня бьют и насилуют, а злодей я, ведь подслушал ваш разговор, слышимый за милю отсюда. Аджисай засмеялась. Вот почему ей нравится эта кукла — всегда ведет себя так, будто ничего не было. Сохраняет твердость духа. Это достойно уважения. — Всё верно. В самом деле берёт на себя, ему прощает, себя наказывает, — она немного молчит, а после пожимает плечом. — В общем-то, его изначально и брали на роль духовного наставника. — Но служитель церкви в итоге стал насильником. Почему? — Тяжёлый вопрос, Ваше благородие, — нервно скалится Купель. Она либо не знает, либо не рассказывает. — Картина, полная унижения и порока, — Эбису возмущенно скрещивает руки на груди и хмурится. — Мне не нравится это. Почему маркиз заставляет истязать его тело ради своих нескончаемых грехов? Он думает, это сработает? Думает, Бог не увидит этого? Какая чушь. Джигокудо следовало бы сказать ему, что это никак не поможет спасти его поганую душу. Аджисай вздыхает. Джигокудо, как и каждый Инструмент, морали, этики и воли лишен, ему незачем попрекать маркиза за его желания и условия контракта. Он скажет неизменно одни и те же слова, какие она повторит: — Так велено, Ваше благородие. — И вас это устраивает? — хмурится учитель. — Неужели на протяжении всей вашей жизни вы не имеете выбора? Аджисай пожимает плечами и отвечает беспристрастно: — Нет. К чему скорбь, выбора никогда у нас не было. Нас кует Конструктор. Она давала нам искусство, и мы обучались ему, чтобы нас купили. Далее судьбой нашей распоряжаются герцоги и лорды, — некоторое молчание меняет настроение в купели, Аджисай прочитала в этом молчании неуместные чувства и в самом деле поразилась им. — Вы… Никак сочувствуете нам? Надо же, а ведь каждый из нас убил бы Вас по приказу, не понравься Вы маркизу. — Совершать добродетели стоит, не ожидая ничего взамен, в ином случае это корысть, жадность и гордыня, — голос стал тоскливым, Эбису опускает голову. — Моё сердце видит ваши страдания, они молчаливы, усердно сокрыты, но я чувствую вашу боль. Аджисай озадачено кривит брови, эти его проповеди не понимает, ей тяжко такое понять. Нет никаких страданий, тем более боли. Он очеловечивает тех, в ком нет ничего человеческого. Видит то, чего нет, приписывает им некие качества, очевидно, чтобы не сойти с ума от осознания, с какими монстрами он тут заперт. Пускай. Скоро осознает. — Тем не менее Джигокудо очеловечивать Вы не желаете, — ехидничает Аджисай; получает молчание в ответ и усмехается, по больному ударила. — А ведь он Вам такие невероятные ощущения дарит, удовольствием опьяняет, но Вашего христианского благородства лишен. — Он чудовище. Чудовище не заслуживает никаких оправданий, — злится Эбису. — И мне не нравится секс с ним. Он бешеный пёс, животное на привязи. Не способен покорить ни моё сердце, ни моё тело, и жалости не заслуживает, только презрение. Как он категоричен. Аджисай лукаво ухмыльнулась: — Знаете, скольких Джигокудо ломал? Его пальцы. Его язык. Его член. Это Инструменты удовольствия. С ним невозможно не испытать оргазм. Любимейший Инструмент маркиза. Долгие годы оттачивал свои навыки, секс для него — ремесло. Сам он страстью не обладает, но умения его мастерские. Не обладает страстью? Джигокудо? Она шутит, что ли? Да это же зверь, неуправляемая машина похоти, он впадает в помешательство каждый раз, как его насилует, и его алые глаза учителя в кошмарах преследуют. — …я не испытывал ранее оргазма. Ни с одной альфой, а все они были умелыми и опытными. Не может быть дело только в его умениях. Такого не может быть, — а потом догадливо плюётся. — Это всё твоё дьявольское колдунство. — Вы не понимаете, Ваше благородие, — голос альфы приобрёл серьёзный тон, будто бы её оскорбило отсутствие уважения к ремеслу её старшего брата. — Джигокудо особенный, ведь он Инструмент. Все Ваши бездарные альфы вместе взятые не сравнятся с его мастерством. Он доведёт до оргазма любого, и омегу, и альфу, любого возраста и особенности, ведь познал в телесном искусстве все возможные таинства. Конструктор самолично выковала его таким. «Телесные страсти» — редчайшее искусство нашего рода. Они уже не первый раз упоминают какого-то Конструктора. Эбису может догадаться, что этот Конструктор — глава их клана, как в Конохе у влиятельных родовых домов есть патриархи, но это только предположения. Это также может быть их учитель. Однако, прежде чем он решился спросить Аджисай об этой загадочной личности, она по-доброму усмехнулась. — Нингендо здесь, чтобы омеги раньше времени не ломались. Его ремесло — умиротворение. Вы всегда можете обратиться к нему за лаской и добрым словом. Он вас приголубит. Он нежен, если на то есть приказ, — звонко мурчит она и щурится. — Нежный, как голубка. Это он уже знает, сам Нингендо проговорился, однако его интересует необычное сочетание слов, которое он уже не раз слышал. — Что значит «не ломались»? Эбису и так догадался — ничего хорошего эти слова не значат, однако он хочет детальнее узнать свою вероятную судьбу, какую ему предрекают Инструменты. Аджисай вновь пожимает плечами. — Всяко разное бывает, с ума сходят, с собой кончают, но чаще маркиз так называет тех омег, которые прекратили его развлекать, — увидев взгляд недопонимания, она поясняет. — Ах, знаете, сошедшие с ума от мастерства моего брата. Те, кто прекращает плакать и сопротивляться, кто страстно желает с ним телесной связи. — …Ты шутишь? — поражённо бормочет Эбису. — Влюбляются в это чудовище? В этого дьявола? — Нет, влюбляются не в него, а помешанными становятся на удовольствии и радости, которое он дарит. Разум у них ломается. Я же говорю, он исключительный любовник. Нас уделу с младых лет учат, и совершенствуем мы его до самой смерти. Эбису ничего не понимает. Как священник, тем более протоиерей, может обладать подобными умениями? Этот сан получают за долгую и верную службу церкви, когда он успел? Так и ещё в монастыре жил, где такое ремесло невозможно практиковать. Что-то он ничего не понимает. — Сколько ему годов? — хмурится учитель. — Тридцать шесть, — улыбнулась Аджисай. Не так уж и много, значит, службу Джиго вёл с детства. Это всё равно не отвечает на вопрос, когда он успел этому обучиться и как смел мешать это греховное ремесло со служением Богу. Тяжело поверить в такие умения, пускай он на своей шкуре испытал величие его искусства, но вновь слова Инструмента кажутся ему голословными и заносчивыми. Видно, им только повод дай похвастаться. Купель внезапно усмехается: — Хах, «влюбляются», — и всё же не выдерживает и смеётся. — Ха-ха-ха! В него невозможно влюбиться, он же бесчувственный, он Инструмент. Это всё равно что камень полюбить или молоток. Он не даёт и повода на это. Никто из нас. Заладили, что он бесчувственный, да это же злобная жестокая скотина самовлюблённая. Стоит проявить к нему хоть каплю неуважения, так он бесится. — Никто и никогда не влюблялся в вас? Ни один? Аджисай с натянутой улыбкой промолчала. Эбису уже научился видеть, когда она не желает о чём-то говорить. Она и так достаточно рассказала, эту информацию можно использовать в будущем.***
Ирука не видел друга уже две недели и сильно беспокоился. Винил себя из-за прошедшей ссоры, думал, сказал что-то обидное, а Эбису и без его упрёков чувствовал себя дурно. Всё ждал, когда тот остынет, когда навестит, ведь Эбису, не внимая своей заносчивости, всегда извинялся и не держал зла на друга долго, то противоречило его принципам. Только он не приходил, и Ирука ожидал увидеть того в школе, но так и не встретил. Конохамару он тоже не видел, как и его друзей, и в душе его закралось неприятно тревожное чувство. Ирука никак не мог успокоиться, всё думал, куда тот мог подеваться. Какаши видел беспокойства своего партнёра, но успокаивал, говорил, такой умный и находчивый человек не пропадёт и выкарабкается из любой передряги. Только эти слова его не успокоили. Ирука заходил к нему домой, стучал. Бывало с Эбису раньше такое — депрессивные эпизоды, он запирался дома и никуда не выходил, страдая в самобичевании и тоске. Ирука подумал об этом не сразу, потому что страдал друг этим в отрочестве, далее они не повторялись, но вдруг они возобновились опять? На стук никто не реагировал, но возвращался и повторял безрезультатные попытки. Наконец на его стук откликнулись, но не тот, кого он ожидал, а соседка Эбису. Пожилая альфа, он знает ее, потому что Эбису был с ней в теплых отношениях, она часто угощала его закрутками и не обращала внимание на его запах. Несомненно, связи тот умеет находить. Ирука с тенью надежды встретил её. — Добрый день, — живо откликнулся он. — Хотел спросить, Вы не знаете, где Эбису? Я прихожу который день, а его всё нет. Учитель увидел в ней беспокойство, она смущенно нахмурилась, взгляд ее бегал. Это выражение Ирука знает, и оно трогает его сердце, сильное беспокойство вновь давит в тисках. — Ой, честно не знаю, — придыхает соседка. — Я его давненько не видела. Обычно по утрам бегает, а сейчас нет. Может, уехал куда. Уехал? Эбису в отпуска не уходит, и родственников за городом у него нет. Единственная причина такого долгого отсутствия могла быть миссия — но он детский учитель, за пределы города с учениками выбирается редко и никогда на столь долгий срок. Миссии для себя он брал ещё реже. Куда же делся его друг? Всё это ему не свойственно. Эбису никогда бы не уехал, не предупредив об этом, он ответственный и не дает повода о себе переживать. Ком подступает к горлу. Ирука спешит к господину Сарутоби, именно он согласовывал задания и влиял на все административные чины. Эбису — учитель его внука, Хирузен определенно знает, куда пропал его друг. Надо было сразу прийти к нему, но он даже не подумал, будто случилось что-то настолько серьезное… Предположительно. Ворвавшись в кабинет, что несвойственно его воспитанию, он увидел понурое лицо своего государя. Тот смотрел в окно, в его руках трубка, там тлеет уже третья порция табаку, документов на его столе будто стало вдвое больше, чем обычно. — Достопочтенный государь… — задыхаясь, произносит учитель. Подавленный голос Хирузена прозвучал моментально: — Прошу, Ирука, хотя бы ты со мной без формальностей разговаривай. — Да, извините… Я просто… Просто… Не знает, какие слова подобрать. Лицо Сарутоби выражает какое-то гадостное чувство, которое тяжело понять — будто происходит какая-то грязь, с которой он не может управиться. Что-то не так. Хирузен ждал его, и, очевидно, его приход напомнил ему об этом. — Вы… Сарутоби-сама, я не видел Эбису две недели, а он никогда на такой долгий срок не пропадал. Может, я зря переживаю, но мне будет спокойнее, если Вы мне расскажете. Просто скажите мне, что он в порядке. Хирузен тяжко, немного нервно вздохнул, Ируке не понравилась его реакция. — Хокаге… Что-то случилось? Он в порядке? — Он, — тот тянет слова, — на задании. В другой стране. Надолго, думаю. Хирузен всегда паршиво врал. У Эбису ведь никого нет, ни родителей, ни каких-либо родственников. Как и его друг Ирука, он не выходит из дворянства, не имеет клана и рода, соответственно, и фамилии. Сколько Ирука себя помнит, тот всегда был один, рано лишился родителей и никогда не говорил, почему. Ирука сам лишился семьи в юности из-за нападения девятихвостого чудовища, но, по воспоминаниям, Эбису и до этого не появлялся полной семьей на людях. Ирука смущался расспрашивать его об этом. Это печально — когда у тебя нет тех, кто ждет дома и кто первый спохватится о пропаже. Ведь Ируке бы даже не сообщили, не начни он поиски. Это горько. Он чувствует себя виноватым, ведь ждал целую неделю, прежде чем навестить его, винил себя за равнодушие. Как он мог сразу не заподозрить неладное? Ведь Эбису никогда надолго не обижался. Сердце болит. —Сарутоби-сама… — голос стался сиплым и тоскливым, Ирука теперь не уверен, хочет ли он знать правду или верить в ложь Хирузена. — Всё будет хорошо, — отозвался государь добродушно. — Он на задании, в полном порядке, не переживай. Правда не переживай. Он напишет мне при необходимости и я сразу же тебе об этом скажу. Не рассказывать же ему о «Похитителях цветов». Они сами пока ничего не знают, подчинённые Данзо проверяют всех маркизов от южного до северного административного округа, а это дело не быстрое, и заранее расстраивать Ируку предполагаемыми дурными новостями Хирузен не желает. Он не любил сообщать подобные новости, у него сердце разрывается всякий раз от реакции на них. Никогда не хотел расстраивать людей и всегда верил в лучший исход. Пускай господин Шимура уверял в бесплотности этих надежд, но Хирузен обещал внуку найти его учителя, поэтому не может допустить пессимистичные мысли. В конце концов, Хирузен всегда был оптимистом, Данзо только с остервенением желал найти предателя, на гражданских, каких он уже записал в покойники, ему плевать. Ирука не знает, как ответить на это. Хирузен не хочет говорить, значит, произошло что-то плохое. Зря он вообще пришёл к нему, лучше бы придумал какую-нибудь безобидную придумку про отпуск и не пожирал себя догадками, как сейчас. Он внезапно захотел спросить про Конохамару, но, взглянув сейчас в лицо государя, перехотел. Выражение на нём странное, будто этот допрос ему не нравится и он просит уйти. Как будто догадался о следующем вопросе подчинённого. — …сообщите, когда о нём что-нибудь будет известно, — угрюмо отозвался Ирука и вышел из кабинета. Гадство.***
Сегодня Эбису слышал загадочные шевеления за дверью, что предвещает очередные подлости маркиза. Однако ему было всё равно, ведь он занят чтением исторического учебника и выписывал всякие интересные мысли по разным абзацам. В отдых ему нечего было делать, только думать, сгорать от боли и злобы, молиться и читать этот учебник. Скоро он его закончит и ему потребуется новый, но он не решается вновь заставлять Джигокудо что-то ему приносить. Чем дольше тянется время, тем более он его боится, страх рос от каждого произнесенного в сознании слова, от каждого воспоминания и от попытки осознания что он испытал. Это мешало ему полноценно заниматься, но либо он будет пытаться спрятаться от этих мыслей, либо сгниет в их обдумывании. Он выбрал первое. Нингендо зашёл к нему в четверть восьмого. У Эбису не было ни часов, ни календаря, и это сильно путало его понимание времени. Он догадывался, зачем это сделали. Тем не менее он решил вести пометки в пергаментах, стараясь точно знать, сколько времени тут находится. Голос Нингендо, как всегда, ровный, а феромон очаровательно-спокойный: — Гость у маркиза. Вам велено ужинать со всеми. Отказ не примет. Со мной не пойдёте, Джигокудо придёт, — и с лукавой улыбкой отвёл взгляд. — И за ногу потащит. Эбису грозно хмурится и громко хлопает книгой. — Всё-всё, не уговаривай, я понял. Вы поглядите на него, сопляк, а как пыжится! Эбису сопроводили до гостиной, он увидел, как маркиз любезничает с незнакомым мужчиной. Это гость: молодой альфа, высокий и крепкий, лицо его аристократически изящно, точеные скулы, нос, подбородок и маленькие недобрые глаза. Атласный жилет из помпадура и блуза из батиста, сшитая с haze Cephisе утягивали его фигуру; лосины покрывали ажурные чулки — его наряд богат, пестрит разноцветными нитями и кричит о его высоком положении. Альфа красив и аккуратен, а феромон его душистый и плотный, как переполненный дворянами зал на торжественном приёме (для остальных). Несмотря на на любовь Эбису ко всему богатому и роскошному, как и ко всякому высшему обществу, этот альфа ему не понравился. Противный. Они с маркизом поздоровались, поцеловались в щеку и принялись расхаживать по поместью. Маркиз предлагал ему вино, расхваливая местные виноградники, и гость ненавязчиво, как будто бы нехотя, соглашался, хотя было очевидно его сильное желание. Эбису не позволяли уйти до того момента, пока маркиз не подведет гостя к нему на знакомство. Нингендо поклонился и незаметно пнул омегу локтём, намекая поклониться следом. — Знакомься, ягодка, — улыбнулся маркиз. — Герцог Гарриет. Он приехал увидеть тебя. Эбису кривится, кто бы мог подумать. После прошедшего вечера он ожидал чего-то подобного. Взгляд этого альфы непристойный, раздевает его на месте, очевидны его намерения. Чувство омерзения переполняет учителя, только сил на очередную колкость или грубость у него нет, и он молчит, только кивнув в ответ. Перед ужином маркиз и герцог развлекали себя игрой в карты, распивая вино, Эбису вновь отправили в комнату, пока стол не накроют. Он опять читал исторический учебник, и выносил справки в найденный в столе пергамент. Это весьма необычный экземпляр, прежде Эбису такого не видел, на вид он старинный и явно собран не для публичного использования, учитель понимал, что в обычном книжном магазине такое не купишь. Вопрос, откуда у этого поганого насильника такая старинная и ценная книга. Здесь множество информации, какая учителю прежде была неизвестна, до того необычная, что ему даже сложно поверить в неё. Он бы хотел её в свою коллекцию, хотя дома ему уже книги девать некуда. Его пригласили к ужину часа через два, в этот раз в столовой были все, даже Джигокудо. От одного только его вида выворачивает, ненавистный ублюдок. Эбису садится рядом с Нингендо. Однако его всегда сажали и рядом с маркизом, поэтому на протяжении вечера ему предстоит лицезреть ненавистную морду напротив себя. Гость сел поодаль, напротив хозяина дома. Они продолжали разговаривать, Эбису продолжал не слушать. Им поочередно подавали блюда, сначала салат — классический рецепт страны Лилии — из прошутто, рукколы и груши, с голубым сыром, сбрызнутым бальзамическим соусом. Эбису никогда такого не ел, но запах его столь аппетитный, что живот моментально скрутило от желания это съесть. Он давно ничего не ел, кроме пресных каш, которые требовал, чтобы не предаваться чревоугодию в этом обители греха. Только он пробует на вкус — так же великолепно, как и на запах. Остро-соленое сочетание с легкой сладостью. Никогда прежде он такого не ел, чувствуется в том влияние иной культуры. Это очаровательно, более всегда Эбису теплили чувства приобщения к чужим нациям и познание их особенностей для себя. Пока Эбису был занят едой, он ничего не замечал вокруг себя. Не слышал похвалу в свою сторону от герцога, — его манерам, внешности, поведению. Не слышал и то, как маркиз подлавливал эту похвалу. Эта омега ему казался кротким и послушным, он таких любил «по-своему»; будто забыл, как на давешнем представлении тот проявил высшее неуважение ко всем чинам, в том числе и к своему хозяину. Только когда Эбису съел всё до крошки, он наконец поднял взгляд и увидел нечто… обескураживающее. …манеры просто изумительны. Идеальная посадка Инструмента Страстей, умение управляться со всеми приборами и блюдами, неспешные движения. Он ест настолько аккуратно, что даже губы не запачкал. Да этого быть не может. Это шутка какая-то? На фоне его собратьев он выглядит оторвано, те ещё допускали некоторые ошибки, хотя каждодневное обучение значительно изменило их поведение за столом. Этого он не учил, тот ест в своей комнате, и Эбису показалось моментом, будто Джиго сейчас ест даже аккуратнее, чем сам учитель. Глубокое оскорбление. Как же так, учитель с концами запутался, как может быть, что самый чудовищный и неприятный среди всех них обладает такими манерами? Получается, тот мог мог сесть по требованию Эбису, но не захотел, посчитал себя выше и учителя, и его приказов, и его обучения. Ведь Джиго так важно показать свое положение. Ублюдок. Вот почему он так разозлился. Герцог этого также не заметить не мог, ведь держал у себя Инструменты и так аккуратно они у него не кушали. — Какие же они у тебя воспитанные, — восхищается он. — Я так редко видел приемлемое поведение Инструментов за столом. Там ведь сплошь свинство одно. Не воспитывает ведь их Конструктор. Маркиз улыбнулся довольно, виделась в улыбке той хвастливая желчь: — Всё он, — указывает он на омегу ладонью. — Учит их этикету. Они у меня скоро как из высшего общества будут. Такой умничка, всё никак нарадоваться не могу. — Нет, ну какой же ты везучий сукин сын, — гаркает задорно герцог, разгорячённый вином, и бьет по столу. — Вечно тебе самые спелые ягодки достаются, — а потом его и без того недобрые глаза сузились, и он взглянул на хозяина дома решительно. — Продай его. Эбису злостно передергивает, со всем присущим ему презрением он взглянул на гостя, Инструменты заинтересованно повернулись следом. Маркиз ухмыляется. — Ах, ну теперь я вижу, зачем ты навестил меня. С прошлой встречи омегой моей заинтересовался и опять будешь суммы предлагать. Герцог, не прекращая щуриться и прямо смотреть на маркиза, нервно стучит пальцами по столу. Он смотрит на омегу, тот смотрит в ответ, и от сального взгляда этого альфы подурнело. Герцог буквально поедал его глазами, и какие похабные мысли роились в его голове, Эбису даже угадывать не желает. Легкая усмешка, как оскорбление вкинутое предложение: — Ночь продашь? — Мерзавец! Я Вам не проститутка! — грозно вмешался Эбису. — Ишь ты, огрызается, — ехидничает герцог, уложив голову на ладонь; очевидно, это его забавит. — Слишком с тобой маркиз мягок. Я бы тебе не позволил ни так вести себя, ни так разговаривать, маленькая шлюшка. Эбису кривится от отвращения. Как же он омерзителен, ему казалось, хуже маркиза подлеца он не найдёт, а этот альфа напротив — воплощение всех сальных взглядов и домогательств, направленных на него за всю жизнь. — Отброс! — громко возмущается учитель. — Какая похабщина, ни намёка на ум и достоинство! И такой как ты носит дворянский титул? Ты позоришь высший свет и нашего достопочтенного Государя! — Ха, какой плохой мальчик. На моём бы члене ты по-другому разговаривал… — улыбка герцога стала еще шире и противнее. — Только бы твоя пиздёнка влажно хлюпала. Отвратителен! И прежде чем Эбису опустился бы до непростительных оскорблений, подстать грубому крестьянскому люду, маркиз прерывает его, вмешиваясь: — Ты, герцог, гляжу, возбудился, и прошлое представление в твоей памяти сладостно отзывается, — и усмехается. — Однако очень уж ты в себе уверен. Моя омега привередливая, из высшего общества, а ты ей, как погляжу, не понравился и станом своим не впечатлил. Манер у тебя нет, хо-хо. — Стонала она тогда так, будто на сексе помешалась, — всё нетерпеливее рычит гость. — Кончай выёживаться, омеги подо мной как бешеные визжат. Всё ясно, он альфа высшего звена, отчего так самоуверен. Эбису прежде не встречал высшие звенья, кроме Хирузена, но Государь был так хорошо воспитан, что феромон свой не выказывал, не давил им на остальных. Этот же весь пыжится. Очень самонадеянно полагать, будто он стоит на уровне навыков Джигокудо, если все рассказы Купели о нём правда. Маркиз же точно об этом знает, к чему это заигрывание с гордыней юного герцога? — Так, значит, ты хочешь это проверить? — лукавит маркиз с азартной улыбкой. Эбису несогласно встал. — Только попробуйте, маркиз! — яростно вскрикнул он. — Тогда я полюблю Ваш Инструмент, буду его целовать, обнимать, лезть к нему, помечу его. Я вам наскучу, и придётся меня убить. Маркиз не успел им насытиться, Эбису это точно знает, тем более, когда в последние дни его не трогали. Он знает, что тот не пожертвует потенциально длительным удовольствием ради денег, потому что денег у него много, а омега такая одна. Деньги такую радость ему не принесут, ведь это его обожание взялось не из пустого места. Эбису агрессивно продемонстрирует свои условия. Если маркиз согласится, это значит, на него можно влиять. Аджисай неловко улыбнулась, быстро же учитель пользуется полученными знаниями. Она только новые рычаги давления ему дала над маркизом. Какая потеха. — Вижу, ты весь расклад знаешь. — заинтересованно усмехнулся маркиз. — Джигочка такого ни одной омеге не позволял. Он абсолютно бесчувственный и исполняет контракт, а вольности, его нарушающие, не допускает. Не получится у тебя ничего. Не внимая страху вновь оказаться с ним рядом, Эбису готов сейчас на всё, лишь бы не допустить своей продажи. Ни этот поганый герцог, ни маркиз не посмеют обращаться с ним как с проституткой. Ни в жизни Эбису не будет спать с такими отбросами, даже за деньги. Учитель встаёт на стол, не обращая внимания на еду и посуду, она бьётся о пол, и пересекает его, приближаясь к Джиго. Тот сидел сперва ровно, только нервно стучал пальцем, но стоило омеге приблизиться, резко вышел из-за стола. Не успел. Эбису крепко схватил его за воротник, дёрнул к себе плотнее и поцеловал. Аджисай расхохоталась на всю столовую, даже маркиз поразившись такой поразительной решимости не сдержал смех. Джигокудо отбрасывает Эбису от себя, но тот устоял. Глаза его широки, то ли от удивления, то ли от растерянности, впервые в нем виделось такое — Страсть не знал, что делать, не понимал происходящего, однако явственно осознал, что стал разменной монетой. Стал Инструментом Эбису в споре с хозяином. Казалось, он сейчас разорвет эту нахальную омегу, но тупит взгляд, растерянно стоит на месте. Потом грозно хмурится, да только все равно ступает назад, будто в немом испуге. Нехарактерно. Маркиз восхищенно вздыхает. — Куда пошёл Инструмент Страстей Телесных? — громко злится Эбису. — Неужели ты не хочешь силой взять меня маркизу на потеху? Утолить свою звериную похоть? — и злобно рычит сквозь зубы в завершение: — Сейчас я буду не прочь. После громкого искреннего смеха маркиз хлопает в ладоши. Вот это представление! — Браво, моя ягодка! — широкоплещет он с улыбкой. — Браво! Лишь бы по-твоему было! — а потом поворачивается к герцогу, и улыбка его бледнеет. — Так и быть. Я не возьму денег, но условие даю, буду на всё это смотреть, — гость отмахнулся, ему всё равно, удовлетворённый этим, маркиз поворачивается к учителю и влюблённо ахает. — Ягодка моя права, он моя куколка, а не проститутка. Извини, я, наверное, стра-ашно тебя оскорбил. Слышится скрип зубов. Ярость и презрение Эбису для маркиза теперь как нужда, так желал снова он это видеть. — Купель, отведи омегу в свои покои, — наказывает он. — Подготовим её для нашего гостя. Герцог выглядел довольным, но маркиз ещё довольнее. Что-то тот задумал. Аджисай пытается взять Эбису за руку, но тот яростно её одёргивает и сам идёт в ванную. Омегу омыли водой и разгорячили молочным паром для успокоения, ничего более Аджисай не делала, хотя её массажи неизменно объявляли о предстоящих половых сношениях. Почему же в этот раз она это не делала, а только успокаивающе оглаживала плечи и руки? — Свой дьявольский массаж делать не будешь? — как бы незаинтересованно спросил он. Пока Аджисай думала над ответом, в купель вошёл Нингендо со стопкой свежего белья. Разумеется, он всё подслушал, корчит беспристрастного, а вечно чем-то интересуется и всё знает. — Не обижайтесь, но маркиз знал, что так будет, поэтому, — сигма пожала плечами, — как что делать, мне ведомо. Нам сейчас ваша чувствительность не нужна, — в довершение прыскает. — О чём речь? — наиграно поинтересовался Печаль. — Куколка разочарован, что я массаж не делаю. — Наш маркиз его не любит, ему не нужен ваш оргазм сейчас, — поясняет Нингендо на интерес омеги. — Тот два Инструмента у него выкупил через Конструктора. Добротных притом. Эбису понял задумку маркиза, и теперь его согласие на предложение герцога не кажется необдуманным. Хочет того унизить, Эбису для него стал разменной монетой, Инструментом воплощения своей маленькой, но в самом деле оскорбительной мести. Высшее звено не простит омеге отсутствие удовольствия от своих умений. Маркиз, как всегда, подл и хитер. Какая разница… Эбису как будто смирился со своей судьбой, воспоминания прошедших ночей, вчерашнего кошмара не отпускают. Все его страдания того не стоят, не сравнимы. Всего лишь очередной сальный, противный альфа, и в очередной раз омега ничего не почувствует. Это лучше, чем спать с Джигокудо? Сложный вопрос он задаёт сам себе. Джигокудо — альфа непонятного звена, жуткая, жестокая; одним феромоном заставил Эбису искренне возжелать смерти. Так жестоко насилует его… И ему это нравится — вот что хуже всего. Герцог всего лишь очередной ублюдок, таких он знает очень хорошо, всю жизнь их наблюдал. Пускай. Вероятно, омеге такое покажется отдыхом. Только бы отвлечься от мыслей о вчерашнем. Маркиз приказал использовать защиту и без неё не соглашался, герцог со скрипом её надел, пока Эбису укладывали на кровать. Печаль смотрел на него с беспокойством, либо так казалось, и когда всем, кроме Джиго, велели покинуть комнату, нехотя от него уходил. Эбису подозревает, это связано со «сломом», а Нингендо как Инструмент Ухода не желает этого допускать. Когда всё началось, сознание будто отключилось, Эбису теперь пассажир трамвая своей жизни и медленно едет в один конец, рассматривая виды за окном. Вот бы Нингендо сейчас выпустил свой феромон, быть может, у него бы получилось поспать. Быть может, зря он отказался от его предложения стереть свои воспоминания, быть может, это ему было нужно, ведь более жить как прежде не получится. Первый поцелуй в грудь. Начинается представление в угоду маркизу. Это не ужасно, это никак. Он ничего не чувствует, кроме омерзения. Мерзкие слюнявые поцелуи на коже, касание сухих ладоней и противный запах альфы. Это никак его не унижает, ведь ему от этого неприятно. Всё то же самое, пока он не попал сюда, — это и была его жизнь, терпеть любую физическую близость с альфами. Он не чувствовал ни возбуждения, ни страсти, ни каких-либо ещё приятных чувств, лишь сухой и механический процесс. После Джигокудо и того унижения, которое он испытывал от каждой связи с ним, это унижением не казалось. Лишь горьким напоминанием, как бесчувственна была его жизнь до встречи со своим поганым насильником. Сколько этих проститутов было? Он прекратил считать на тридцатом. Любимчиков он не заводил, все они для него одинаково слащавые на лицо, с одинаково противным феромоном. Одинаковые действия, одинаковая бесчувственность, одинаковое презрение, отвращение и отсутствие оргазма. Лежать и терпеть всё это уныло, и он осматривается, выискивает в комнате что-нибудь интересное и сталкивается со взглядами иных своих мучителей. Маркиз наблюдал внимательно, с очень противной довольной рожей, ведь всё знал и ждал, пока герцог догадается сам. Эбису стало некомфортно, и он поглядел на Джиго, но стоило им столкнуться взглядами, тот сжал запястье за спиной и отвернулся. Отвернулся? Ах да, маркиз же смотреть не наказывал. Хотя нет. Не так. Как будто бы…?Я не хочу на это смотреть.
Вот уже второй раз — этот взгляд, странный, еле читаемый взгляд. Эмоции, которые ему не идут, которые он странно выражает. Ему противно? Не нравится происходящее? С чего бы это? Не нравится, что трогают его игрушки? Не нравится, что посягают на его добычу? Только бы с чего Эбису принадлежит ему, какого дьявола Джиго так решил? Раздражает. Злит. Хочет плюнуть ему в лицо за такие реакции. Герцог пытался хоть как-то пробудить чувства Эбису, прежде омеги от интенсивного массажа клитора хотя бы вздыхали, а этот только корчит лицо. Казалось, он вообще ничего не чувствует, не истекает смазкой, хотя феромон герцог носил приличный, не вздыхает, даже не покраснел. Ни от какой стимуляции — ни сосков, ни шеи, ни клитора, ни преддверия влагалища — он никак не стонал. Такое альфа первый раз в жизни видит, он вообще первый раз пользуется смазкой. Когда он вошёл в омегу, та только зажмурилась то ли от отвращения, то ли от боли, и не ничего более. Это очень по его самолюбию ударило. Вместо того, чтобы сосредоточиться на процессе, он начал думать, в чём плох и где недостаточно хорош. Так всегда думали все проститутки, которых Эбису заказывал. Растущая неуверенность в себе, оскорбление достоинства альфы. Всё, что Эбису наблюдал из раза в раз. — Да что же с тобой такое? — поражённый, нервно вопрошает герцог. — Ничего не чувствуешь, никак не реагируешь. Ты что, помеченный этим Инструментом? Эбису назло радоваться не может этому выражению лица — ох, казалось, год прошел с последнего раза, когда он его видел, а нет, позапрошлая течка. Какой скандал тогда ему альфа учинил, а учитель смешками и подтруниваниями выгнал его из дома. Смесь негодования и обиды, оскорблённая рожа потерявшей всякую уверенность альфы. Они всегда винили Эбису, как бывало делали неудачники, не способные удовлетворить омегу, — обвиняли, не признавая свои проблемы. Только Эбису о фригидности своей тогда молчал назло, и сейчас промолчит. — Нет. Видимо, вы не так хороши, как о себе думаете, — едко и злобно плюется Эбису, и так это было явно, что герцог физически это ощутил на своем лице. Маркиз расхохотался на всю комнату и похлопал Джигокудо по бедру, но тот продолжал стоять отвернувшись. — Ты низшее звено… — разъярённо рычит герцог и поворачивается к маркизу. — Подлец, ты знал об этом! — Как я мог отказать такой настойчивой просьбе? Так ты хотел вновь отобрать мои вещи. И как? Понравилась моя хорошенькая омега? Забирай! — и опять рассмеялся. — Я даже к достоинству своему не притронулся, так это было жалко! Ошибочное мнение, но маркиз его не поправляет, ему на руку, а то ведь герцог всем об этом разболтает, и унижение его не будет столь вопиющим. Эбису видит, как некогда красивое лицо искажает животная злоба, он в гневе и на омегу, и на маркиза, но, присуще каждому негодяю, отыгрываться решил на слабых. — Ну ты у меня сейчас закричишь… Герцог грубо толкнулся, боль поразила вход влагалища, и Эбису вскричал. Затем он замахнулся ударить заносчивую омегу следом, но неоткуда взявшаяся цепь сковала его руку и не позволила это сделать. Слышится ледяной и острый голос: — Неприемлемое. Поведение. Герцог. Его отбросило от Эбису, тот сжался, терпя боль, и маркиз, очевидно, разозлился на это. Они вышли с гостем поговорить в коридор, кричали друг на друга, но Эбису не вслушивался. Плевать. Сейчас даже эта боль не имеет значения — всё это он уже проходил. Однако кое-что… — Не трогай меня! Не приближайся! Кое-что с глазами цвета сгнившего кварца и волосами, пылающими как медное солнце Ада, — тот, кого он боялся больше смерти, — оно стояло рядом. Эбису в истерике отполз от Инструмента Страстей, когда тот захотел отвести его в купель. Омега травмирована, и он обязан отдать её на лечение своей сестре, но теперь это стало трудно из-за его давешнего поступка, ведь Эбису не подпускал его к себе. Маркиз вошел моментально, как услышал этот трусливый визг. — Не пугайся ты так, он всего-то тебя в купель отнесет. У тебя же ноги трясутся, ягодка. Ещё навернёшься где-нибудь, и опять придётся тебя не трогать, — но, увидев очередные сопротивления, грозно рявкнул: — Это приказ. Хватит кочевряжиться. Джиго аккуратно поднял его на руки, Эбису задрожал. Не хочет находиться с ним в близости, не может забыть тот ужасный феромон, не хочет снова его вдыхать. Это унизительно, но этот страх велик, и тело от дрожи избавить не может. Чувствует напряжение рук мучителя, напряжение челюсти и необъяснимый прищур, странное неровное дыхание. Злится? Не понимает, его всегда так тяжело прочитать. Чудовище, монстр, его существование — это насмешка природы. Ехидный голос маркиза слышится напоследок: — Ты погляди, а. Негодяй же этот герцог, по заслугам получил. Не волнуйся, я его никому не отдам. Твоя игрушка будет. Джигокудо не отвечает и выходит из комнаты. В этот раз он пахнет приятно, не в сравнение с герцогом, но Эбису этого признавать не хочет. Ему противно от того, какой приятной вибрацией по его влагалищу прошелся один только вздох этого феромона. Противно тепло его рук, их нежность, его горячая шея…Нельзя. Не думай об этом. Но почему думает? Его сломали? Он влюблен? Ни за что! Чтобы с ним не происходило, но такое он не простит ни маркизу, ни себе, он повесится, если так оно и будет. Аджисай сказала, они все ломаются, те страдальцы, о, сколько же их было — всех замучил этот зверь. Только он не такой, как бы не спесиво это виделось, но он же всегда так хвалился своей смекалкой и умом, своей решимостью и стойкостью перед любыми трудностями. Он столько пережил, он не позволит им его сломать! От этих мыслей он усерднее задергался и, как увидел открытые двери купели, вырывается с особым усердием. Инструмент Страстей не стал его удерживать. Только он поставил омегу на пол, Эбису мгновенно спешит к Аджисай и, о стыд, прячется за ее спиной. Джиго посмотрел на это холодно и ушел, оставив учителя наедине с этим трусливым поступком. Купель ухмыляется и велит пленнику ложиться на кушетку. По правилам она растирает его и осматривает и удивленно моргает, когда увидала легкие проблески крови на входе. — Я вижу у вас маленькие повреждения. Микротравмы, — хмурится она. Эбису отмахивается: — Они всегда бывают, когда у меня нет секреции. И этот подлец очень грубо со мной обошёлся. Аджисай угрюмо цокает на эти слова: — Сейчас помажу, и всё заживёт, — и обращается к своему стеллажу со всевозможными склянками; когда он находит нужный, то аккуратно мажет на потёртости и ранки; омега вздрагивает. — Не бойтесь Вы так. Это хорошее масло, там много увлажняющих и заживляющих компонентов: алоэ, центеллы, гиалурона, много их. Я их сама делаю. Думаю, не стоит напоминать, как действенны мои творения. О таких мазях Эбису слышал и сейчас же ощутил их работоспособность. Весь дискомфорт моментально ушёл, будто ничего и не было. Он поражён, даже не знает, что сказать. С одной стороны, это потрясающе, с другой — она такой же поганый Иструмент, как и все остальные, и приятные слова ей говорить мешает вредность. — У тебя такой чудесный дар, а ты размениваешь его на службу поганому маркизу. Всё тут прозябаешь почём зря, бисер мечешь перед свиньёй, — всё же решается похвалить он, — а могла создавать духи, масла, крема для людей, сколько пожелаешь и какие пожелаешь. Ни от чего и ни от кого бы не зависела. Аджисай остановилась, и взгляд её помрачнел, стал призрачным. Кажется, она о чём-то вспомнила, о чём-то далёком и печальном, а быть может, радостном, но тем оно и горестно, ведь времена эти уже не вернуть. В отличие от её привычной ехидной улыбки эта печаль казалась честной, пускай и на мгновение, но Эбису увидел у Инструмента Купели настоящую эмоцию. — Я Инструмент, — холодно воспротивилась она. — Мой удел — служить маркизу. Эбису уже кажется, они используют это оправдание, чтобы скрыть свои истинные желания. Подавляют самих себя. «Ну и к чёрту их», — хотел бы сказать он, а почему-то не мог. — Хочу спросить, как ты относишься к Шураду? Дерзкий вопрос в лоб Аджисай обескуражил. Она на мгновение остановилась от массажа и взглянула на пленника, тот об их драке не сказал, даже не выдал своё знание, поэтому её так смутило некоторое тайное знание. Эта омега такая проворливая, всё-то она замечает и видит. — Никак, — холодно отвечает она. — Чтобы к кому-то как-то относиться, нужны чувства, а у меня их нет, — на уже полуоткрытый рот Эбису она вздыхает. — Предупреждаю Ваш вопрос. Мы никак друг к другу не относимся. Мы есть, и всё. Спросили бы меня о чем веселом или пикантном, ах, такие вопросы я люблю. Врёт. У неё явная неприязнь к нему. Она же отличается от них всех — у нее не могут не быть недопонимания со своими собратьями. И как назло, стоило ему вспомнить, он слышит феромон того, кого видеть не хотел. — Омега. В порядке? — голос стал еще более ледяным. — Маркиз. Интересуется. Аджисай хлопает омегу задорно по бедру, это означает, что сеанс закончен, Эбису никогда к этому не привыкнет. Она наказала ему ждать около купели, ведь ему не велено расхаживать по поместью в одиночестве, и как бы ему ни было противно сопровождение, он обязан терпеть. Прежде чем Джиго последовал за ним, Аджисай дерзко выказала ему в спину: — В порядке, он крепкий, — и едко подмечает следом. — А он сильно тебя боится. Получил, что хотел? Только довольным ты не выглядишь, — брат наконец поворачивается к ней и хмурится, она продолжает скалиться. — А чего ты ещё ожидал, когда явил ему феромон Конструктора? В такой-то концентрации. Джиго отводит взгляд в сторону. — Перестарался. Не надо. Было. — Болван, — гаркает Купель. — Надо же было так облажаться. Ведёшь себя отвратительно. — За языком. Следи. — А какого чёрта ты так жесток? — ещё более хмуро отзывается она. — Ты никогда так сильно на омег не злился, а этого чуть не сломал. Приходит ко мне после тебя весь в царапинах, искусанный до крови. Ты так с омегами не поступаешь. Чем он это заслужил? — Не твоё. Дело. Как же он раздражает. Молчаливый и тупой, как камень, сначала делает, а потом думает, не понимает, будто что на кон поставлено. Столько потрясений ранее ни одна омега не испытывала за столь короткий срок, им повезло, что новая кукла настолько сильна духом, а этот ведет себя так, будто ни в чем не виноват, хотя это именно из-за него и его глупого желания постоянно выпускать феромон Конструктора, чуть ему что не нравится, прошлая кукла через полмесяца покончила с собой. Аджисай до сих пор помнит, какая гадкая обстановка тогда стояла в поместье, даже маркизу было не по себе, но, будучи также подавленным этим феромоном, не мог ничего сказать вопреки. Здесь же случай иной, ведь от концентрации зависит интенсивность — чем более альфа выпускает белков в кровь, тем насыщеннее тот становится и воздействие его на нервную систему сильнее. Такой он никогда не выпускал, и ей сложно представить, что тогда испытала эта омега, хоть и сама не из робкого десятка — Инструменты ничего не боятся, ни боли, ни смерти. Они боятся Конструктора. — Продолжишь, и он быстро сломается, — хмуро вмешивается Аджисай. — Эта омега не заслуживает от тебя такого отношения. Он особенный, и маркиз обожает его. И тебе такой быстрый слом не простит. Джигокудо хмурится, но взгляд его неизменно ледяной. — Сам решу. Что он. Заслуживает. Путь до комнаты оказался настолько же тяжелым и изнуряющим, как и до этого, — Эбису ерзал, но не из-за вредности, как давеча, он попросту не мог выносить истомы в теле от страха нахождения рядом. Ему еле-еле удавалось прятать дрожь, он боялся его злить, но не мог иначе. — Отпусти меня, чудовище, — стоило им зайти в комнату, Эбису вырвался из хватки и убежал к своей кровати. — Не желаю даже на сантиметр с тобой рядом находиться. Пошёл вон и никогда меня больше не трогай! Как побитая собака, ему не остаётся ничего, кроме лая и скулежа, лишь бы жестокий хозяин прекратил его бить, ушёл и никогда бы не возвращался. Эбису ждал Нингендно, сам уже не замечая за собой ненормальную в данной ситуации к нему привязанность. Он видел в этом итог сравнения, так работает мозг человека — кнут и пряник. У многих людей в таких ситуациях нет выбора, они тянутся к добру, когда зло стоит напротив и, в отличие от остальных, дарит одно только страдание. Эбису попал в эту ловушку, но оправдается невменяемым состоянием, ведь иного выбора у него нет. Он сгниет здесь, если будет думать только о плохом, и обязан искать хорошее хоть в чем-то, пускай то абсолютно безумно. Только вот объект его страхов не спешил покидать комнату, пока Эбису внимательно за ним наблюдал, тот оглядел книгу и записи рядом с ней. Интересуется, насколько прилежно Эбису учится? Или хочет забрать? Невыносимо. Ну почему он не уходит? — …Про кого. Ты написал? На листке вынесены справки о древнем народе гокудов. Эбису пока не дошёл до них в учебнике, но знал, что они выходцы из восточных материков. Такое в обычных учебниках не прочитаешь, поэтому он ждал услаждения своих знаний в следующем параграфе, заранее выписав эту информацию на пергаменте. — Про гокудов, ублюдок, — плюется Эбису. — Тебе будто что-то о них ведомо. Иди камасутру читай с картинками, сластолюбивый подлец и насильник, твое поганое ремесло нуждается в доработке. А то что-то от тебя с ума не схожу, как ты, видимо, привык, великий ты наш Инструмент удовольствия. Джиго проигнорировал абсолютно всё, кроме первой фразы. — Ты неправильно. Написал. Они там не жили. — И где же они жили, сказочник? — В Суне. Они из алименов. Ты ошибся, — на удивленный взгляд Джиго перевернул страницы и указал пальцем. — Десятый параграф. Глаз Эбису задёргался, так его и съедала изнутри желчь. Да что этот поганый падший священник может знать? Только вот… Всё сходится. Он прав. Эбису долго думал, по какой причине темнокожие народы заселили страну Хакуба, если тамошний климат не подходит под физиологию этого народа. Джигокудо в самом деле прав, и это бесит. Эбису взрывается гневом: — Я? Ошибся? Ошиблись твои родители, когда не пришибли тебя камнем во младенчестве. Пошёл отсюда, — и бросает в него тапочком, — умник тут нашёлся! Эбису будто заметил улыбку на лице Инструмента, когда тот пропал за дверью, и только сильнее рассвирепел: — Что смешного ты тут нашел? Я с тобой разговариваю, не смей запирать дверь перед моим носом! Немедленно вернись сюда! Нингендо подоспел как раз к этой невразумительной ссоре и, увидев брата, поразился: — Ты улыбался, брат? — удивлённо пробормотал Нингендо. — Нет.***
Перевозбуждение Эбису также никогда не испытывал. Он не понимал, как может тело желать секса так сильно, так навязчиво и нестерпимо заполнять мысли пошлостями, а влагалище и вульву мучить огненной пульсацией. Он также не понимал, как можно видеть в альфах что-то сексуальное, как можно их желать и внутри, и снаружи, и везде, где пожелает его озабоченное тело. Только ему жарко, дыхание учащённое сменяется долгим и тяжёлым, сглатывается слюна в пересохшее горло. Вибрация в теле, как стёкла бьются от ветра, дай только причину, и Эбису оправдает этот поступок. Ведь эта спутанность сознания мешала всякой рациональности — он попросту не мог думать о чём-то ином, только о сексе, и поражался этому. Эбису никогда в жизни не ощущал подобного. Ни в течку, ни в подростковое буйство, его половая система молчала столько лет и вдруг? Его поселили с альфами, от чьих феромонов его не тошнит, и началось это безумие. Как же так? Из-за чего? Из-за Джигокудо? И ведь тем оно мучительно, что первый раз с ним произошло, и он даже не знал, как с этим справиться. Маструбация не помогала, он никогда не мог кончить от неё, а иных способов разгрузить это напряжение у него нет. Ведь Эбису ни за что не пойдет к этим поганым альфам, он лучше бросится в пропасть, чем позволит им совратить себя. Только к сожалению, именно такое состояние мучило его последние дни и не отпускало. С тех пор как маркиз дал ему отдых и Инструмент Страсти прекратил его пытать, это ощущение, как бы то ни было оскорбительно, в рождении своем обрекло Эбису на муки, где он отчаянно пытался отрицать все унизительные мысли об этом. Например: Нингендо очень красив, а Аджисай, без того обладая животной харизмой, имела потрясающее тело. Даже чертов Шураду, чьё лицо по волшебству исцелилось без шрамов, со своим оголённым торсом и большими мускулами привлекал его внимание. Только более интересовал тот единственный, с кем он чувствовал себя настоящей омегой. Эбису везде чуял дьявольский феромон священника, и этот запах щекотал ему внутренности, пропитался изнутри; его феромон слишком отвлекает, и он куда насыщеннее, чем привычно. Поганые прелые яблоки и шум летнего ветра, тёплый и плотный запах вновь пробуждает духовные таинства, напоминает о чём-то отдалённом и личном, дурманит голову церковным курением фимиама. Кадил. Сладкий запах икон. Образ благодати, небесного царства. И загадочный отсвет этот, обогащённый мускатом янтарь, взывает к мягкому трепету внутри. Как всегда. Жар. Всепрощение. Отцовская любовь, которой Эбису был лишен. Приятно и ненавистно дышать им, но он терпит. Маркиз с него глаз не сводил, Эбису даже не заметил, как весь ерзал и постоянно перекладывал нога на ногу за обедом. Как нервно крутил приборы в руках и прерывисто дышал. Будто маркизу это нравилось даже больше, чем иные над ним издёвки. Сколько дней уже прошло, а тот не спешил начинать свою пытку. Это что… разочарование? Нет! Не позволит! Не позволит за невыносимую чувственность эту заслуженную казнь нести… Разве недостаточно он страдал? В один из таких мучительных дней Эбису поспешил к Аджисай. Как бы то ни было безумно, предрекая вероятные домогательства, он подумал, нахождение в холодной воде поможет ему избавиться от этого. Купель не покидала свои покои без необходимости, и это в ней Эбису нравится, когда бы он ни пришёл, она всегда здесь, и в этот раз красивая плутовка повернулась к нему, сверкая лиловыми глазами. Эбису не может в этот момент оторвать от нее взгляда: её бледная шелковая кожа укрыта розовым шифоном, и резали его на два луча до живота её персиковые пухлые соски, исколотые золотом. Зубы, как жемчуг, обрамлены пухлыми губами, лицо вострое, по-кукольному аккуратно, будто её лепили из фарфора. Она стояла средь пышных кустов и ароматных цветов, за молочным паром, что укрывал пеной её груди и бёдра. Стояла и влекла лишь взглядом, как Семирамида, как Венера совратившая Адониса. Эбису ведь прежде не рассматривал Аджисай как альфу. Такая… — У тебя есть холодная вода? — однако Эбису себя прерывает. Аджисай сверкнула глазами, как альфа всё видела, но сделала вид, что ничего не заметила: — Есть, — и оскалилась. Холодная вода немного помогла, но Аджисай продолжала растирать его тело, чем уничтожала эффект этого мнимого успокоения. Он продолжал слегка извиваться и дёргаться, не могши противостоять знойному жужжанию внутри. Пытался это спрятать от взгляда альфы, но от ее острого нюха, который различит все малейшие переливы в любом аромате, это не скроешь. Аджисай, как можно было заметить ранее, не воротила нос от феромона Эбису. Он казался ей необычным и потому приятным. Всё же сильной горечи она в нём не слышала, быть может, слегка подгоревший ванильный сахар; карамельный. Тем не менее роза ей сокрыта, но она всегда знала об этом призрачном тоне и что без него композиция не звучала бы так необычно. Названия этому компоненту она не знала, только вот сейчас, в этот момент, ей будто показалось, что она наконец услышала его. Только это мускус. Сильный, тягучий, резкий, и он вопит о желании сношения. Эта куколка сидит сейчас в её купели и нарывается, будто не понимает, в каком хищном логове оказалась. Аджисай невероятно желала его заполучить, но ей не велено. Только вот… если омега захочет сама и никому не скажет… Сигма лукаво улыбнулась. — А что же такое? Упросили холодной воды, от любого касания охаете. М? Ответьте же мне, Ваше неприступное благородие, — она отвечает на очевидный вопрос глубоким сладким вздохом. — Ах да-а, я вижу. Джигокудо давно в Вас не входил, а Вас ласкают, истязают, но до оргазма не доводят, и Вы на грани каждый раз, как приходите ко мне, а я только хуже делаю, ха-ха. По какой-то причине сделать это сами Вы не можете, — и голос зарычал в истоме. — Чуде-е-есный вид. Страдания порой предстают в таком сладостном обличии. — Н-нет. Вы не совратите меня, — почувствовав наглое касание на клиторе, он бьет её по рукам и шипит. — Ах! Не трогай там! — Какое будоражащее плоть представление. Вас и правда, только и насиловать, — едко смеется Купель на сопротивления. — А-ах, мать моя прародительница, такого искушения мне ещё не представляли. И кажется будто смерть не страшна за то, что я так желаю Влага на её коже сыпется как бриллианты, она так и сверкает. Аджисай окунается следом и садится на его колени, трясь членом о его живот. Эбису бы оттолкнул её, но сил не было сопротивляться, только жалко гавкать вопреки: — Н-не добьешься, плутовка! Она будто довела его до предоргазма одними только касаниями, так она умела. Всё тело пульсирует и вибрирует, невыносимо столько дней ходить возбуждённым и не находить отдушину. Не хочет желать, но желает. Аджисай притягивает его лицо к себе ближе и, одаривая пленника жарким взглядом, дышит прямо в губы, сладостно шепча. — Сколько же продержится Ваше всепрощающее непорочное сердце в этой темнице? — огладила она его щёку носом. — Вы пробуждаете во мне порочные чувства. Желаю мять Ваши бутоны, ласкать и лизать Вас, как пожелаю. Не провоцируйте меня на эти непозволительные страсти. Порыв взял вверх. Эбису поцеловал ее. Не понимал, как так вышло, она такая красивая и нежная, трогает его, ласкает его, и он, вновь ничего не получив, так бессовестно срывается. Это только момент слабости, не более, но стыдно признаться, насколько он приятен. Её язык теплый, губы мягкие, и сама она пахнет восхитительно — женской кожей, разгоряченной, мокрой, которая стягивается и дрожит в оргазме. Она пахнет таким необыкновенным телесным наслаждением, и в состоянии этой измученной омеги противиться этому тяжко. Говорит такие сладостные слова, какие никто никогда ему не говорил, и он тает в нежности. Но не успела сигма осознать происходящее, сама не поверив в этот поцелуй, такая же разгоряченная и похотливая, как пленник напротив, — так Эбису прошибло током. Он сбежал сразу же, как понял, что натворил. Аджисай только смотрела в след и задыхаясь облизала свои губы. Ах…почти…***
Мучительные дни порока — его совращало всё, на что бы он ни бросил взгляд. Как сластолюбивая блудница блуждает в этом урагане чувств, Минос обвил змеиный толстый хвост вокруг его шеи и вынес приговор, и теперь он несет эту ношу. Единственное, что гложило его душу так же тяжко, это страх перед священником. Это трудно контролировать, ему до сих пор снятся кошмары о тех образах, какие он явил, и от его нахождения рядом вся кожа стягивается и вибрирует. Тот опыт был травмирующим. Будучи верующим, смерти Эбису не боялся, всегда готов пожертвовать собой ради благой цели, однако то было страшнее смерти. Это необъяснимо, слов для описания этого попросту не существует, и создать их невозможно. Быть может…РͅАЗ.ͩРА͝З̚.Г̊И͠НЕН͌
РАЗ͝ЛОЖЕ͞Н̀ИЁ͢.РӒ̌СͅП͠АД͍
— Хватит! — Эбису вцепился пальцами в волосы и зажмурился от боли; дыхание сбилось, сталось лихорадочным. — Н-не хочу вспоминать. Н-не надо… Но он обязан избавиться от этого ужаса. Его это оскорбляет, это рушит его планы и нужную модель поведения. Вся его суть изводится, истекает желчью, душит Эбису — не хочет бояться этого подлеца, ведь именно этого тот и добивается. Его главная цель — возыметь власть; получить контроль над маркизом, настроить Инструментов против него, узнать как можно больше, выяснить имена всех тех ублюдков, какие присутствовали в поместье той ночью. Чтобы это получилось — он обязан быть сильным, наглым, и внутренний стержень его должен быть твёрже, чем у всех обитателей поместья. Ничего не получится, если он не искоренит страх перед Джигокудо. Всё выдержит его вера, Господь и милость его с ним. Эбису становится на колени, жмурится и сцепляет пальцы в замок: — Господи Иисусе Христе. Даруй мне смирение в страхе, даруй терпение чувства сего мрачного, просвети упованием на подаяние мужества, — его голос дрожит, и он крепче сжимает пальцы вместе. — Тщеславие прогони кротким перенесением страха и прощением пугающим. В изгнании благословлю Тебя за милость Твою. Только помоги нести крест страха и не свалить под его ношей, да простишь мне хотя за малый подвиг в жизни моей. Ничего страшного. Всё переживёт его сильная душа. Эбису знает — он способен, он сильный. На следующий день, преисполненный решимостью, он выбирается из комнаты привычным методом и ищет Джигокудо. Он желал подстеречь его в темном углу, вдали от глаз, и высказать ему всё, что гложет его душу. Обвинить и закричать псалмы, в рвении экзорцизма выбить из этой души проклятый клин. И, увидев его наконец, рванул в бесстрашии, отчаянно цепляясь за это чувство. Этот подлец думает, что Эбису ходит под его властью. Больше нет. Эбису противостоит и вырвется из неё. Как увидел его, резко толкнул к стене и приставил ему нож к горлу. Джиго сощурился, Эбису сощурился в ответ. Он предполагал, что это не сработает, но сделал, чтобы повысить свою уверенность. — Думаешь я боюсь тебя? — цедит он сквозь зубы. — Нет. Господь со мной и он дарует мне силы. Ты больше не сможешь управлять мною. Ведь ты теперь не с Ним. Джигокудо молчит. Минуло мгновение их взгляда, и он сам режет кожу о сталь, не выказав ни единой эмоции, таково предупреждение — Инструменты не боятся ни боли, ни смерти. Но Эбису хотел напугать его по-настоящему, только всё не понимал как, усердно думая над этим. Быть может… есть одна идея. Эбису грозно ругается и нагло, почти по-хозяйски хватает его за член, нащупав сквозь хакама. Священник уставился на него удивлённым взглядом, пытаясь отступить, но не может — приятно видеть его таким растерянным. Вот так. Эбису хозяин ситуации, хозяин этих жалких посредников и хозяин похоти маркиза, он явственно даст понять это своему ничтожному насильнику, и это знание пьянит — как ещё он мог наказывать их за грехи? Вынуждать терпеть его через скрип зубов, чтобы каждый из них скукожился от раздражения и бессилия перед ним. Эбису придумает множество ситуаций, от каких маркиз потеряет голову, возжелает видеть его снова и снова, свяжет своё удовольствие с ним, и когда это случится, когда он проявит слабость, тогда Эбису убьёт его. Заказчик умрёт, и у этих людей более не будет хозяина, а значит, и удерживать его они не станут, ведь контракт аннулируется. Эбису не позволит этой никчёмной альфе сломать себя, он сам сломает его, удивит дерзостью, ошеломит своей гордостью и стойкостью, чтобы он навсегда запомнил его невероятную внутреннюю силу и пал перед ним. — Зачем? — вновь сощурился Джиго. — Чьё это? — Моё. — Ошибаешься, поганый падший священник. Это моё, — и сжал член сильнее, так что альфа осанится. Взгляд его вновь стал слегка удивлённым и потерянным. — Тебе это нравится, альфа? — нахмурился учитель и вновь резко дёрнул руку. — Как бы его не оторвать. Я могу попытаться это сделать. Быть может, ты прекратишь меня насиловать по приказу поганого маркиза. И правда ему не сопротивляется. Быть может, из-за страха наказания маркиза, он ведь не имел права спать с ним без указа. Неужели Эбису нашел рычаг давления? Буквально. — Давеча ты не вошёл в меня, хотя очень хотел. Сластолюбивый пёс на привязи мучителя. Ты и завтра в меня не войдёшь, и послезавтра, пока у твоего тупого маркиза не случится жалкая, смехотворная эрекция. Ты терпишь мой мерзкий феромон из-за своей неуёмной похоти, верно, именно это сгубило тебя. Променял сан на никчёмные телесные удовольствия. — Твой феромон? — повторил он. — А то ты не знаешь. Я не встречал более греховную альфу, чем ты. Эта по истине могущественная похоть действительно ошеломляет меня. Терпеть подобный запах лишь бы удовлетворять свои потребности. Лишь бы сломать меня. Ты мне отвратителен. Доминация — Эбису здесь главный. Да, Джиго насилует его, и учитель не может это исправить, но он может показать, как его не заботит это телесное мучение, явственно показать, как его угрозы и насилие не трогают душу. Джиго не получит от него ничего, кроме презрения. Другие омеги тянули руки, боялись, не могли ему сопротивляться, не могли жить без его страсти — верно, это очень тешит его самолюбие, а Эбису любитель самолюбие альфы изничтожить, в этом он хорош, сколько раз он так делал. Эбису предстанет для Джиго кошмаром, таким мучительным, что его хрупкое эго альфы пошатнется, и он более не посмеет спать с омегами. Дух Эбису сильнее, чем у любого поганого пса в этом адском имении. Они не сломают его, он сломает их. Он более не будет бояться. — Ты и твой маркиз, — тесно сжимает его сквозь брюки и ритмично трёт, но рычать не прекращает. — Поплатитесь за то, что сделали со мной. Я элитный учитель, гувернёр самого наследника, и я выберусь отсюда. И тогда Хокаге узнает о ваших зверствах. Омега видит, как альфа щурится и поджимает губы, но всё равно осанится, как будто нервно ёрзает кулаками и глубоко дышит. Эбису нравится это видеть. Он прижимается ближе, чуть ли не придавливая альфу к стене. Смотрит в его глаза и видит в них загадочное шевеление. Не хочет это признавать, но, кажется, он входит во вкус в этой попытке доминации. — Как будет весело, если маркиз это увидит, — сощурился он. — Как же ты оправдаешься перед ним? — и ухмыльнулся. — Он ни за что не поверит, что я делаю это по своей воле. Стоит, руки по швам, даже не смея касаться — какая потеха. Вот бы рассмеяться, будь у него силы на это, поэтому он только выдыхает прямо в его губы с едкой улыбкой: — Ведь это ты мой насильник. Назло он выпускает ещё больше феромона. Пусть подавится, никчёмный выродок, будет терпеть, пока Эбису не закончит. Только взгляд его не меняется — шевелится лиловыми углями, загадочно мерцает, вот-вот сосуды его расширятся и эти глаза альфы окрасятся в алый. В тот цвет, который ему так шел, этому безумному псу. Из-за чего же? Возбуждения? Порочный сластолюбец, как он может возбудиться в такой ситуации? Да только Эбису ему не уступал, задавая себе эти глупые вопросы, ему так нравится выражение на лице этого негодяя, по-особенному нравится. Как омеге. Поэтому он вылавливает его член из хакама и массирует твердую как камень плоть уже быстрее и ощутимее. Его дыхание тяжелеет и ускоряется, Джиго смотрит на него, прикрывает глаза, слегка запрокидывая назад голову. Какое опьяняющее чувство — наблюдать жалкое удовольствие такого большого и свирепого зверя. Так и не понял, когда прижался к нему теснее, судорожно дыша в шею, и как позволил альфе уткнуться носом в свои волосы. Его сдерживаемые стоны слишком пленительны — Эбису никогда не слышал, как стонут альфы, и это опьяняет его. Хочется услышать ещё, и чтобы громче и глубже. Ему хочется быть виновником этих сладострастных звуков. Тогда Эбису вновь услышал его пленительный, невероятно пленительный феромон. Потрясающий. Невыносимо приятный. И чем дольше дышит, тем ярче в нём разгорается влажный огонь. Всё это ему так нравится, и он совсем не думает о поступках, ведь они кажутся ему сейчас правильными. Например, как он позволяет негодяю обхватить свою ногу и массировать свою вульву через ткань крепкими горячими пальцами. Этот альфа ведь ощущает, как омега влажна сейчас, как густой и сладкий нектар уже сочится сквозь бельё на бедра, пачкая руки священника. Это ведь тоже тебя возбуждает не так ли? Тогда альфа стался нетерпелив. Пальцы ловко прячутся за хакама, облепляют его мокрые губы и натирают так же усердно, как эта похотливая омега мнет его член. Эбису приподнимает ногу, чтобы они могли двигаться смелее и быстрее. Не соображает. В голове только он и его феромон. Какое же разительное отличие с поганым герцогом давеча. Со всеми этими погаными альфами. Этот запах опьяняет, а хриплые стоны альфы доводят до форменного пьянства. Он пьян в дыбы, до чёртиков, как пьянчуга сейчас стремится испить из этого сосуда как можно больше. Со всей жадностью и страстью, на какие способен. — Н-нф… м-м-м… Ах! А-а-а…. — и стоны льются из его горла, позволяют петь в унисон ласкам, и речь этой песни о сладострастии и грехе; о тех страданиях, какие он терпел эти дни. Глубокое дыхание Джигокудо только сильнее возбуждает, каждый этот неровный выдох всё ярче и ярче ведёт его к оргазму. Стучит по коже, как сердце, заводит свой ритм страсти. Так приятно, приятно! Так хорошо! — А-ах! М-м-м, в-в-внутр-рь… — выскальзывает легко, бесстыдно, но правильно. Альфа ждал этого одобрения. Тогда они послушно проникают внутрь, нащупывают мясистый и набухший соками бугорок и активно пальпируют его. Эбису кричит и чуть ли не отпрыгивает назад от этих ощущений, но Джиго хватает его за талию и всё активнее стучит по этой чувствительной точке, вырывая крики. Будто в его лобок из раза в раз стреляют разрывными пулями, это ощущалось везде, особенно трепетно в клиторе, который готов вот-вот взорваться. Омега ему не уступала, вцепившись ногтями в плечо, в отместку давит пальцем на уздечку и тесно и быстро трёт мокрую плоть. Бедра разгоряченные пронизывает острый укол, и совсем не соображая, Эбису кусает ткань на груди альфы и чуть ли не трётся клитором о его одежды. — Ах! Ах! Ах! — не вынося эту мучительную пытку он дрожит всем телом и горло его раздирает долгожданный сладостный крик. — А-а-а-а-ах! Он выплеснул долгожданное удовлетворение на пальцы Джиго, а затем семя выплеснулось ему на руку. Горячее, прежде он не ощущал её так — на своей руке от взаимной мастурбации. Это даже приятно, это означает, что он хорошо потрудился и альфе понравились его навыки. Правда, за столько лет он почти их не приобрел, никогда по своему желанию член альфы не трогал. А этот… этот… этот принадлежит ему, и он великолепен. Стоп! — …что я… — осознавшего Эбису резко передёргивает. — Что я только что… …вот она тебе и доминация. Течёт прямо по бедру. Эбису так и не понял, как это вышло, вдохнул его феромон, и всё вновь явилось ему пленительным дурманом. Он резко отталкивает альфу от себя и бежит в свою комнату, пытаясь забыть происходящее. Джиго опустился на пол и нервно сжал переносицу мокрыми пальцами: — Дурость. Не понимаю.
