В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Застуканные синхронно обернулись, подняв на Химмеля две пары изумлённых глаз. Пару секунд они выжидали, оцепенев, но потом блондин деловито приказал собеседнице, подталкивая её в спину:       — Бегите! Быстро! Пока в дозор не стукнули. Женщина понеслась прочь, громко охая. Богатые оборки фиолетового платья, украшенные камнями, мелодично побренькивали друг о друга. Прямо на бегу дама сорвала с головы шляпу и прикрыла морщинистое лицо. Химмель фыркнул, глядя ей вслед. Могла ли она предположить, что её персона никак не интересовала юношу? Ведь тот, кто привлек его внимание, всё ещё стоял впереди. В жалкой паре метров.       — Привет, Тальен, — Химмель несмело вышел навстречу. Сердце с каждым шагом громко ёкало. А в голове не укладывалось, как его знакомый мог одновременно существовать в двух противоположных ипостасях. И в данный момент предстал тот не в самой лучшей. Оттого Химмель ловил в нём каждую черту на лице, каждое движение тела, опасаясь не то выходки с его стороны, не то раньше времени потерять из виду.       — Приветик! А я… Я тут совершенно случайно! — как ни в чём не бывало отозвался парень.       — Это уже не важно, — Химмель старался собрать мысли воедино. — Так это и есть твоя «другая» подработка? Объяснишь хотя бы парой слов, что я сейчас увидел? Глаза Тальена нервно забегали. Идея о разговоре по душам явно не приводила его в восторг, как было прежде.       — Не могу.       — Не можешь? Почему?       — Ты не поймёшь, — произнёс Тальен с холодком в голосе, и Химмелю показалось, будто он обрастает колючим льдом.       — Возможно, — робко проронил юноша. — Но всё же… Как ты докатился до такой жизни, что стал промышлять тёмным? Ты хотя бы осознаёшь, что, обманывая людей, поступаешь неправильно?       — К совести взываешь? — Тальен опустил взгляд и стал задумчиво шаркать носком ботинка по щебню, словно высматривая на его поверхности картины будущего. — Многие пытались. И отчего это имеет для тебя такую важность?       — Не смогу сказать наверняка, — признался Химмель. — Может, мне просто любопытно.       — Тогда лучше усмири своё любопытство. Правда тебе не понравится, и мы поссоримся. Задумайся, стоит ли оно того?       — А я… Я, пожалуй, всё же рискну.       — Ладно, — пожав плечом, Тальен пнул камушек. — Что ты хочешь узнать? Учти, подробности своих дел не раскрываю.       — Мне и не нужно, — отрезал Химмель. — Просто ответь, что тебя сподвигло совершать аморальные поступки и пойти на обман? Тальен невесело хохотнул. Звонкий голос жемчужинами рассыпался по изумрудной траве. Неожиданно затуманенные глаза вперились в собеседника, а в голубых глубинах засквозила неприкрытая боль.       — Раз уж так, то и ты ответь мне, — Тальен перешагнул через стоячую лужицу и стал напирать, пока Химмель, попятившись, не налетел спиной на дерево. — Ты хоть раз нуждался? Голодал когда-нибудь? Голодал так, что смотрел на крысу как на еду? Просто ответь. Химмель замер, придавленный вопросом, представляя себе копошащихся пушистых зверьков со смоляными бусинками глаз, крошечными коготками на лапках и голыми хвостами. К горлу подступила тошнота, и он неосознанно прикрыл рот ладонью.       — Нет, — прошептал он, опуская взгляд. — Никогда.       — Так знай, когда голод и нужда становятся твоими спутниками, ты забываешь о морали, — горестно констатировал Тальен и отступил назад.       — Почему от тебя это звучит так, словно ты стал сиротой ещё при живых родителях?       — Ну, может, так почти и есть, — блондин отвернулся, задрав голову в хмурое небо. — Когда они слишком сильно погрязли в долгах, им стало не до меня. Матушка захворала и зачахла на глазах. Отец сутками пропадал на своей бездарной работе. Но проблему это не решило. Заработав гроши, он либо отдавал долги, либо напившись возвращался ни с чем. Нужно было что-то менять. И тогда, шляясь по подворотням ища выход из положения, прибился к плохой компании. Стал воровать. Обманывать. Но знаешь… Выкрутился.       — А твоему отцу было известно, чем ты занимался? — вопрос отдавал детской глупостью, но Химмель вынужден был его задать, чтобы избавиться от недосказанности.       — Нет, конечно, — Тальен тягостно вздохнул. — Однако вскоре стало. Тогда я допустил неосторожность и попался. Лидер шайки, что держал меня при себе из жалости, узнав о моей ошибке, тут же отрёкся. Так я в свои десять впервые оказался за решёткой в дозоре. А оттуда уже донесли известие ему.       — Ну а-а сейчас? Сейчас он знает?       — Знает. Оттого и конфликтуем. Но, поверь, его больше заботит собственная подпорченная репутация. А что до остального... Было бы там что-то ещё, кроме его громкого гонора и бесполезных слов, может тогда мы бы вновь не погрязли в долгах. И мне бы не пришлось возвращаться к этому.       — Что ни говори, но твои нынешние проблемы можно решить уже и более честным путём, — категорично прокомментировал Химмель.       — Что ни говори, но так убеждены лишь те, кто, жируя на серебряники, не видит настоящих трудностей. Например, такие, как ты, Химмель, — съязвил Тальен, сладостно смакуя каждое слово. — Ведь для тебя самое худшее, что может случиться, — не сбудется заветная мечта. Ты как сопливый, капризный ребёнок! А вот окунулся бы хоть разок в мой тухлый омут, посмотрел бы я, как ты запел иначе. Острое лезвие обиды врезалось в живот, отдавшись тянущей болью в каждой клеточке. Конечно, Тальен понятия не имел о том, какой ценой досталась ему эта благополучная жизнь. Вот только Химмель даже сейчас был готов отдать многое, чтобы пусть даже в нищете, но вновь быть со своей семьёй. Теми, кто его любил по-настоящему. В доме мадам он всегда чувствовал себя чужим. Ведь чуть что, там сразу тыкали носом в его низкое, безродное происхождение. Потому-то, зная, насколько это унизительно, Химмель никогда не делил людей по классовой принадлежности. И никогда не заглядывал в чужие кошельки, в отличие от Тальена.       — Не знал, что ты мне завидуешь. Это низко, — юноша недовольно сморщился. — Значит, такова твоя истинная самоцель? Сравняться с бессердечными толстосумами?       — Я повидал много людей. И знаешь, богатые куда приятнее и добросердечнее бедняков, — бесстрастно отозвался тот.       — Вижу, что не с пустого места знаешь. А ещё я видел, как ты этим пользуешься, — Химмель посмотрел исподлобья. Радужки его переливались чистой синью.       — И что тут такого? — пожал плечами Тальен. — Выгодное партнёрство всегда приветствуется. А в моём деле особенно. Тут главное — не продавать душу. Не изменять тому, что в сердце.       — То есть ты и дальше собираешься прибирать всё к своим рукам.       — Всё? Хах! Так мне ничего и не дастся, уж поверь. Нажитое будет ускользать между пальцами. Ведь у этого мира свои законы, познать которые никто не в силах.       — Почему у меня складывается впечатление, что ты и убить готов ради денег?       — Хоть не мать продать, и на этом спасибо. Однако, если уж на то пошло, то вон охотники промышляют убийством, и что-то ни ты, ни кто другой их не осуждает!       — Это иное…       — Конечно, иное! Однако, забавно — цель одна и та же. Те используют туши животных ради собственной наживы. А я — живых людей, что более гуманно. Химмеля передёрнуло. Мурашки заиграли на плечах. Что ж… Первый раз в жизни он кардинально ошибся в человеке! Ведь, как оказалось, собственный мир Тальена — совсем иная система со своими правилами и странной расстановкой приоритетов. Но мог ли он вообще подумать, что у его знакомого, на которого ещё недавно он был готов равняться, такие жизненные принципы?!       — Скажи, ты и меня готов использовать? Слово «дружба» для тебя ещё хоть что-то значит? Или она тоже имеет иной смысл?       — Так! Во-первых, я этого не говорил и тем более не думал. Во-вторых, значит, и довольно много. В-третьих, давай разберёмся, что ты подразумеваешь под словом «использовать». Если под этим смыслом имеется в виду, что дружба — тоже своего рода выгода, то я не вижу в этом ничего плохого! Слова прошлись по сердцу острым лезвием, заставив брезгливо вздрогнуть. Не такого ответа он желал услышать. И как же гадко было осознавать, что на самом деле доброта и дружба в сердце Тальена Минория уже давно примешались с гнильцой: теперь значение имела только выгода, которую можно извлечь любыми доступными способами.       — Чтоб ты знал, дружба — это способность жертвовать прихотями своего эгоизма ради другого. Готовность прийти на помощь в трудную минуту. Вот что такое дружба! В ней не ищут выгоду! Она бескорыстна!       — Сказок перечитал, что ли? — прыснул Тальен. — Сам подумай. Когда ты отдаёшь своё время и жертвуешь всем ради решения чужих проблем, которые тебе небезразличны, то рано или поздно ожидаешь, что и к тебе это вернётся. А если этого не случается — дружба постепенно рушится. И где тут бескорыстие?!       — Возможно, я действительно перечитал сказок. И все же, я предпочитаю считать, что дружба — это не просто выгодная сделка. А когда люди готовы протянуть руку помощи просто так, потому что это правильно, а не потому, что ожидают чего-то взамен.       — Что ж, каждому свое, — усмехнулся Тальен, качая головой. — Но не удивляйся, когда твой выдуманный мир рухнет тебе же под ноги и ты однажды окажешься в полном одиночестве. Впрочем, думаю, тебе уже привычно не иметь друзей.       — Что ты сказал? — процедил Химмель с вальяжным холодком.       — Что мы поссоримся.       — И видят Высшие, нам же лучше, что так и будет.       — Дай угадаю: ты был обо мне лучшего мнения, — сорвался с губ Тальена хриплый полушёпот.       — Верно… Был, — отчеканил юноша, и холод плащом спустился по спине, сковав мышцы. — Ты казался мне человеком принципа. Честным. Неподкупным. И с добрым сердцем. Жаль, что я по-настоящему ошибся в тебе.       — Химмель, послушай… — Тальен приблизился, положив руку на плечо.       — Нет! — юноша дёрнулся, сбрасывая холодную ладонь. — Лучше уходи.       — Понял, — губы тронула грустная улыбка. — Прости уж, что не оправдал ожиданий. Ну и… Прощай. Отвернувшись, Тальен неспеша потрусил по тропе, и Химмель печально провожал его взглядом, стоя под потоками прохладного воздуха. Силуэт впереди стремительно продолжал уменьшаться. Юркнув на каменистую тропку, ответвляющуюся от аллеи, Тальен прошмыгнул в арку. Светлые волосы вспыхнули огоньком между деревьями и погасли, растворившись в зелёной дымке листвы.       — «Кто это был?» — поинтересовался молчавший до сего времени элементаль.       — Думал, друг. Но, как оказалось, он всего-то местный обирала, что использует людей вешая им лапшу на уши, — расстроенно отозвался Химмель и безотчётно зашагал по тропинке.       — «Лапшу на уши?» — не понял тот. — «Он вроде не обезумел, чтобы носить с собой котелок».       — Нет, Ветерок. Так говорят про тех людей, кто пудрит мозг.       — «Пудрит мозг?.. Что за набор слов? Я не понимаю».       — Это значит, обманывает, — терпеливо разъяснил Химмель.       — «А-а! Так бы сразу и сказал. Ну и причуды у тебя изощряться в выражениях!» Хмыкнув, юноша молча шёл всё дальше и дальше, шаркая ботинками щебень. Ноги сами по себе вынесли его на черную лестницу и заставили спуститься к пруду. Над водой, шумя длинными косами, как угрюмая невеста, склонилась ива. По краю берега красовались пухлые сердечки кувшинок. А в лёгкой туманной дымке блестели огоньками капельки светлячков. Химмель по привычке взялся за бок, где обычно была лира. Но запоздало вспомнил, что сегодня её не брал. Тяжело вздохнув, юноша подошёл ближе к кромке и набрал горсть камушков. Первый взмыл в воздух, однако уже во время его полета Химмель понял, что вышло плохо. Вместо того чтобы плавно снижаться, тот полетел по дуге, хлюпнул брызгами и утонул. Следующий же прорезал воздух, отразился от воды всего раз и вновь ушёл в глубину.       — «Дитя ветра, зачем бросать камни в воду? Что она тебе сделала?»       — Вода — ничего. Но лучше уж выместить накипевшее здесь, чем в лицо швырнуть.       — «А?!» — не на шутку взволновавшись, выпорхнул из укрытия элементаль. — «Ты ведь это не всерьёз, да?»       — Да… По-настоящему не смогу. Только словами и мысленно. Юноша взмахнул рукой, и брошенная галька трижды отскочила от поверхности воды идеальным блинчиком, прежде чем скрыться в зеркальном омуте.       — «Разве он настолько плохой?»       — По его речам ясно, что он самобытен и безнравственен. Люди подобных сторонятся, — ещё мгновение Химмель смотрел на расходящиеся по воде круги, а после бросил следующий камень. — Вот и я сторонюсь.       — «Мне показалось, что он очень боязлив», — прошелестел элементаль, гнездуясь у шеи.       — С чего ты взял? — фыркнул юноша, пересыпая гальку из ладони в ладонь.       — «Его голос», — отозвался тот, прильнув ближе. — «Он так дрожал по ветру, прямо как у тебя, когда ты страшишься отвечать своей мадам».       — Это ещё не показатель, что он что-то осознает, — Химмель швырнул оставшуюся горсть. Камешки резво булькнули, оставив за собой тишину.       — «А может, всё же осознает», — элементаль завозился и вновь скрылся за капюшоном. — «Дева Амос некогда говорила, что вам, людям, порой нужно время, чтобы что-то понять и исправить».       — Я… Я не очень хочу это проверять. Не хочу быть обманутым ещё и собственными ожиданиями, — шмыгнул юноша, смотря в отражение хмурого неба. — Хотя, видимо, встретиться придётся…       — «Дитя ветра, в моих словах не было принуждения идти на нежелательный контакт».       — Всё в порядке, Ветерок. Я тут просто вспомнил, что мне нужно вернуть одолженную партитуру. А ещё задать пару вопросов. Очень важных для меня. Так что встречи с ним мне всё равно не избежать. Но раз всё складывается так, то я бы хотел, чтобы ты вновь был рядом. С тобой мне спокойнее.       — «Буду столько, сколько пожелаешь», — отозвался элементаль, а затем ощутил дрожь, пробежавшую по телу юноши. — «Думаю, лучше вернуться. Если тебе станет так же, как вчера, то неспокойно будет уже мне».       — Ну нет! Повторно через это я проходить не желаю! — прогундосил юноша, неприятно вернувшись мыслью к вечерним мучениям. Чтобы отвлечься от гнетущих воспоминаний и хоть как-то поднять испорченное настроение, Химмель всю дорогу напевал незамысловатые песенки, что приходили на ум. Даже покинув сад и уже шагая по людной улице, ему было абсолютно всё равно до косых взглядов и ухмылок, брошенных в его адрес. Ведь в этот миг существовали только он и его маленький верный слушатель, что раз за разом упрашивал спеть что-нибудь ещё. Лишь на подходе к зданию швейни юноша притих и прибавил шаг, заметив ожидающую у площадки мадам. Довольно улыбнувшись, она передала ему в руки бумажный свёрток с готовым костюмом и, приняв помощь возницы, забралась в повозку. И если путь обратно к швейне пролетел как один миг. То вот дорога от центра Атриума до особняка мадам Тильды показалась Химмелю вечностью. Каждый раз, когда колёса попадали в дорожные выбоины, внутренности переворачивались, а сердце заходилось каким-то заполошным, нервным стуком. К тому же стены повозки не спасали от вечернего холода. И всё, что оставалось делать, так это прятать озябшие ладони под плащом. Да ещё и мадам задавала слишком много вопросов о прошедшей прогулке. Так что как бы ему не хотелось говорить, уйти от пересказа общих впечатлений не удалось. Когда повозка же, наконец, остановилась, и возница учтиво опустил ступень, Химмель почувствовал несказанное облегчение. Позволив мадам выбраться первой, он с большой радостью выпорхнул следом. И тут же замер, проглотив страх вместе с вязкой слюной. По обе стороны калитки стояли стражи ордена Буревестника. Знакомый широкоплечий бородач обернулся в их сторону и сурово покосился на юношу.       — Здрасьте, — растерянно ляпнул Химмель, заметив прожигающий его кожу взор. Тильда незаметно дёрнула юношу за плащ.       — Прошу прощения, — пробормотала она с неловкостью. — Мой мальчик хотел сказать «Моё почтение». У нас сегодня выдался тяжёлый день, и мы устали с дороги. Не примите его слова за неподобающее невежество.       — Всё в порядке, — раздался басистый ответ. Интонации его голоса заставляли столбенеть от ужаса. — Проходите. Фрейлейн Амос ожидает вас.       — Идём в дом, — пробормотала Тильда побледневшими губами и подтолкнула юношу. Тщетно пытаясь унять дрожь, Химмель в последний раз окинул неуверенным взглядом нежданных гостей. Ноги противились идти вперёд, но он упорно заставлял себя двигаться дальше. Напряжение нарастало с каждой секундой. Недоброе предчувствие поднялось в груди, окропило мурашками плечи, точно предупреждая, что вот-вот случится что-то непоправимое. А стоило переступить порог и погрузиться в пространство дома, как оказалось, что находиться внутри стало ещё страшнее, чем снаружи.       — Мадам, вы вернулись! — всполошилась старшая камеристка. — Вам уже наверняка известно, но всё же, к нам прибыла важная гостья. Она терпеливо ожидает ещё с самого утра. И отчего-то желает встретиться именно с Химмелем, вашим подопечным.       — Что ты успел натворить? — не на шутку взволнованно спросила Тильда и с ужасом посмотрела на юношу. Химмель задохнулся, растерявшись. Глаза его взбудоражено забегали по сторонам, будто бы ища ответ. Неприятный холодок закрался в сердце, разливаясь жидким льдом по сосудам.       — Я не знаю, — выпалил он в конце концов.       — Точно не знаешь?       — Да, мадам.       — Чувствую, что‑то серьёзное случилось, и ты явно не договариваешь, — выдохнула Тильда с напряжением. — Раз уж наворотил дел, отвечать тебе придётся самому. Не наболтай лишнего. Ступай. Пока ноги пересчитывали дощатый пол, Химмель строил в уме предстоящий разговор. Впрочем, причина появления высокопоставленной гостьи была ему ясна — маленький друг, что до сих пор прятался в его капюшоне. Ведь он появился в этом доме только вчера и уже на тот момент испугался гнева Декарабиана. А если упомянутая им ранее госпожа Амос наведалась аж с утра, то ничего хорошего ждать не следовало. И от того, как сильно притих Ветерок, словно подтверждая все догадки, становилось ещё страшнее.       — Химмель Омбенант, — раздался мягкий голос, едва он ступил на порог комнаты. Отвернувшись от расшторенного окна, гостья снисходительно улыбнулась. — Вот мы и встретились вновь. Маленький беглец и предположительно будущий бард.       — Моё почтение, фройляйн, — он неуверенно сделал несколько шагов вглубь и замер.              — Я ждала долго, поэтому давай перейдём сразу к делу. Ты ведь умный мальчик и понимаешь, зачем я здесь, верно? Сердце, громко ёкнув, упало в пятки. Конечно, Химмель понимал. Как и понимал, что скрыть правду вряд ли получится. Но также боялся, что если начнёт отвечать как есть, то станет предателем в глазах маленького друга. Потому, немного подумав, он решил, что единственный оставшийся у него выход — увиливать до последнего.       — Хотите поговорить о выступлении? — недоумённо спросил Химмель и улыбнулся. — Так время ещё не пришло. Я пока не готов.       — А ты хороший лицедей, — Амос невесело усмехнулась, постукивая пальцами по подоконнику. — Ведь знаешь же, что говорю о нём. По глазам вижу.       — О ком, о нём? Не понимаю. Здесь кроме меня никого нет, — юноша изо всех сил старался, чтобы голос звучал твёрдо.       — Разве? — Амос склонила голову. В тяжёлом взгляде читалась усталость. — Мне вот донесли об обратном. Что сегодня утром он покинул дом с тобой. И вернулся тоже с тобой. Скажи честно, где ты его сейчас прячешь?       — Я ничего и никого не прячу, фройляйн, — повторил Химмель тише.       — Не обманывай. Я не так глупа, как тебе кажется, — строго отозвалась гостья.       — И в мыслях не было…       — Вот как, значит? — Амос робко улыбнулась и отвернулась к окну. — Видимо, я и вправду ошиблась. Мне действительно следовало сперва удостовериться ещё раз, прежде чем предъявлять к тебе требования. Прошу прощения за мою оплошность. Что-то шло не так. Пугающий холодок напряжённости сквозил в голосе девушки. Но едва он успел что-либо понять, как гостья дёрнула за крючок и толкнула раму. В тот же миг ветер яростным разбойником ворвался в комнату, притащив с собой комочки пожухших листьев. Невесомая тюль крыльями разлетелась в стороны. А слух прорезали шепчущие голосочки:       — «Слышит?»       — «Слышит».       — «Смотрит».       — «Удивляется».       — «Знает». Химмель завертел головой в поисках обладателей этих голосов. Но не обнаружил рядом никого. А спустя мгновение вздрогнул, осознав, что выдал себя с потрохами. Горячая волна крови отхлынула от лица и устремилась вниз, породив резкое головокружение. Ноги ослабли: ещё секунда, и колени подогнутся! Чтобы избежать курьёзов, он попятился к стене.       — Можешь притворяться и отрицать сколько угодно. Но меня не проведёшь. Врунишка, — нахмурилась девушка. Химмель замер, кусая губу. Он чувствовал себя загнанной мышью в лапах голодной кошки. Потому, стараясь оградить себя от пронзительного взгляда Амос, затравленно опустил взгляд в пол. Выполнить требование означало выдать собственные слабости и подвести друга. Не выполнить — проявить непозволительное высокомерие и нажить проблем. И как тут поступить лучше? Ответить было сложно. Однако одно было ясно — врать дальше не было смысла.       — Я знаю, тебе не хочется с ним расставаться. Бриз хоть и прилипчивый, но весьма добрый и искренний. Такое не может не нравиться. Однако, как бы там ни было, это не значит, что он тебе друг или домашняя зверюшка. Он вестник владыки Декарабиана. Верни его, и я, так и быть, закрою глаза на случившееся недоразумение. Вязкое молчание заполнило комнату. Воздух накалился так, что, казалось, вот-вот затрещит, порождая разряды молний. Взгляд Амос не сжигал и не ранил, но настойчиво и медленно уничтожал. Сравнивал с землёй, как коса — траву.       — Хорошо. Можешь и дальше упрямиться, — кивнула Амос, а затем приказала властным жестом. — Найдите его. Холодный ветер вздыбил волосы. Мурашки помчались по коже ледяными иголками. Задержав дыхание от волнения, Химмель старался не подавать испуга, но страх давно уже покоробил кожу.       — «Прячется».       — «Чувствует».       — «Тревога».       — «Неминуемо», — зашелестели голосочки и, окружив юношу, вздыбили плащ потоком ветра.       — Так он всё это время был здесь с тобой, — Амос сложила руки на груди и укоризненно покачала головой. — Бриз, прятаться больше нет смысла. Покажись.       — «Дева Амос, вы так сильно желаете меня забрать?» — отозвался элементаль, опасливо выглядывая из укрытия капюшона.       — Твоё дальнейшее прибывание в этом доме не является возможным. Ты ведь должен это понимать. Своим присутствием ты ставишь под угрозу жизнь этого юноши. И если сейчас не уйдёшь со мной добровольно, вам обоим станет хуже, — слова прогремели похлеще ночного грома.       — Что значит «хуже»? — юноша поднял виноватый взгляд.       — В данном случае для тебя всё будет зависеть от степени твоей провинности. От обычного домашнего ареста или отказа принятия тебя на слушание до более строгих мер в случае неподчинения.       — А если я… Допустим… Всё же не подчинюсь?       — Это смелое заявление, даже если образное. Но отвечу, что в таком случае тебя на полном основании можно будет объявить диссидентом и сослать на «Мельницы». Твоя прежняя жизнь на этом этапе закончится. Дальнейшая станет под вопросом. Ведь обезличенным нет места в городе, только в пропасти.       — Пропасти? — тихо повторил юноша, тут же вспомнив просьбу из послания.       — Поверь на слово, тебе придётся не по нраву такой исход, — выговорила гостья монотонно.       — «Дева Амос права. Там тебе не место. И я не желаю обрекать тебя на такой путь», — прошелестел элементаль и уже более смело выпорхнул в комнату. — «Прости меня, дитя ветра, но я всё же отправлюсь к Нему».       — Что? — прошептал Химмель, чувствуя, как в носу нещадно защекотало от непрошеных слёз. — Н-нет. Не надо, Ветерок. Я не знаю, что тебя там ждёт. Но мы ведь и правда сможем преодолеть все трудности вместе.       — «Даже не сомневаюсь в этом».       — Тогда не уходи. Ты очень нужен мне.       — Как бы ты в нём не нуждался, решение забрать остаётся за мной, — голос Амос был холоден и строг. — Прими наконец, что ваша встреча была чистой случайностью. Простой ошибкой, породившей быструю привязанность. Не более того. Я попрошу не забирать твои воспоминания. Потому можешь вспоминать об этом как о прекрасном мгновении, которое закончилось. Ведь больше вы не увидитесь. Сердце валуном бухнулось в пятки. Выдох застрял в горле. Остатки самообладания вырвались наружу вместе с судорожным всхлипом. Задрожав, юноша упал на дверной косяк. Плечо, ощутив удар, жалобно заныло.       — «Не печалься так, дитя ветра. Исполни свою мечту. Ради меня. Ради нас».       — Нет, — выдавил Химмель, дрожа, как осиновый лист. — Нет, пожалуйста…        Мысли отчаянно рвались наружу, но никак не желали обретать форму. Юноша протянул руку, желая коснуться его. Удержать. Прижать ближе хоть на мгновение. Но существо плавно отпархнуло в сторону, подлетев к девушке.       — Прошу, разрешите нам побыть вместе хотя бы до выступления.       — Моё слово неоспоримо. На уступки не пойду.       — Умоляю вас… Ветерок. Ветерок, не надо! — Химмель сделал шаг, как Амос вытянула руку, жестом не позволяя подходить ближе.       — Лучше выполни просьбу. И уж постарайся. Не подводи того, кто в тебя искренне верит, — строго отозвалась она, обходя его стороной. Едва шаги ритмично отдалялись в глубине коридора, превращаясь в неразличимый шелест, юноша безвольно упал на колени. Неудержимые солёные капли снова обожгли веки. Пол затрясся перед глазами, рассыпаясь на осколки. Безысходность пробрала мелкой дрожью, затуманив голову.       — «Закрывается».       — «Страдает».       — «Бедняжка», — напоследок прошипели голосочки, прежде чем улетучиться через открытое окно. Послышался шорох новых шагов за спиной, и кто-то, присев рядом, мягко опустил ладони ему на плечи. Пальцы сжались, проминая ткань плаща, и осторожно развернули его к себе, заключив в объятия. Химмель уткнулся в чужое плечо, роняя слёзы на грубую ткань платья. Тихий голос что-то шептал. Мягкие руки с заботой гладили по голове. Но плечи юноши по-прежнему вздрагивали, а с губ всё срывались и срывались прерывистые вдохи. Было слишком больно. Слишком одиноко. Очень много «слишком» для понимания, что он вновь один.