Маленький ангел

— Он похож на ангела, — тихо произносит Юнги, чтобы не разбудить Киёна. — Смотри, руки раскинул, а румянец какой, — отец правда лишь умиляется тому, каким умиротворённым выглядит спящий малыш. Слова горькие, искренние — вместо подсоленной влаги с глаз, но та всё равно скапливается под веками. Сопротивляться слезам невозможно, хотя он даже не думает сейчас о том, что сын болен, но где-то на подкорке это осознание всегда с ним, продолжает вечную борьбу с надеждой на чудо. — Да, — наконец шепчет в ответ Чимин, своими глазами видит, что Киён действительно их ангел, но ему не время отправляться к небесам. Когда Юнги пришёл, медсестра сообщила, что перед сном у Киёна случился приступ, и ему сделали укол. Для альфы каждая новость о том, что мужу с сыном пришлось пережить подобные беды, пока он был на работе — это тоже укол, но другого толка. Эта медсестра — хорошая, добрая и активная женщина — она играет с тяжелобольными детьми и постоянно говорит: «Не важно, сколько дней осталось в их жизни, важно, сколько жизни будет в их днях». Чимин осторожно гладит Киёна по коротким чёрным волосам. Сын издаёт тихое мычание, и омега одёргивает руку, испугавшись, что разбудил его. — Пойдём поговорим, — раздаётся у уха Чимина хриплый шёпот. Чимин нехотя поднимается с табурета и уходит за ним в коридор, там прислоняется к стене и поднимает отрешённый взгляд к потолку. — Пора домой, — Юнги знает, что муж будет сопротивляться, потому что в последнее время Киён чувствует себя хуже. Сам боится оставлять их одних. Пока альфа работает, может произойти всё, что угодно. — Я останусь, — отказывается Чимин невесомым, как и когда общался в палате, голосом. Раньше омега громко препирался с мужем и заливисто смеялся, играя с сыном. Теперь всё изменилось. — Мне никуда не надо, а тебе завтра на работу. Юнги проигрывает и соглашается побыть с ним в смежной комнате для родителей, а потом поехать домой. Омега устраивается на узкой кровати, а Юнги усаживается рядом, приобнимая его. — Эй, — зовёт Чимин, поворачиваясь к бездумно поглаживающему его обнажённое майкой горячее плечо альфе. — Что мы… что мы будем делать? — Чимин не договаривает, притихает. Юнги улавливает суть вопроса. Он не знает, что они будут делать, когда Киён уйдёт. Может, он вообще не покинет их, с чего они так уверены? Они обсуждают ужасные вещи. Но… нужно смириться, направить силы на то, чтобы дни сына были наполнены жизнью… невозможно смириться. Юнги уходит в себя и упускает тот момент, когда Чимин начинает всхлипывать. — Эй, ну ты чего? — Юнги стирает влагу с щеки мужа. Сердце остро щемит, когда Чимин вцепляется в его рубашку и начинает давиться слезами, повторяя: — Я не выживу без него, Юнги, я так, т-так люблю его, ты наверное не поймёшь, я просто… Он страдает, понимаешь? Он — моя жизнь, я не знаю, что меня удержит. Ничто, да, ничто меня не удержит. Прости, но я не… я не оставлю его, он не будет один, он… этого всего не должно быть. Всё было хорошо, Юнги, почему, почему? П-по…чему… — Хэй, малыш. Эй, не… Успокойся, — Юнги помогает омеге сесть и даёт повиснуть на своих плечах. Гладит вздымающиеся лопатки, у шеи принимает град слёз мужа. Пытается быть стойким, чтобы хоть кто-то из них не терял голову. Он должен быть опорой для папы и сына, роль у него такая. Дети не должны умирать — не у родителей, которые всей душой любят их, которые ждали, долго пытались зачать. Не у любящей пары, не у Чимина и не у Юнги, который теперь винит себя за то, что не может сделать ничего, чтобы облегчить боль этих двоих, а о себе совсем не думает.

***

Чимин уже 20 минут сюсюкается с Киёном в палате, и это становится для него моментом абсолютного счастья. Он зацеловывает маленькое личико и хохочет, Киён извивается от щекотки и упорно выносит все приставания папы с широкой улыбкой от уха до уха. — Сладуля, — мурлычет Чимин и смеётся, жмурясь, когда сын чмокает его в щёку. — Папочкин любимый мальчик. — Самый любимый? — лепечет Киён. У него голос глухой и сейчас он говорит немного невнятно, но Чимин может понять его даже без слов. — Да-а, самый любимый, самый красивый! Самый сильный альфа Мин Киён-и. Сильнее Человека-паука и Железного человека, — Чимин трёт мальчишке бочка и жмёт ладошки, после целуя в носик как у отца. — Хочу на площадку, — детские губки вдруг поджимаются, а брови жалобно возводятся кверху. — Ты хочешь поиграть в баскетбол? С отцом? — Чимин наклоняется к сыну и прислоняется губами к макушке, вбирая носом детский запах. Лучший на свете для него аромат отдаёт оттенком горьких лекарств, и это в сердце надрывается до того болезненно, что Чимин сжимает ткань футболки на спине у Киёна. — Он на работе, малыш. Давай поиграем на планшете, хорошо? Или что-то ещё хочешь? Киён расстраивается, отвечает, что хочет домой и к отцу, и в баскетбол они уже давно не играли, но сам понимает, что не в том состоянии, чтобы активничать. Нужно перетерпеть, потом станет лучше, и отец научит его новым броскам. Они некоторое время сидят в тишине, не разрывая объятий. Киён просто радуется, что папочка любит его даже несмотря на то, что он не может мыть посуду за родителями. — Пап… за что мне это? Я что-то не так сделал? — спрашивает Киён, когда Чимин отходит к тумбочке за планшетом. Он думает, может, папа знает ответ? От вопроса сына внутри у Чимина всё замирает. Он задаётся этим вопросом ещё с того момента, как стало понятно — с их долгожданным ребёнком что-то не так. Горькие всхлипы давят горло. Киён откидывает одеяло и сползает с кушетки, а потом бросается к папе. Обвивает талию руками и повисает на нём, потому что сам не может крепко стоять на ногах. Чимин замечает, что Киён начинает хрипеть, широко открывая рот, быстро поднимает тяжёлого сына на руки и возвращает на кровать. Жмёт кнопку экстренной помощи. Киён знает, что сейчас ему дадут кислород, но хочет успеть сказать папе: — Не плачь!.. Обещай… что больше… не будешь плакать! — Обещаю. Обещаю, я больше не буду, — Чимин растирает слёзы по лицу и несколько раз кивает. Изо всех сил старается держать улыбку, виня себя за то, что расстроил сына. Он не должен был плакать при нём. Сердце успокаивается только когда медсестра отходит, выполнив своё дело, а душераздирающе-болезненное выражение сходит с личика сына. — Прости, хорошо?

***

В отличие от прошлого раза, когда течка Чимина не наступила из-за сбоя, теперь она в полной мере напоминает о себе ознобом с температурой. Омега возвращается домой, Юнги один навещает сына после работы. Альфа протягивает обессиленному Чимину стакан воды и обезболивающее, смотрит сочувствующе, как сидящий под одеялом муж ёрзает на постели, пытаясь найти комфортную позу. Видеть это уже нет никаких сил, а не удовлетворённое естественное желание заставляет на стенку лезть, и Юнги решается озвучить своё предложение: — Ты бы хотел… чтобы я помог? В постели Чимин оказывается не таким пылким, как обычно. Юнги списывает это на усталость мужа. Альфа приостанавливается с толчками и мягко целует чужие губы, но не даёт их языкам сплестись, вместо этого решаясь спросить: — Давай сделаем сцепку? — Что? Зачем? — Чимин распахивает глаза и взбрасывает брови в замешательстве. Он упирается ладонями мужу в грудь и спускает ноги с его поясницы, но Юнги удерживает его за бёдра, не давая сдвинуться с места, напротив — сильнее вжимает в свой пах. — У Киёна будет братик. Знаешь, как Киён-и будет рад? — осторожно объясняет Юнги, собирая мысли в кучу, и оглаживает обнажённое бедро омеги. — Тебе бы не хотелось подарить любовь ещё одному ребёнку? Он много думал об этом накануне, полагая, что рождение ребёнка поможет им справиться с потерей. Чтобы Чимин не сломался, чтобы омеге было, ради чего жить. Юнги больше не может видеть, как муж затухает, а сам просто морально не вывозит свалившийся на плечи груз ответственности. Безумный график работы только усугубляет это состояние. Накапливаются усталость и раздражение, готовые выплеснуться в самый неподходящий момент. Чимин смотрит исподлобья с выражением колоссальной обиды на лице вперемешку с непониманием, будто Юнги говорит невообразимые вещи. Он выпутывается из чужой хватки, и приподнимаясь на влажной постели, сводит ноги вместе. Искренне надеясь, что ошибается, спрашивает: — Ты… ты что, предлагаешь мне родить ему замену? Он держится! Ты же не думаешь, что он вот-вот уйдёт?! Юнги с недовольным вздохом приподнимается и садится на колени. Он не думает, что этот вопрос подлежит долгому обсуждению. Одеяло, укрывавшее пару, сползает с широкой спины альфы. — Нет никаких шансов, прими уже это, — Юнги не хочет ни говорить этого омеге, ни думать о таком, но слова сами слетают с языка. Чимина нужно отрезвить, тот больше не может отрицать очевидного. — Что ты такое говоришь?! Почему ты не можешь быть нормальным, а не… мудаком? Ты вообще не понимаешь, что я чувствую, да?! — Тогда перестань пытаться выброситься из окна каждый раз, когда он кашляет. Или найди себе не-мудака, — оскорблённо шипит Юнги, только больше раздражаясь от сексуальной неудовлетворённости. Несправедливые слова одно за другим целятся по болезненным точкам Чимина. — Мне ничуть не легче, чем тебе! Ты ни черта не делаешь, а мне приходится впахивать! — Найду! Можешь не сомневаться, я найду того, кто будет ценить мой труд! Не такого скота, как ты, которому плевать на жизнь своего ребёнка! — голос Чимина надрывается, и омега грубо отталкивает Юнги. Он не верит в происходящее. Сжимает плотно челюсти и, кажется, задыхается от осознания: любимый муж предаёт его самым жестоким образом. Юнги хочет сказать, что пытается помочь, что делает всё возможное, боится за их будущее, что ему страшно за сына. Но слова рвутся раньше, чем он успевает их остановить: — Ищи. Но тогда и я выберу другого омегу. Без букета наследственных болячек, — твёрдо и с расстановкой выговаривает Юнги. Для омеги это как выстрел в сердце. Лучше бы Юнги его ударил, а не говорил таких шокирующих слов. Чимин подлетает к супругу и с размаху даёт ему пощёчину, думая, что это всё. Их браку конец, и то, что между ними было — большая ошибка. Но главное, что у папы остаётся Киён, а у мальчишки есть он. Юнги не заслуживает Киёна.

***

Тяжёлая ссора оставляет осадок, но не сказывается на рутине и обыкновенном быту. Для Киёна Юнги с Чимином стараются оставаться примером любящих родителей и не показывать признаков разлада в семье. Супруги извиняются за то, что сорвались друг на друга — нервы, все дела, но Чимин не может просто так опустить все обиды. Их отправляют домой, когда здоровье Киёна улучшается. Сын всё ещё слаб, но чувствует себя заметно лучше. Держится без обезболивающих и выходит на короткие прогулки в кресле. Сегодня они гуляют по парку. Юнги несёт шестилетку на руках и что-то увлечённо рассказывает, а потом Чимин с Киёном начинают дурачиться. Киёна это развлекает, он озорничает и широко улыбается. Омега с малышом поочерёдно распевают букву «а», Юнги изображает кислое лицо, которое веселит мужа с сыном. Альфа счастлив в моменте. Проходит месяц, второй, третий. Всё становится на круги своя, будто и не было этого кошмара длиною в полгода. Родители уверены — их сыну ничего не угрожает. Они посещают госпиталь раз в две недели, где сами врачи удивляются страсти Киёна к жизни, разносящей в пух и прах все плохие прогнозы. Киён героически борется не за себя — за своих родителей, показывает им действительную ценность человеческой жизни.

***

Три месяца передышки — и всё резко обрывается. Всего через несколько дней Киён становится кислородозависимым. Большую часть времени спит, не отзываясь на внешние раздражители. Чимин постоянно прислушивается к его дыханию, пренебрегая собственным питанием и туалетом, то с ужасом ожидая, когда маленькая ладошка начнёт холодеть в его пальцах, то надеясь, что Киён вот-вот раскроет глаза, улыбнётся ярко и скажет: «Мне лучше!». Юнги берёт отгулы и присоединяется к Чимину, горе их сплачивает. Все понимают, что времени остаётся немного. Больше всего Чимин молится о том, чтобы забрали его самого. Одну жизнь в обмен на другую. Юнги неоднократно слышал об этом от своего омеги. Он не хочет, чтобы вообще кого-то забирали. Чимин, кажется, совсем не думает о том, каково альфе из раза в раз слышать эти слова. Юнги стоит над кроватью в состоянии ступора после бессонной ночи в открытой реанимации. Врач вчера сказал, что это вот-вот произойдёт, и нужно готовиться, но Юнги не понимает, как это возможно, даже несмотря на то, что психологи в течение полугода несколько раз прорабатывали с ними эту ситуацию. — Почему они ничего не делают?.. Это уже девятый приступ за сегодня, — голос Чимина ломается, как только он заговаривает. Он отворачивается от Киёна и давит рыдания, потому что пообещал сыну не плакать. Даже если тот его сейчас не слышит — омега пытается сдержать обещание. Юнги мотает головой из стороны в сторону, а в остальном остаётся недвижим. Киён медленно разлепляет глаза. Пышные ресницы трепещут — ребёнок не может держать веки открытыми. — Тебе больно? — заметив это, тут же спрашивает Чимин. Киён двигает пальцем руки. С его прикрытого глаза стекает слезинка, что пропадает у края кислородной маски. Юнги резче, чем хотел бы, настаивает на очередном уколе. Тут же к ним подбегает персонал, ставит мальчику морфин через катетер. Пульс снижается. Постепенно. Или мучительно долго, или слишком быстро — так, что на прощание совсем времени не остаётся. Всё это выглядит как страшный, тянущийся сон, в котором от бессилия хочется выть. — Киён-а, не бойся. Родители не могут сейчас пойти с тобой, поэтому подожди нас немного, хорошо? — ласково произносит Чимин, присаживаясь рядышком на постель, и начинает гладить сынишку по мягким волосам. Когда пальцы сына начинают стремительно холодеть прямо у Юнги в руке, альфа смотрит на Чимина так, что тот сразу понимает. Плечи омеги начинают подрагивать, и тот перехватывает руку Киёна. — Родители очень-очень тебя любят. Ты не один, Киён-а, — сдавленно шепчет Чимин, а Юнги подхватывает: — Мы тобой так гордимся, ты такой сильный… Присматривай оттуда за папой, хорошо? — Юнги бросает быстрый взгляд на держащегося из последних сил мужа. Протяжный писк аппарата стоит в ушах. Чимин начинает ощупывать свободно поддающуюся прикосновениям безжизненную ладонь Киёна, проверяя каждый пальчик. С всхлипом рухнув на кровать, он крепко прижимает к себе сына. Юнги закрывает свой рот рукой, впиваясь ногтями в щёки. Слёзы топят глаза, но все звуки застревают в горле. Они оказываются совсем не готовы.

***

Впервые после развода они встречаются на вторую годовщину смерти Киёна, на кладбище. Юнги долго сидит на корточках у могилы, уже пальцы не чувствует от холода поздней осени, но продолжает смотреть на выгравированные на граните памятника буквы и цифры как на нерешаемую загадку:

Мин Ки Ён 2015.09.13 — 2021.11.07

Он оборачивается на звук чужих шагов прямо неподалёку и видит Чимина. У омеги в руках букет с разноцветными герберами, и под руку его держит другой альфа. Юнги поднимается с земли, опираясь о колени, и обыденно произносит: — Привет. Чимин отвечает так же и кивает. Юнги видит во взгляде бывшего мужа, что тому неловко, для самого в общем-то встреча оказывается не самой приятной. Альфа Чимина тоже здоровается, а затем отходит подальше. Чимин оказывается рядом с Юнги и подкладывает свой букет к астрам, которые принёс бывший муж. Они переглядываются. У обоих в глазах стоят слёзы, но Юнги не собирается плакать вместе с ним и уж тем более успокаивать его. У того теперь есть, кому успокоить, а у Юнги есть тот, перед кем можно поплакать в общей постели перед сном. Всё, что их с Чимином теперь связывает — маленькая могила и долги с лечения сына. — Слышал, у тебя будет ребёнок? — Чимин горько усмехается, сил посмотреть в лицо альфе дольше, чем на какое-то мгновение, не находится. — Быстро же ты заменил его, — добавляет он тихо, и нет, не осуждает. Просто не понимает. — Каждый справляется с болью по-своему, — спокойно отвечает Юнги, растирая оледеневшие пальцы, губы поджимает. — Я пойду, — понуро кивает омеге, а затем уходит, не оборачиваясь. Чимин недолго смотрит вслед бывшему, а затем проливает первую слезу. Альфа Чимина замечает издалека, как подрагивают плечи супруга, подходит и приобнимает того. Чимин никогда не оправится от трагедии, Юнги тоже. Ещё одно их связывает — шрам на сердце, что периодически кровоточит, особенно когда они видят эту боль в глазах друг друга.