заживо Alive

В его блеклых глазах не отражается ничего. Они мутные, холодные и мёртвые, такие же как и он сам. Гулко рычит, когда чувствует запах чужой плоти и страха. А Хосок не может не бояться, находясь в одном помещении с живым мертвецом, без возможности сбежать. Он не помнит, когда чувствовал себя защищённым в последний раз. С первыми взрывами в небе было ясно, что ничего уже хорошо не будет. Что-то похожее на ядерные грибы покрыли планету, уничтожая волнами энергии всё живое. "Судный день!" — кричали фанатики в истерии, падая на землю рыдать и молиться. Небесный жар плавил их кожу, крошил кости в пепел, мешая всё с обожжённой землёй. Те немногие, кто успел спрятаться внизу, выжили, наверное. Хосок не знал наверняка. Он был в музее на выставке «Гутенберга. Начало Нового времени», когда прошлась первая волна, он бежал против толпы, к чёрному выходу, но оказался в подвале, откуда уже не решился подняться. По ощущениям ещё несколько суток он продолжал сидеть в укрытии, но жажда оказалась ещё страшнее и сильнее, чем страх перед неизвестностью. На поверхности практически ничего не было. Мощные волны снесли на своём пути бо́льшую часть города, сравняв местности с землёй, оставляя лишь небольшие кучи хлама, — некогда бывшие дома, магазины, памятники. Небо цвета бархата и ни грана спокойствия. Хосок бежит быстро, в поисках людей, помощи. Так быстро, на сколько позволяют силы, раздражённый воздух рвёт горло и лёгкие; падает, разбив колени и ладони, а после чувствует спиной дождь. Теплый и живой, живее, чем сам Хосок. Красное небо светлеет, капли воды прибивают пыль, превращая ту в грязь. Стоя на коленях, обращает лицо к небу, так находит воду, тем самым продлевая себе жизнь, а с ней и все мучения. Почему он смог выжить, он не знал, но инстинктивно хотел бороться за этот шанс. Страшные вспышки иногда являлись на небе, но уже не запускали, как круги на воде, обжигающие волны и Хосок надеялся, что это конец Суда, что теперь всё наладится. Ночью небо было чернее привычного: ни спутника, ни звёзд. Ветер приносил запах ржавчины с востока, когда всходило солнце. Он скрывался в подвале городского музея, среди затхлости, чёрной плесени и признаков человеческой цивилизации; он спал у стены, прижав колени к груди и зарывшись в ворох старых тряпок. Иногда молился. Однажды он встретил его. Без памяти под раскалённым солнцем, он лежал, отражая свет. Под бледной, почти прозрачной как калька, кожей проступали синие вены, тёмные круги под глазами. Он умирал и Хосок не мог оставить его так, пусть ни лишней еды или воды у него не было, но у Хосока была человечность. Возможно, это была одна из причин, по которой он выжил. Не задаваясь вопросами "как?" и "откуда?", нёс его на себе. Солнце смотрело словно с насмешкой, разливая багрянец по небу. Сухость во рту доводила до слёз, он отдал последнее умирающему, заменив его место. Когда наступила ночь, небо не стало темнее. С каждым разом оттенок красного становился насыщеннее, кровавое небо издало первую вспышку. Хосок успел спуститься вниз и затащить чужое тело прежде, чем волна ударила и остатки постройки обрушились бетонными плитами сверху. Юнги — так было указано на бейджике заляпанного поло. Похоже, ранее он был работником местного гипермаркета бытовой техники. Когда он пришёл в себя, первое, что ввело Хосока в ступор — взгляд. Он был мутным, глаза словно покрытые плёнкой, эти белые зрачки смерти, смотрящие в "никуда". Он хрипит, быстро собирается и бросается на Хосока. Чужая слюна брызжет и парень понимает, что если это не бешенство, то точно что-то сродни тому. Сил нет, чтобы оттолкнуть озверевшего, нащупав рукой рядом обломок трубы, он бьёт наугад и попадает. Юнги скулит и обмякает на чужом теле. Чёрная кровь выступает на виске и медленно струйкой бежит по бледной щеке, пропитывая и оставляя след на чужой некогда белой рубашке. От шока парень продолжает так лежать, после сбрасывает с себя мертвеца. Его накрывает приступ истерии. Как глупо получилось, Хосок сам привёл смерть к себе. Пожалел и приютил, ведь человечность — то, что позволило выжить, так думал он сам. Но хорошие люди не прячутся от солнца, не умирают в подвалах. Всех хороших забирают безболезненно, а его оставили на растерзание, таким как Юнги. Хосок обматывает цепью чужую шею и не находит в себе сил стянуть сильнее, поэтому он просто приковывает того к батарее. Его бледная кожа сливалась с извёсткой подвальных стен, грязные разводы запёкшейся крови в уголках губ и щеках точно принадлежали не ему, теперь-то Хосок понимает это. Он пытается открыть дверь, бьётся в неё до тупой боли в плечах, но безуспешно. Люди с картин все до одного смотрят жалостливо, кувшины и пейзажи голубого неба тоже "смотрят", наверное, даже они думают, что это слишком. Юнги сидит смирно, как его оставил Хосок и можно подумать, что мёртв на самом деле, но стоит лишь приблизиться, как цепь звякает и начинает скрипеть под натяжением, а он сам рычать и хрипеть, пытаясь дотянуться до свежей плоти. Хосок не кормил его, надеясь, что силы покинут и уложат обратно в мёртвый сон, но этого не произошло. Хосок сам ничего не ел, но честно признаться — аппетита не было. Они сидят друг напротив друга у разных стен, между ними пара метров. Человечность — то, что было у Хосока, но это не спасло, напротив — подвело к краю. Юнги смотрит словно сквозь него, тянется и жалостно скулит, как верный пёс, которого пнули и бросили на улице, но Хо знает, что это обман. А ещё знает, что рано или поздно ржавая цепь лопнет и Юнги сорвётся. В мире, где не осталось людей, как общества, имеют ли место на существование вещи присущие только им? Хосок задаётся этим вопросом, но не получает ответа. Предпринимает попытки выбраться на поверхность, надеется и просит импульс у неба, что собьёт плиты и спасёт человека из ловушки. Но небо не слышит молитв из-под земли. Хосок и сам себя не слышит, не осталось сил слушать, поэтому он упускает звон лопнутой цепи. Он упускает из внимания чужие шаркающие шаги, так же как и небо, что упускает крики боли и ужаса заживо захороненного. Утробно рыча, Юнги слизывает кровь с губ и с чавкающими звуками принимается за трапезу. Плоть горячая и отходит от костей легко, словно подваренная. Рёбра ломаются с громким хрустом, обнажая внутренности, что ещё пульсируют. Он сосредоточен на чужом теле, вкусе и не отвлекается, даже когда чувствует дрожь земли и горячий ветер со стороны открывшейся двери.