К чëрту

      Безмятежное утро в провинциальном городке на западе Италии расцветало солнечными зайчиками по черепичным крышам домов. Спокойное море шумело совсем тихо, будто стараясь не разбудить дремлющих в их заслуженный выходной жителей. — Не возвращайтесь, пожалуйста. Всего вам наистрашнейшего.       С иссиня-чëрными кругами опухшей кожи под глазами, впавшими щеками и привычно прилизанными волосами Лавкрафт производил впечатление человека, только-только поднявшегося с кровати после недельной лихорадки. Он сложил деньги в кассу, деревянно помахав посетителю на прощание длинной костлявой ладонью. Звякнул колокольчик, и в булочной Говард снова остался один.       Придумать себе занятие казалось задачей воистину невыполнимой, поэтому Лавкрафт привычно расплылся по стойке и прикрыл глаза. Солнечный свет пронизывал кафе всюду, кроме места у кассы, и этот факт был несомненным преимуществом в мысленном списке лучших уголков для сна, который незаметно для себя уже давным-давно составил Говард. Первым местом, конечно, были глубины океана, а на втором с небольшим отрывом находилось туловище Джона.       Колокольчик на двери зазвенел снова, и на этот раз на входе появился Стейнбек. Он выглядел слегка раздражённо, но заметно взял себя в руки, приближаясь к напарнику. — Сколько раз я тебе говорил, Говард, что так с посетителями не общаются? Нужно говорить что-то вроде, — Джон оперся руками о кассу и притворно улыбнулся. — "Заходите ещё, желаю удачного дня!" Понял меня?       Лавкрафт приоткрыл один глаз. — Этот человек тебе нажаловался? Негодяй... — Ты напугал его до чëртиков. — Я даже не показал ему его кошмары. И не доставал другие... — Говард лениво пошевелил горой щупалец под прилавком. — ...руки.       Стейнбек вздохнул. — Давай ты займëшься сортировкой, а на кассе постою я.       После каждой крупной миссии верхушка обычно отдыхала от поручений какое-то время. Благодаря своей способности Джон быстро продвинулся по служебной лестнице и теперь сидит здесь, в Италии, уже с пару месяцев и отдыхает после изнуряющей переделки, произошедшей в Риме и чуть не лишившей его левой руки. Он частенько вспоминает о битве, с нервным смешком потирая предплечье, которого могло бы не быть на своём месте, опоздай Марк хоть на долю секунды. Впрочем, опасность миновала, а рядом сопел Лавкрафт в бежевой форме работника булочной, так что беспокоиться теперь было не о чем.       Открытие своей пекарни тоже произошло как-то спонтанно. Вот он ведëтся на речи Твена, который с хитрой улыбкой обзывает его безграмотной сволочью, а вот уже стоит с ножницами в руках и перерезает ленточку на открытии кафе. Марк, конечно, после такого поступка (и вкусной выпечки) его зауважал и сказал, что в финансовой грамотности синьор Джон уже может соревноваться с их эксцентричным боссом. И чëрт с ним, меланхолично думал Стейнбек, каждый день меняя табличку на двери с "закрыто" на "открыто". Главное, что самому Джону нравится и Лавкрафт тоже не против. Правда, чтобы задобрить последнего, пришлось добавить в меню мороженое. — Джон. — Да? Что случилось?       Говард стоял у чëрного входа с веником из виноградных лоз, виновато опустив голову. — Твои цветочки распоясались. Снова. Тяжело удержаться, чтобы не сломать.       Единственным минусом в их новой жизни было только то, что виноград, который вырастил Стейнбек на стенах их каменного домика, оказался слишком навязчивым созданием. Он был великолепен и смотрелся на белом камне как влитой, но питал особую страсть к волосам Лавкрафта. Тот не сразу замечал вторжение в его шевелюру, но, когда оказывался опутанным с ног до головы, неизменно ломал лозы и приходил с извинениями к Джону. Вездесущее растение настолько донимало бедного Говарда, что тот почти перестал выходить в сад. — Господи, дружище, не извиняйся ты так. Чëрт с ним, с виноградом, ещё нарастëт.       Лавкрафт тяжко выдохнул, сунул веник в компостную кучу и пошлëпал влажными ботинками (и когда только успел намочить?) к креслу, на котором тратил свой драгоценный перерыв его приятель. Джон со смешком протянул руки, осторожно хватая Говарда за щëки. — Надо будет выкорчевать эти лозы — много себе позволяют, — вместо щëк схватилась тонкая плëнка кожи. Стейнбек нахмурился. — И тебя кормить побольше тоже нужно, а то кожа да кости. — Чëрт с ними... — Лавкрафт закрыл глаза, всë так же неподвижно склонившись над напарником. Джон удивился фразе, но промолчал. — ...с кожами и костями. Не хочу.       Говард, несмотря на внешнюю медлительность и неповоротливость, впитывал информацию, словно губка, но не всегда показывал это. Слова Стейнбека он запоминал с особенной тщательностью, хоть и старался прятать искренний интерес к манере речи приятеля. Заметив, что проговорился, Лавкрафт неловко отодвинулся и отвернулся. — Пошли к морю, Джон.       И каким бы напарником был Стейнбек, если бы отказал?       Море на берегах их городишки тоже было какое-то чересчур безмятежное и от того немного грустное. "Так поживешь", — подумывал иногда Джон: "И совсем то забудется, о чëм до этого переживал. И семья, и работа — всë в этих волнах запутается и исчезнет. Останешься наедине с травой, морем и большими камнями, а потом и имя своë забудешь и станешь таким же камнем". "А чего плохого в подобном существовании?" — спросил как-то раз вслух Лавкрафт, без спроса врываясь в чужую голову. Джон тогда ответить не смог.       Вечерело, и прохладные тени вьюнов на заборах становились всë длиннее. Говард тащил за собой руки-щупальца, поскольку прятать их сейчас не было ни смысла, ни желания; дорожная пыль цеплялась к ним, время от времени заставляя дëргаться, как маленьких осьминогов в масле. Стейнбек на это посмеивался, но не комментировал. Тропа к берегу пустовала большую часть дня, а возле самого моря можно было встретить лишь рыбаков да редких туристов, которые заезжали в городок в поисках провинциальной атмосферы, но с заходом солнца и те, и другие исчезали, морщась от холода под тугими порывами ветра. Джон к ветру привык, а Говард не чувствовал, так что им было совершено плевать, когда выходить к большой воде.       Как только из-за деревьев показался песок, Лавкрафт заметно оживился. Он ускорил шаг (если переход с мертвецкого топтания на чуть более живое можно было так назвать) и, достигнув кромки воды, упал вперëд лицом. Стейнбек присел на песке, снял кепку и лениво перевёл взгляд на луну. Как оно там говорилось? — На что смотришь? — Высунувший голову из воды Говард не говорил в привычном понимании слова, а транслировал свою ленивую речь в голову приятеля. — На Луну. В какой-то стране молодёжь что-то друг другу говорит про неё, чтобы в любви признаться, а я позабыл. — Тебе девчонка с красными волосами рассказала? — Да, Люси поделилась. Думал сестрëнкам всяких историй таких привезти, как домой вернусь, но, как видишь, — Джон откинулся назад, закидывая руки за голову, и закрыл глаза, когда что-то в них подозрительно защипало. — Так и не приехал. — В любви... — протянул Лавкрафт. Он выбрался на сушу, хватаясь щупальцами за песчаные бугры.       Когда Стейнбек приоткрыл веки в ответ на странно повисшую тишину, луны он не увидел. Зато увидел иссохшее лицо с провалами глазниц, глядящее на него так, будто Джон был экспонатом в каком-нибудь старом музее. — К чёрту... Луну.       Говард не хмурился, не моргал и лишь еле-еле открывал рот. Свет не падал на его силуэт, делая похожим скорее на тень кого-то давно умершего, нежели на физически реальное существо. Стейнбек улыбнулся: — Ты прав. И любовь к чëрту, и всю эту чепуху тоже. Ни разу Луна не красивая, как о ней говорят.       И, чтобы не говорить больше всякой ерунды, Джон перешёл к единственно верному способу, к которому прибегал в таких ситуациях — занять руки и мозг чем-то более важным. Сжимать пальцами чужую спину казалось более привычным, чем черенок лопаты, а вдыхать запах подгнившего ила и винограда (всë-таки не весь выпутался, зараза) приятнее, чем картофельной сырости и перегноя. От такого стало немного грустно и одиноко, но в следующий миг все чувства ухнули в омут — Говард внезапно ответил и разлился по всему туловищу щупальцами. "К чëрту, к чëрту, к чëрту..." — мантрой стучали слова в ритм сердца, когда пальцы сжимали мокрую ткань чужой рубахи, а горло першило от внезапно накатившей то ли нежности, то ли омерзения. Лавкрафт натурально пожирал каждую его эмоцию, и голова с каждым мигом пустела всë больше. До последней капли вытянул он и грусть, и обиду, и какие-то заиндевшие ростки привязанности, оставив лишь спокойствие.       Безмятежное.       Каждый раз после таких действий Говард неизменно засыпал, стараясь занять своим телом каждый сантиметр тела Джона. Стейнбек лежал на холодном песке, смотрел на ледяную луну и слушал шелест наждачных волн по камням. Его нутро, то, человеческое, всегда возвращается утром, а пока Джон ощущал себя пустым сосудом. Лавкрафт рассказывал ему, где в такие ночи пребывает его душа и в какие далëкие пространства забредает вместе с ним, Говардом, и ещё много всякого говорил, когда чувствовал себя чуть менее сонным, чем обычно. Джон был благодарен — утром он и впрямь всегда ощущал прилив сил, хоть и подозревал, что силы эти ему не принадлежат. Уж точно не тому, кто лежит здесь сейчас.       Луна, в очередной раз выплывая из-за облака, засияла как-то особенно ярко, и Стейнбека вдруг пробрало какое-то призрачное осознание. Оно коснулось его пустой груди, и было тут же схвачено чуткой ладонью Говарда, но Джон всë же дрогнул от неожиданно появившегося воспоминания. — Вспомнил. Такая красивая, что умереть можно.       Каждую ночь умирал вместе с Луной убийца с волосами цвета яичного желтка, и каждое утро воскресал вновь, с ехидным смешком повторяя себе: "К чёрту", — и переворачивая в очередной раз табличку на входе в булочную.