Поплывший мир

О боже, но смешно ведь, когда она может получить всё, чего хочет?

Давай я покажу, как нужно нажимать на мой спуск.

      Джой казалось, её мир поплыл.       Она качалась в кресле туда-сюда, как в замедленной съемке. Воздух в кабинете пах отсыревшей тиной, точно как холодная постель в опустевшем доме, и вызывал в Джет смешанное желание: напиться или убиться, одно из двух.       Когда селектор на ее столе требовательно запикал, Джой просто пялилась на него секунд десять, как дурочка. Преодолеть собственное отупение от новых жизненных подколов ей удавалось, но тяжело; третий день Джет спасала себя от оглушительной тишины работой, пачками «Джи Сэма» вместо еды и подавленным желанием глотать «Дэлмор» не как леди — а прямиком из горла.       Джой все ещё не могла поверить, не могла осязать: Рейна ушла от неё.       Она её бросила.       Бро-си-ла.       Женщина, с которой они родили дочь, женщина, с которой Джет жила под одной крышей пятнадцать лет. Рейна, каждое утро готовящая им с Рене завтраки. Рейна — заплаканная, в нелепой, растянутой футболке, с синяками под глазами вместо хоть сколько-нибудь сносного макияжа. Она в последнее время часто истерила, этого у нее не отнять, но Джой никогда не думала, что Рейна решится уйти от неё. Уйти. Просто взять и уйти, объявить, что она, видишь ли, хочет развод. Похныкать, будто бы она восемнадцатилетняя девочка, что Джой ее не слушает и не слышит, или что там она болтала ещё.       Можно в это поверить? Джой не могла.       Джой нажала на кнопку на селекторе, ожидая, как и каждую блядскую, ничем не заполненную минуту, что она сейчас откроет глаза у себя в кровати и поймет, что поплывший-вдруг-мир — не больше, чем глупый сон.       Но кнопка была нажата, дверь в ее кабинет распахнута, а Джет по-прежнему сидела на месте. Она ничего не слышала и не видела, и подняла голову только тогда, когда до мурашек радостный голос Эмили заставил пространство треснуть.       — Привет, конфета, ты чего так долго не открываешь? — защебетала, как всегда, Томпсон. — У меня срочное дело, я хотела показать тебе свои новые портупеи! Смотри! — Она покрутилась. — Джет!       Джой подняла голову.       Она почти задохнулась, когда все же поймала фокус на застывшей перед собой фигуре. Неожиданное, необъяснимое исступление стиснуло грудь, как щупальцами, и почти сразу осело приятной тяжестью внизу ее живота.       На Эмили было обтягивающее чёрное платье, такое короткое, что приличия сошли с рельс; прямо поверх ткани ее стягивали добротные кожаные ремни на металлических кольцах. Соединённые между собой, они плелись по изгибу талии, окружали грудь и врастали в такой… вульгарный, такой жуткий… Да, такой поразительно бесстыжий — ошейник.       Джой не должна была так реагировать. Она не хотела так реагировать; разве мало у Эмили выходок было за эти годы? Она стиснула мягкие подлокотники чуть крепче, чем ноги.       — Красиво, — выдавила она. Собственный голос прозвучал сипло и очевидно как-то не так, но, может, ей и не стоило притворяться?       Может, Рейна больше никогда не вернётся?       — Красиво?       Эмили обогнула стол и остановилась так близко к Джой, что все приросшие к ней ограничения — за пятнадцать лет с одной женщиной, представить больно, — растворились в один момент. Джет никогда не думала об этом целенаправленно, но, оказалось, эти ограничения жили на кончиках ее пальцев. Длинных, белых, обманчивых, будто бы далёкая от музыки Джо какая-то там пианистка, и теперь эта пианистка осталась без пианино — на безымянном лишь след от кольца, а не само кольцо.       Она позволила себе коснуться пальцами ремней, затянутых на теле не-ее-жены, с замиранием сердца. Подушечки заскользили по краю кожи. В голове что-то щёлкнуло, коротнуло, взлетело вверх.       Между ног запульсировало сильнее, когда Джет, зачарованно очерчивая портупею, случайно задела откровенно торчащий сосок под тканью ее бесстыжего платья — бесстыжего ровно настолько, насколько ее ошейник. Эмили стояла неподвижно, опираясь поясницей о край стола.       В памяти Джой автономно всплыла подробность со времен их ветреных развлечений: грудь у Эмили такая чувствительная, что она может кончить от одних только прикосновений к ней — руками, ртом, языком.       — Кольца нет, — тихо, не нарушая атмосферу плывущего мира, сказала Эмили. — Ты наконец-то её бросила?       Джой замерла. Как загипнотизированная, она держала ладони на бедрах Эмили, и после этого вопроса ей только отчаянней захотелось двинуться дальше. К черту Рейну.       — Она. — Джой открыто посмотрела в искрящие глаза Эмили. — Она меня бросила.       Брови Эмили почти сошлись на переносице. Джет знала, что она скажет, и фанатично хотела услышать это. Кто-то должен был доказать ей, что мир на самом деле остался прежним: обычная статика, никакой справедливости.       В прежнем мире Джой Джет всё такая же: глава огромной автомобильной корпорации с неоспоримым авторитетом, такая же, как о ней пишут в «Форбс», «Вэнити Фэйр», «Пипл» и «Космополитэн»; такая же — эффектная блондинка в брючном костюме, с железом в глазах и стальными шариками в крови.       Джой Джет никто не бросает.       — Серьезно, бросила тебя? — переспросила Эмили. — О господи. Я всегда знала, что она полоумная.       Джой улыбнулась этой реплике; не знала, правда, чему именно — частично вернувшимся в механизм шестерёнкам, или тому, что она впервые за столько лет окончательно разрешила себе трогать другую женщину. Ее ладонь намеком легла на внутреннюю сторону бедра Эмили — и Эмили одобрительно дёрнула уголком губ.       Джет впечаталась в нее резко. Торопливо вжалась языком в ее рот, обхватив руками впалые щеки, и Эмили с лёгкостью подстроилась под выбранный ритм. Джой чуть подтолкнула ее под ягодицы, помогая усесться на стол. Время загустело, мир снова плыл.       Джой нащупала ее белье под недопустимо коротким платьем.       — Нет, — с рваным смехом возразила Эмили. Она ловко увернулась от губ Джой и схватила ее за запястье, и теперь Джет туманно смотрела на свое отражение в зрачках Эмили. Жар лавиной катился по позвоночнику. — Поехали ко мне, конфета… Ты должна увидеть, как, — она сглотнула, — эти ремешки носятся правильно. Хочу, чтобы ты увидела.       Всю дорогу до ее дома, пока Джой вела свой кроссовер, а Эмили почти невинно гладила ее ногу, низ живота сводило с такой силой, что Джой не могла думать ни о чем больше. Рейна вылетела из головы, как и до́лжно, и Джет уделила целую секунду, чтобы этому порадоваться. Так и надо. У той истеричной стервы явно ведь кто-то есть, так почему Джой должна быть одна?       Она вцепилась в Эмили поцелуями прямо с порога. Сбросила где-то там свои туфли, чтобы было удобней: Эмили едва доставала до губ Джой, если тянулась к ней на носочках. Джой ниже склонила голову, чтобы облегчить ей эту задачу. Перебрасываясь быстрыми касаниями, они добрели до спальни, чтобы Томпсон снова ее продинамила — обещала, что ожидание того стоит…       В новом доме Эмили спальня оказалась просторной и светлой, пока пустой, с оранжевыми стенами и ярким постельным. Такая обезличенная — совершенно, кроме оранжевого, не в духе Эмили.       Она села на край кровати и, оперевшись ладонями о постель, откинула голову назад, вместе с дыханием пытаясь вернуть себе самообладание. Хотя, на кой черт оно ей сдалось? Не сейчас, нет; к чертям самообладание.       Она медленно дышала, ощущая, как внутри ее всю перекручивает. Трепет перекатывался на кончиках каждого ее пальца, и Джой казалось, что всё происходящее — избавление.       — Я здесь, — вкрадчивый голос Эмили, как стекло, снова треснул.       Джет тут же вернула ей взгляд.       — Вау, — сдавленно вырвалось.       Джой уже забыла, что можно так: увидеть женщину голой и забыть, что на свете есть кислород.       Единственное, что было на Эмили — это ремни. Черные, широкие, они вгрызались в белую кожу с тем же остервенением, что бушевало у Джой внутри. Она никогда не была поклонницей такого эротического белья, но, может, это потому что никто, кроме Эмили, не надевал его для нее?       Портупеи, перепоясывающие обнаженное тело, не скрывали совсем ничего. Эмили подходила медленно. Солнечные блики из окна играли на коже золотистыми зайчиками, и Эмили будто бы точно знала, как ложился на нее свет: она, наклонив подбородок, выпустила каплю слюны на тут же затвердевший сосок. Ленивый круг указательным — и теперь он блестел на солнце, как роса, упавшая на прелестно-розоватый пион.       Джой скользила по Эмили затянутым, тягучим, тяжелым взглядом. Она опиралась на руки позади себя и представляла, как поливала бы ее жидким мёдом. Сама Эмили была мёдом: сладкая даже издалека, блестящая притягательно-золотым; она пользовалась своей сексуальностью абсолютно бесцеремонно.       Еще один медленный шаг — так близко, что Джет могла протянуть руку и притянуть к себе Эмили.       Но она смотрела, впившись в постель ногтями. Смотрела-смотрела-смотрела: влажные кончики пальцев оставили блестящую линию вдоль ремня на ее животе, поползли ниже, чтобы обвести очертание треугольника — жесткой и тонкой кожи, соединяющейся крупным металлическим кольцом на ее половых губах. У Эмили не было волос там, и Джой зацепилась взглядом за дьявольски влажный проблеск между ярко выраженными складками. Эмили нырнула в них лишь слегка.       — Эмили, — ее имя Джет практически выстонала, — подойди.       Томпсон наслаждалась. Она пробежалась пальцами по ее плечу, голубому пиджаку, который Джет не спешила снимать. Теперь — нет. Эмили уложила колено между ее разведенных ног на все ещё холодной постели. Она едва касалась им паха, но от этого крошечного контакта нервы в клиторе дернулись так, словно Эмили приложила к нему язык. Такое желанное тело — велюр — прижалось к рубашке Джой, пустив по венам медово-сладкие импульсы. Джет погладила мягкие ягодицы и с нетерпеливым хочу, стучащим в висках, поцеловала в ложбинку между грудями.       Томпсон прорисовала острую линию скул, вынудив оторваться Джет от груди — посмотреть ей в глаза.       — Потрясающая, — туманно пробормотала Джо.       — Вот так, — улыбнулась Эмили. Она с озорством облизала нижнюю: дразнится. — Не красиво, а потрясающая.       Лукаво прищурившись, Томпсон опустилась к ней на колени.       — Ничего сексуальнее в жизни не видела, — говорила ей в шею Джет, задевая губами мочку. Кожа под ее ртом ощутимо пошла мурашками. Она чуть наклонилась вперёд, обхватив талию Эмили не слабее ремней.       — А как же твоя латинка? Латинки…       Джой поморщилась, отстранившись, и шлепнула ее по заднице. Эмили выдохнула от неожиданности — возмущение почти удалось.       — Не вспоминай о латинках, — порывисто приказала ей Джет. — Не хочу.       Вместо ответа чертова бесячая Томпсон с усмешкой прижалась к ней крепче. Жар, исходящий от оголенной плоти, Джой чувствовала даже сквозь тонкую ткань своих брюк. Она сердито заскребла ногтями по ее ягодицам.       — Ты такая хот мамми, — горячо зашептала Эмили ей на ухо.       Тогда возбуждение, точно гребаный кипяток, залило низ живота вибрирующим свинцом ещё сильнее, хотя Джой и без того вертелась на задворках маниакальной грани — где-то на краю крутого обрыва. Джет не планировала ничего такого… Отвратительное обращение. Она крепко сцепила зубы, пытаясь убедить свой чокнувшийся рассудок, что ее это просто бесит — банально, жутко, как и все эти игры.       Джой потянула Эмили за волосы, и Томпсон с улыбкой откинула голову вслед за ее рукой. Ее влажный рот с блестящими от слюны губами приоткрылся с призывной пошлостью.       Джет слышала глухие удары внутри.       — Э-ми-ли, — протянула Джой; ее взгляд, как пристёгнутый, сосредоточился на бьющейся венке на шее Эмили, сразу же после ее вульгарного рта. В горле совсем пересохло. — Мне не нравится, когда ты так говоришь.       — Так накажи меня.       Ее тон, шепчущий и стонущий, взорвался в животе, как Мауна-Лоа. Она больше не могла играть в это. Джой с раздраженным шипением втолкнула в Эмили сразу три пальца, до конца всех фаланг — прелюдии давно были вырваны из груди, как кусок окаменелого льда, — и Эмили двинулась на них до сáмого основания, рассекая невинность спальни блудливым стоном.       Она была такой мокрой, что пальцы Джой непослушно выскальзывали, терялись в порывистости ритма, как будто никогда раньше не занимались такой непристойностью. Она ловила возможность дышать где-то между грудями Эмили; Джой почти задыхалась от заливающего виски возбуждения, влажных звуков, сдавленных стонов, и Томпсон вторила ей идеальной дублершей. Другая ладонь цепко удерживала на месте литые бедра, впиваясь в них до давящей боли.       Можно было представить, что это персики.       Персики, залитые мёдом.       Эмили хныкала, так же крепко вжимаясь ей в плечи.       Кожа под губами Джой быстро стала липкой от пота, солёной и сладкой одновременно. Она облизывала ее соски, как карамельки, с упоением кружа вокруг языком, и Эмили выгибалась, лаская затылок Джет с вынужденными перерывами.       — Ещё, — просила она, и от этого тона — просящего, жалобного, умоляющего, — у Джет между ног пульсировало так сильно, что она готова была сделать для нее что угодно. — Ещё, Джет…       Она погладила набухший клитор большим пальцем и остановилась. Внутри Эмили было горячо, мокро, охренительно хорошо; Джет кружилась где-то между седьмым и восьмым, когда провибрировала ей в грудь:       — Попроси лучше.       Эмили слегка подалась назад. Она свела брови так талантливо, будто собиралась покаяться. Джой наблюдала за ней с предвкушением, скручивающем ее пополам — и Эмили, невинно глядя ей прямо в лицо, опустила руки ей на запястье.       — Ещё, — хрипло повторила она. — Глубже.       — Хорошо, — насмешливо хмыкнула Джет.       Все три пальца с хлюпающим звуком выскользнули из Эмили, чтобы сразу же растянуть ее на четыре. Она дернулась с громким всхлипом, и на этот раз Джой больше ее не держала: горячая, бурная, как течение, Эмили настойчиво поднималась и опускалась, кусала ее плечо. Очередной выдох выталкивался — а после судорожно врывался обратно в глотку.       Что-то туманное, сумасшедшее; она стиснула напряжённую гортань Эмили до помутнившегося рассудка — своего собственного, — и слушала, как отрывистые стоны переросли в хриплые хныки, затем - в тягучие, тяжёлые вдохи.       Джой с трудом держалась сама. У них с Рейной давно уже не бывало такого, и теперь, вдыхая соленый запах белой — не смуглой, как у Рей — кожи, толкаясь, сгибая пальцы внутри не похожей на бывшую женщины, Джет казалось, что на самом деле она давно умерла и рассыпалась блёстками в каком-нибудь развязном раю.       Она ослабила хватку на горле только после того, как Томпсон на ее пальцах замедлилась, закатывая глаза.       Эмили кончила с громким, задушенным рыком, сжав ее тугими стенками изнутри. Джет вмялась ей в грудь, не позволяя избавиться от своей руки слишком быстро.       — Я-скучала, — на выдохе просипела она, — я-так-скучала…       Она гладила затылок Джой, вела по нему, словно собралась проходить лабиринт. Джет целовала ее шею, пока не почувствовала себя способной оторваться от этой женщины, мягкой и сладкой, как персик.       Эмили источала такой свет, что у Джет легко получилось забыть, из-за чего ее мир поплыл. Эмили пахла так, будто со времён их последней близости не прошло аж двадцать два удушливых года; тогда ещё не существовало ни первой невесты Джой, которая в конечном итоге пустила пулю себе в висок, ни Рейны, решившей, что она может бросить Джет как рваную половую тряпку; не было десятков ножей в спине, Эвереста предательств, целого марша из боли, грязи и лжи. Ничего.       Только Эмили.       Она, как умела только Эмили, совершенно развязно слизала с пальцев Джой свою же белесую смазку: медленно, глядя прямо в глаза, как будто это конфета.       — Ты тоже скучала по мне?       Скучала.       — Безумно.       Эмили довольно улыбнулась и сползла на пол с ее коленей — прямиком на свои, упершись ими в паркет. Джой перестала дышать от этого зрелища. Как часто можно увидеть женщину, стоящую перед тобой на коленях, в одних портупеях? Если ты жената, то никогда.       Момент, когда ее брюки, а затем и пиджак оказались на полу, проплыл мимо пылающей головы.       Джет осталась в кружеве и рубашке — сидела на краю кровати, вновь уперевшись о постель позади себя, и была не против расплавиться к чертовой матери. Особенно в ту секунду, когда Эмили, точно игривая кошка, уложила ладонь Джой на свою макушку.       — Хочешь, представим, что я только учусь?..       Прямые черные волосы Томпсон наматывались на кулак идеально — длина подходящая, чтобы обернуть их вокруг один раз, прислонить к себе так, чтобы ее рот (о господи, этот рот) вжался в вибрирующий клитор через взмокшую ткань нижнего. Ее язык сделал широкое движение снизу вверх, слив их температуры в одну. Она проглотила протяжный стон.       Эмили подняла на Джет самые невинные глаза в этом мире.       — Сними их ко всем чертям, — процедила она.       Чёрное кружево незамедлительно было отброшено в дальний угол.       Низ живота свело судорогой сразу, как только Эмили, точно вакуум, потянула губами самую чувствительную точку в ее теле. Фейерверк искрами разнёсся по ее телу, вспышкой красок, долбящей между ног слишком чувствительными ударами; Джет стиснула коленями голову Томпсон, все пытаясь оттолкнуть юркий язык, но она совсем перестала слушаться — только обхватила напряжённые бедра Джой, прижимая к себе с невыносимым давлением. Хотелось вывернуться, вырваться, отстраниться, и в то же время податься вперёд так близко, чтобы слиться в одну энергию.       Во что-то шумное — бушующее, как Атлантический.       Она резко дернулась; громкий стон почти разодрал ей горло, когда Джой почувствовала, как Эмили настырно упёрлась в ее клитор кончиком языка.       — Хватит, — пролепетала Джет, едва слыша саму себя, — прекрати… Эмили! — Она потянула ее за волосы назад, и тогда Эмили просияла размытой для Джой улыбкой, а ее пальцы скользнули внутрь, с исключительной нежностью поглаживая сокращающиеся стенки. — Господи, — вытолкнула она, — что ты со мной делаешь…       — Я постоянно представляла, что делаю это с тобой, а не с кем-то ещё, — прошептала Томпсон и, вытащив пальцы, бесцеремонно рухнула на нее. Она начала расстёгивать пуговицы на рубашке Джет, медленно, будто бы они только начали. Джой упала на постель, ослабевшими руками стискивая ее бедра. — Все эти годы… — Она наклонилась, дразняще коснувшись губ; Джо облизала их, и вязкая соль расползлась по ее языку. — Все женщины, которые были у меня… я представляла, что это ты.       — Ты могла бы просто быть со мной, — выдохнула Джой, когда Эмили распахнула ее рубашку. — С самого начала.       Она ожидаемо проигнорировала. Джой не собиралась настаивать: Эмили была такой, какая есть — свободной, яркой и не обременяющей никого стихией и, может быть, поэтому она всегда так сильно влекла Джой к себе.       — Я люблю тебя, — между затяжными поцелуями повторяла Эмили, прижимаясь к Джет ближе.       Ближе, ближе и ближе: в какую-то из этих секунд Джой почувствовала, как Эмили сползла одной ногой между ног Джет и, вцепившись ногтями в ее колени, прижалась своим клитором — к ее. Теплое, но все же мешающее металлическое кольцо, которым соединялись ремни Эмили, цепляло комок нервов с каждым вращающимся движением.       Такая близость с ней маревом ложилась на веки, и единственное, на что она была способна сейчас — это дышать, пропуская вдохи; дышать, втягивая в себя запах Эмили — ее духов, ее раскованности и лёгкости, которой Джет не хватало сейчас особенно сильно.       Лёгкости.       Напряжение, собирающееся в Джой все эти дни, вытекало из нее вместе с влагой — по́том и смазкой, и даже совершенно автономными слезами облегчения, когда Эмили опускалась перед ней на колени снова и снова, и снова… Желание сжимать ее, облизывать, нежить, кусать становилось потребностью, вилось по ней, как плющ. Кровь бурлила в сердце и клиторе; быть отпущенной, принятой, понятой — такая давно утерянная привычка.       Джет казалось, если ее пальцы вдруг выпустят Эмили из объятий, если ее губы больше не будут заняты, то она непременно утонет — в том самом поплывшем мире, что отсыревшей тиной остался в офисе.       В ее доме.       В ее жизни.       Но только не в Эмили: потому что она излучала свет, а Джет нуждалась в нем, как в спасительной шлюпке. В Атлантическом.