you're driving me wild, wild, wild

— Ешь, — потребовал Эндрю, глядя в сторону его идиотского лица, в то время как Нил уставился на экран их ноутбука, все еще наблюдая за уроком. Эти голубые глаза были так сосредоточены, что им потребовалось мгновение, чтобы заметить его, когда он поставил тарелку с цветной капустой, сэндвичем с арахисовым маслом и джемом на стол рядом с локтем Нила. У обоих привычки в еде, как правило, были противны друг другу, но это никогда не мешало ни одному из них делать что-либо из этого, чтобы поесть. У них обоих были проблемы с едой: даже если бы сейчас он мог, большую часть времени Нил отказывался есть любое мясо. Эндрю не любил есть на публике, чувствуя, как люди смотрят на него, пока он ест, заставляя его рвать еду на куски, пока ничего не останется. Нил никогда не мог сказать, голоден он или нет, обязан жизнью, прожитой за счет сбора мусора в поисках консервных банок и всего, что было самым дешевым. Эндрю переедал и наедался сладкого всякий раз, когда у него было плохое настроение — когда он был моложе, он часто выблёвывал все обратно. Это никогда не останавливало его. Они оба часто забывали пообедать, даже если всегда старались завтракать и ужинать вместе. Тем не менее, иногда графики менялись, и дни становились слишком занятыми — ему не нравилось быть вдали от Нила, не иметь его рядом с собой или в их постели, его едва слышное дыхание затмевалось дыханием Эндрю. Нил все еще учился шуметь — это нормально. Эндрю объявил о своем присутствии громким топотом своих ботинок, беззаботным тоном, которым он насмехался, фыркал или насмехался всякий раз, когда его кролик делал какую-нибудь глупость. Нил все еще привык держать всю свою боль внутри себя, когда просыпался от ночных кошмаров, боясь оказаться кем-то другим, кроме как безучастным и онемевшим. Он все еще прикладывал руку ко рту после того, как рассмеялся, как будто был удивлен этим звуком. Его шаги были тихими. Он не позволял себе слушать музыку в наушниках, нервничал и боялся, что его застанут врасплох. Его голос почти никогда не повышался, а когда это происходило, он, казалось, только злился. Это чертовски раздражало. Эндрю хотелось что-нибудь сломать всякий раз, когда он видел, как Нил вот так сжимается в себе, как будто он отшатывается от чего-то, к чему не может прикоснуться. Ему хотелось сорваться и закипеть, но он уже научился делать шаг назад и позволять Нилу разбираться со всем самостоятельно. Они не были ответами друг другу. Эндрю ничего не мог исправить. Он знал это. Он до сих пор ощущал черную дыру в груди, когда ему приходилось просто стоять там, не в силах ничего сделать. Как неспособность помочь, как и во всех его кошмара о нарушенном обещании и мертвом теле, крови на его руках и собственном голосе, напоминающем ему, что он был плохим сторожевым псом. Он глядел на Нила опустевшими глазами и задавался вопросом, прекратится ли когда-нибудь падение, или он останется таким навсегда, желая навредить себе, чтобы не чувствовать так много, все время. Единственная причина, по которой он остался в живых, заключалась в том, что он должен был сдержать обещания, данные и семье, и Би. Он дожил до девятнадцати лет, и все последующие годы казались невыносимыми. Он был безрассудным и безразличным, как с лекарствами, так и без них. Он чертовски скучал. — Оу! Овсяный хлеб? — Нил посмотрел на бутерброд рядом с собой, как на новую ракетку, голодный и взволнованный. Эндрю уставился на него, на его рыжие кудри, голубые глаза и ту глупую улыбку на его лице, которую Нил повернул к нему следующим. А потом эти покрытые шрамами руки подошли, чтобы что-то показать. Он тут же нахмурился, его сердце пропустило удар, как это всегда случалось рядом с этим идиотом. Чертовски глупо. Он почувствовал теплоту, нахлынувшую на него, гордость за Нила, за то, как далеко он продвинулся и как он все еще пытается. О том, как он, казалось, никогда не останавливался. Нил не смог бы показать эти слова даже несколько месяцев назад, но изучение языка жестов научило его, как быть выразительным и как выражать себя. Мало-помалу Нил научился заявлять о себе. Когда он изо всех сил пытался шуметь, теперь у него был другой язык, на котором его тело могло сказать все, что не мог сказать его рот. Нил обожал ASL — после уроков он всегда, куда бы ни шел, складывал руками новые знаки, почти не замечая этого. Он повторял каждое новое слово вместе с Эндрю, глаза его блестели и волновались, когда он наблюдал, как Эндрю пытается показать их в ответ. Нилу нравились языки и то, как звучат слова, но Эндрю мог сказать, что его любимым языком был жестовый. Его руки становились все быстрее и быстрее, чем больше уроков он брал, настолько, что Эндрю иногда не успевал за ними. Всякий раз, когда он подписывался, Нил позволял себе занимать место. Его лицо было выразительным, и каждое движение его рук было быстрым и почти резким. Его тело говорило каждое слово уверенно и громко. Эндрю не был так хорош в жестах, как Нил, но он упрямо придерживался этого языка, хотя бы для того, чтобы иметь возможность разговаривать с Нилом, когда его кролик не говорил. Эндрю изобразил правой рукой букву «А», а затем приложил кулак ко лбу, наблюдая, как это заставило Нила ухмыльнуться. Это определенно было слово, которое он чаще всего использовал для Нила на всех языках. Нил показал. — Дрю, — и он почувствовал, как его сердце растаяло, даже если его лицо осталось точно таким же. Как мог этот человек, прежде всего, заставить его чувствовать себя так? Это бросало вызов логике и здравому смыслу, как бы он ни пытался разобраться в этом. Прошло почти два года, а он все еще не разгадал тайну Нила Джостена. — Да или нет? — спросил он, наблюдая, как Нил начал наклоняться к нему, как цветок к солнцу. Эндрю ничего не мог на это сказать; он тоже наклонялся. Его тело теперь знало предвкушение желания чего-то хорошего и возможности получить его, если Нил тоже этого захочет. — Да, — вздохнул Нил, не сводя глаз с него, пока Эндрю устроился у него на коленях и притянул его в поцелуе, стул поддерживал их вес, даже когда он немного качался от их движения. Ему было все равно. Пусть это сломается, лишь бы они оставались вот так, связанные кожей и этим чувством доверия, которое он когда-либо находил только с Нилом. Даже когда это было трудно, даже когда он боролся с травмой на всю жизнь, Нил оставался с ним. Он видел Эндрю таким, какой он есть, и все еще ужасал, насколько далеко это было падение. Он всегда боялся высоты, хотя в детстве смотрел на деревья и верхушки комодов с какой-то болезненной ревностью. В подростковом возрасте он забирался на крыши, чтобы убежать от всего, даже от самого себя, потому что там не было места ни для чего, кроме падения, когда он был там. О том, как далеко он спускался, чтобы достичь земли — его сердце колотилось и что-то выбивало из колеи в голове. Глядя через край, он всегда хрипел, а когда он карабкался назад, у него кружилась голова. У него перехватывало дыхание, когда он смотрел в небо, чувствуя себя живым только тогда, когда страх сотрясал его и заставлял дышать. Нил провел губами по шее, и Эндрю закрыл глаза, когда его рука потянула Нила за волосы. Ближе, ближе. Его уши были горячими, а легкие болели от каждого вдоха между моментами, когда их губы соприкасались. Нил пососал отметину где-то над ключицей, и Эндрю почувствовал, как его джинсы неловко стягиваются вокруг него, когда он подумал о том, чтобы надеть их, когда выйдет, от одного яркого всплеска ощущений под его пальцами, когда он надавил на них. То, как Нил не мог оторвать от него глаз. Как же он хотел оставить свой след и на коже Нила, такой же, как и он. Даже сейчас Нил держал руки при себе, не касаясь его, даже если положение было неловким, но Нилу, похоже, было все равно. Он смотрел на Эндрю так, будто он был единственным, что он когда-либо хотел видеть. Как будто он был благодарен за то, что вообще мог смотреть на него, ласково, мягко и уверенно. Этот человек был невозможен. К черту Нила за то, что он такой хороший. — Бедра и выше, — выдохнул он, прижавшись лбом к кролику. Он не думал, что когда-либо сможет нормально относиться к тому виду, на который он смотрел сверху вниз, не тогда, когда он мог чувствовать собственное возбуждение Нейла под собой, руки другого мужчины вскоре поднялись, чтобы схватить его бицепсы, держась за него. как будто Эндрю был единственным, что удерживало Нила на привязи. Они целовались, достаточно сильно и жарко, чтобы остальная часть комнаты нагрелась. Пот начал появляться на их коже, чем дольше они держались друг за друга и дышали воздухом друг друга. Потребовалось время, чтобы поверить, что это было правдой. Что Эндрю мог хотеть Нила вот так, что, как бы сильно и глубоко он ни хотел, Нил тоже мог хотеть вот так. Он не ошибся, когда признался себе, что ему нравятся мужчины, и не ошибся в том, что ему нравится секс с Нилом. За желание большего. За то, что попросил. За то, что чувствовал себя хорошо, когда он был у него. Теперь, когда он знал, что такое счастье, он не хотел отпускать. У него в голове возник образ — тот, где у них с Нилом есть собственный дом. Поздние утра и поздние ночи все для себя. Блины, мороженое и шкаф, полный маленьких коробочек пудинга быстрого приготовления со вкусом лимона. Экси игры и документальные фильмы об океане. Может быть, даже кошка или две. Он по-прежнему боялся высоты — оказаться так высоко только для того, чтобы рухнуть на холодную мостовую, оставшись ни с чем. Он хотел встать перед Нилом; он выдержит каждый удар, и он знал, что все равно останется стоять. Он хотел защитить его, чтобы ему больше никогда не было больно. Но Нил был самим собой, и Эндрю тоже учился. Он не владел Нилом, даже если называл его своим. Он не мог сделать выбор за него — это было бы оскорблением для них обоих. Он просто должен был поверить, что Нил чувствует то же самое. И всякий раз, когда он позволял себе смотреть, он все больше и больше верил, что будущее существует для таких, как они. — Эндрю, — выдохнул Нил, закрывая глаза. Иногда казалось, что все, что нужно Нилу, — это вкус его имени во рту. — Заткнись, — сказал он и встал со стула и (к сожалению) с Нила прежде, чем они действительно сломали стул. Его идиот заскулил, прежде чем рассмеяться, когда Эндрю подхватил его на руки и понес к их кровати. Бедра Нила были худыми и все же мягкими под его руками, его ноги обвили тело Эндрю, чтобы прижаться. Типичный. Он никогда не признается, что ему так же нравилось брать его на руки, как Нилу нравилось, когда с ним обращаются. Лежа под ним, Нил улыбался ему, как будто он понятия не имел, как он выглядит, вытянувшись так, когда обе его руки автоматически поднимаются над головой. Наверное, нет. — Оставить? — спросил Эндрю, играя пальцем с краем рубашки Нила. — Прочь, — сказал Нил, извиваясь и причиняя неудобство, вместо того, чтобы помогать Эндрю, в конце концов, стянуть с него рубашку. Его кролик обычно предпочитал раздеваться, когда дело доходило до секса, но на этот раз он решил не снимать шорты. Единственное, что Эндрю снял, это нарукавные повязки. — Да или нет? — снова спросил он и, как только Нил согласился, положил руки ему на грудь, дразня его соски и крепко сжимая его так, как ему нравилось. Он наклонился и позволил своему рту блуждать, вздохи Нила и небольшие судорожные стоны направлялись прямо к его члену. Он не торопился, Нил расслабился на простынях и закрыл глаза. Время от времени Эндрю прижимался к нему, его джинсы к шортам Нила, и им обоим приходилось глотать больше воздуха. Это было медленно и ровно, и ни один из них не знал точно, сколько времени прошло с тех пор, как они были поглощены друг другом, но это не имело значения. Как раз это было именно то, что они хотели. После этого он заставил Нила съесть свой забытый обед вместе со стаканом воды. Эндрю тщательно смахнул все крошки, прежде чем прислониться к стене, Нил рядом с ним, их руки сцеплены. Нил оторвал корку от своего бутерброда и поднес его ко рту Эндрю в качестве подношения. Прошло мгновение, прежде чем он сдался и съел его, хлеб все еще был мягким, а яблочное варенье таким же сладким. Нил доел оставшийся кусок хлеба, который Эндрю нашел отвратительным. — Нет, — категорически сказал он, когда к его лицу поднесли кусок холодной цветной капусты, и Нил посмотрел на него своими большими широко раскрытыми глазами, как будто удивившись его отказу, когда он сам съел его. Эндрю знал лучше — любой, кто верил, что Нил Джостен не был болтливым маленьким отродьем, был гребаным идиотом. Нил одарил его ухмылкой, как бы говоря: ну, я пытался. Он усмехнулся. — Однажды ты насладишься овощем, Дрю. Эндрю поднял бровь. — Это блюдо из сладкого картофеля и зефира не в счет. Он сгруппирован с другими вещами. — Чем больше ты похож на Дэя, тем более непривлекательным ты становишься. Нил фыркнул, этот звук был нечестивым, и Эндрю пришел в ярость от того, как сжалось его сердце. Неужели этот человек не мог оставить его в покое? Черт. — Конечно. У него не было сил спорить о чертовом «конечно» Нила. Вместо этого он передвинулся, чтобы плюхнуться на своего идиота, самодовольный, когда это вызвало у него хрип. Эндрю уткнулся головой в его шею и вдохнул запах их общего мыла. Нил напевал и начал играть со своими волосами, и в этот момент Эндрю ушел — он закрыл глаза и растворился в чувстве безопасности и покоя. Быть вместе. Нил никогда не был никем. Это никогда не было ничем. Он всегда знал — просто ему потребовалось некоторое время, чтобы признать это: это было все, что он хотел сохранить.