В сиреневом саду

Середина июня. Сирень совсем скоро перестанет цвести. Мафую с грустью смотрела на лепестки, которые потихоньку начали вянуть. Однако, на душе у неё было спокойно. Спокойнее, чем в дни цветения сирени, когда Канаде не было рядом. Эта служанка и правда невероятный человек - пожилая соседка, которая отдала её, не врала. Что-то было в ней такое... Волшебное. Мафую так тянуло к этой девушке, так тянуло к её бархатным ладоням, которыми та оглаживала её щеки в их совместные ночи, так тянуло к её шелковистым волосам, которые так красиво смотрелись в свете луны, так тянуло к её лазурным очам, но, самое главное, Мафую тянуло к их ночным разговорам. Тянуло так сильно, что она позволяла себе задумываться и во время занятий, и во время ужинов с матерью, и перед сном, и утром, всегда. Каждый её день стал начинаться с предвкушения их посиделки. Они даже не всегда говорили: иногда Мафую просто позволяла себе просидеть в объятьях девушки пол ночи. И от этого было тоже спокойно. Идя по привычной тропе в сиреневый сад, девушка ещё раз окинула взглядом подвявшие кустарники. Это происходит из года в год, и каждый раз Мафую было так жаль их провожать. Но больше не жаль. Они ведь зацветут ещё, правильно? Она приходит на их место и видит, как Канаде записывает что-то в своей тетради. "Снова пишет стихи?" - очевидная первая мысль, которая могла прийти в голову. Подойдя ближе, Мафую уже было собиралась поздороваться, однако, заметив её, Канаде тут же закрыла свою тетрадь. Не ожидая такой реакции, девушка остановилась, и тихо, с удивлением в голосе спросила: – Ты не хочешь показывать? - это не было большой проблемой, у всех есть личное. Но с тех самых пор их встречи, Канаде всегда показывала свои стихи. Все. Она имела смелость показывать Мафую даже те, что имели оппозиционное содержание и критику правительства. Неужели, что-то настолько личное, что девушка пока не готова открыть за столь короткий срок их общения, пусть и плодовитый? – Извините, госпожа. Это кое-что... - она запнулась, подбирая слова, - я не могу это Вам показать. Надеюсь, вы не против. - и хотя это был ожидаемый ответ, в груди что-то кольнуло. Ах, почему же Мафую никак смирится со своим положением, в котором ей не положено пользоваться большим доверием слуг, даже приближенных? Конечно, она была не против. Ничего не поделаешь, да и интересовать её это, по-хорошему, не должно, что уж там. И все же, её немного угнетал тот факт, что Канаде так мало говорила о себе, даже когда та её напрямую спрашивала о том, что касалось бы не только её творчества, или, философских размышлений, но и жизни. Это должна была быть такая же ночь, как и все те немногочисленные, которые они уже успели провести, но что-то было не так. Канаде, прежде открытая к общению и щедрая на темы для бесед, выглядела совсем иной теперь, а Мафую, лишь смущенно смотря в пол, не находила слов, чем развеселить собеседницу. Как бы та ни пыталась аккуратно спросить, разузнать, подступиться к этой каменной завесе тайны, ничего не выходило. Воодушевленная и неземная девушка словно в один момент перестала быть ею, совсем не ручаясь за других. Мафую снова почувствовала эту горечь безразличия, но лишь самым кончиком языка, слизывая её с надеждой на то, что Канаде себя просто неважно чувствует. С восходом солнца девушкам пришлось разойтись, неловко простившись. Нехотя Мафую оставила попытки расспросить, не нужен ли служанке врач на дом, ведь Канаде обронила пару хриплых вздохов. На следующий день лучше не стало. И через день. А затем Канаде стала приходить через раз, ссылаясь на то, что стала сильно уставать. Но то, что действительно выводило Мафую из себя, заставляя каждый раз поражаться: девочку эту никто не помнил. Всякий раз, когда она спрашивала у придворных, не видели ли они белокурую служанку, те лишь удивленно мотали головой и восклицали, что впервые о такой слышат. "Да она же пару дней назад помогла вам, как вы можете её не помнить!" - лишь проносилось в мыслях Мафую. Её беспокойство обратилось в гнев, что сильно сказывалось и на отношениях с окружающими: мать полностью в ней разочаровалась и не стеснялась теперь каждый ужин напоминать о ничтожности своей дочери. "Ты ничем не лучше этих бестолковых служанок, ей богу!" - повторяла она из раза в раз. Но Мафую было не до этого. Она теперь точно знала - её дорогая Канаде захворала, и ничего другого её больше волновать не могло. " –Где же прячешься днём, что я у кого не спрошу - никто не знает о тебе? – Не стоит искать меня днём, госпожа. Я выполняю свои обязанности, это главное. –Но ты лишь с каждой нашей встречей становишься худее и бледнее... И кашель твой усиливается. Как мне тогда пригласить к тебе врача? –Не нужен мне врач, госпожа. Спасибо за вашу заботу, но боюсь, мне он не поможет. - с грустной улыбкой произнесла Канаде в их последнюю встречу" С тех самых пор, всё, что могла найти Мафую на прежнем их месте - новые стихи, выведенные на оторванных из тетради листках с маленькой подписью "К" в конце. Девушка не могла найти себе места, она не могла поверить, что у неё снова отбирают то, чего та не могла себе позволить годами. Дневник её опустел, а глаза вновь похолодели. Канаде жива, раз все ещё оставляет стихи, но почему же она не появляется? И снова Мафую одна. Попытки найти девушку в собственном имении не увенчались успехом, так что она снова закрылась, как в детстве. "Я так слаба... Канаде спасла меня, хоть и на пару дней, а я лишь эгоистично думаю о том, как вернуть её, чтобы продолжить жить свою жизнь... Счастливо? Была ли я счастлива с Канаде? Воспоминания о времени, проведенном с ней, вызывают у меня радость. Значит я была. Но сейчас я даже не знаю, все ли с ней хорошо, и это заставляет моё сердце обливаться кровью, где же ты, моя Канаде... Я так хочу вновь слышать твой нежный голос, смотреть в твои небесные глаза, зачем ты отбираешь у меня это?" - новая записка Мафую в дневнике. Она не делала их с тех самых пор, как девушки встретились, но сейчас она вновь одинока.

***

За то время, пока Канаде отсутствовала в жизни Мафую, её мать ничуть не изменилась, лишь посерчала пуще прежнего. Ей столь не нравились, казалось бы, едва заметные изменения в поведении её дочери, что она просто выходила из себя всякий раз, когда видела её. "– Ты позоришь нашу семью – Ты стала совсем бестолковой, кто тебе вскружил голову, отвечай! – Ты такая жалкая, наверное, когда я помру, ты останешься нищей из-за того, что ничего не можешь – Даже эти глупые служанки куда полезнее тебя – Я желаю тебе только лучшего, я лишь хочу, чтобы ты всегда становилась лучше, а ты ведёшь себя как сволочь неблагодарная!" Могло быть и хуже, подумаешь. И все же, за столь короткий срок Мафую ещё не доводилось умудряться действовать матери на нервы такое количество раз. Порой девушка даже злилась на слуг, что шарахались и от неё, ведь ей так не хотелось быть похожей на маму. Она ведь боится её ещё больше них, почему они думают, что она такая же? "Потому что ты такая же." "Нет, этого не может быть" Мафую смотрит на себя в зеркало, обрамленное позолоченной рамой, и по её щекам вновь текут слёзы. "–Канаде, скажи, ты не боишься говорить со мной, потому что видишь, что я не как моя мама? Хотя бы ты видишь, что я ни капли на неё не похожа? – Нет, госпожа. Я не боюсь ни Вас, ни вашей матушки. Вы зря так отчаянно пытаетесь отделить себя от нее. Дети всегда похожи на своих родителей, от этого не убежать, как бы Вам не хотелось. Услышав это, Мафую почувствовала, словно стальной кол вонзился прямо в её спину. Её руки затряслись, а голос сорвался на крик: – Да как ты можешь! Я не могу быть как она, это невозможно! - глаза, что прежде смотрели на Канаде с таким умиротворением, вдруг наполнились гневом - Она же просто... Просто... Воплощение ведьмы! - эти слова были выкрикнуты уже со слезами на глазах – Простите, госпожа. Я не имела в виду, что Вы точно такая же. Но это неверно говорить, что у Вас нет и капли общего, - Канаде с жалостью посмотрела на Мафую, - я не хотела Вас обидеть. В ответ та лишь развернулась и убежала прочь, как в тот самый вечер, когда она убегала от матери." В ту ночь Мафую ещё возвращалась и извинялась перед Канаде за своё капризное поведение. Но факт остался - она бывает столь же истеричной и грубой. Девушка смотрит в зеркало с ненавистью. Её глаза, волосы - всё это тоже напоминает ей мать. Почему она вообще так одержима ненавистью к ней? Ей должно быть плевать, всегда было плевать! Она больше не может, она сойдёт с ума. Она открывает ящик, куда бережно складывала каждый из стихов, оставленных Канаде для неё, и начала перечитывать из раза в раз, отчаянно пытаясь получить те чувства, что они доставляли ей при первом прочтении. Да, несмотря на то, что Канаде не было рядом, её стихи все ещё грели душу. Но не сейчас. Тогда, с маленькой надеждой Мафую взглянула на часы - быть может, Канаде уже оставила новых стихотворений? Нет, ещё слишком рано. Как назло. Не сумев совладать с собой, девушка швыряет часы в стену и выбегает из своей комнаты прямиком в сад, где уже давно не цветет сирень. Мафую приходит к пустующему месту, где прежде проходили любимые ею их встречи, и видит лишь живые, словно только сегодня упавшие нежно-лиловые лепестки сирени, мирно лежавшие на каменной плитке. Её поставило в ступор лишь одно: сирень перестала цвести полтора месяца назад. Она замечает пару вырванных листков и в спешке подбегает к ним, судорожно сгребая их в своих дрожащях ладонях. Она читает первый стих, второй, но когда в её руках оказывается третий - она более не может сдерживать своих слёз. "Я вынуждена давиться горечью своей же лжи И я раскаиваюсь перед Вами За то, что приручила Вас словами И заставила заново ад пережить За то, что Ваш любимый сиреневый сад Останется теперь проклятым Как и Вы - одиночеством измятой И жаль мне, что кончали мы не под закат А лишь с рассветом; Но каждый разговор храню я в сердце самоцветом Вы правы, я больна была тогда И сердце моё обросло цветами Нежными, сиреневыми лепестками, Что срывались и сгорали сразу же дотла Я так прошу меня простить За то, что за любовь мою к Вам судьба нас покарала И я любила Вас всегда, всю жизнь И каждый раз от любви я умирала Но без Вас я не хотела жить И ждала когда придёте Вы в мою новую судьбу И как только я скажу для Вас "люблю" Я погибну; Я в любом случае сгину Исход всегда один был, я смирилась Но жаль, что не смиритесь Вы И жаль, что жизнь уж так сложилась Что не успею подарить Вам сиреневы цветы Нас не поймут, нигде и никогда Так что оставьте лучше вы меня Оставьте, забудьте, не ищите Я буду всегда с Вами, Вы только пишите В мою забытую тетрадь Свои милые стихи, что душу мою греют Я знаю, Вы в них не сильны, но как же млеют Сердце моё, что стучит, руки мои, что творят, глаза мои, что смотрели на Вас И хоть счастья заслуживал каждый из нас Я выбираю Вас А мои глаза лишь напоследок Засмотрятся на сиреневую цветь И я, откашляя последний лепесток Уйду, оставив всё как есть"

***

– Госпожа? - впервые голос Канаде так дрожит. Она застала Мафую, которая прочитала то, что не должна была читать. Хотя бы не сейчас, не при её жизни. Как так получилось? Она лишь просто отошла, чтобы откашлять лепестки сирени, оставив здесь эти вымученные листки бумаги... Глаза девушки застыли в страхе, а тело оцепенело. Обернувшаяся Мафую, увидев Канаде, подумала, что это, должно быть, её разум играет с ней, и ей уже мерещутся статуи. Она взглянула в очи белокурой девушки и впервые увидела в них столько страха, тревоги и печали, а ведь до этого она клялась, что глаза эти стеклянные, как у куклы. И застывшая Канаде сейчас действительно больше всего походила на куклу, и только лишь эти глаза выдавали в ней её живую натуру. Живую ли? Может ли быть живой такая, как Канаде? Проморгавшись несколько раз и убедившись, что это не сон и не мираж, Мафую со слезами на глазах бросилась к дорогой её сердцу подруге, не выпуская из рук листок с заветными строфами. "Дорогая Канаде, как я рада тебя видеть!" - радостно прикрикивала она. На секунду она даже не смогла себе поверить, что может испытать такую радость, что способна на это. Только сейчас она осознала, насколько сильное влияние удалось оказать на неё этой девушке за столь короткое время. "Я тоже тебя люблю, я так тебя люблю!" - крепко обняв Канаде и прижавшись к ней, она лишь слушала стук её и своего сердца, позабыв обо всём. Но что-то не так. И сердце Канаде стучит странно. Она понимает, что ей нужно бежать. Ей нужно уходить, иначе она сделает своей дорогой Мафую ещё больнее. С горечью в своих глазах она указывает госпоже на последний листок, который та прочитать не успела, и та, встревожившись, опускает свой взгляд вниз и продолжает чтиво. "Ходило по этим краям когда-то поверье О кукле, что чувств человечьих желала И горе, и страсть познать на мгновенье Она так отчаянно мечтала Но была она столь нечеловечно красива Что весь людской взгляд привлекала Стояла как стройная, дивная ива Но чувств желать она не перестала Стоило ей начать всем угождать Так и любимой всеми она стала Но чувства любви ей никто не смог дать Так что она пошла дальше, искала Человека, что близок ей сердцу Но вот беда: не может кукла Открыть никому его дверцу Молила она небеса дать ей душу Согласна была на всё, любые условия И когда взглянула она на слёз своих лужу Желание её было исполнено Но не учла она, что в этом контракте Гласило: "Попытки признанья оставьте, Иначе Вы сразу уйдёте И новую жизнь начнёте" И долго, и много кукла бродила Во многих влюблялась и много страдала И счастья своего так и не находила Тогда она ещё мольбу на небеса послала "Прошу, закончите мои мученья" - молила она И милость ей оказала сирень И теперь, когда вновь искренне влюбится она Её унесёт с собой болезнь Цветов и крови И больше не нужно будет жалеть О том, что душе дала своей волю" Мафую не нужно было долго думать, что к чему. Сотни иголок пронзили её тело, а на глазах выступили слёзы, но ни одна капля так и не смогла скатиться по румяным щекам. Ничего больше не имело для неё значения, в мыслях лишь вертелось заветное "Но я тоже тебя люблю, моя дорогая Канаде, почему ты покидаешь меня?". И Канаде ушла. В этот раз насовсем. О ней больше никто и не помнил, кроме Мафую, ведь она и никогда не была живой. Больше не было стихов в сиреневом саду, где она оставила свою последнюю любовь. Эта любовь отличалась от всех предыдущих, эта любовь подарила ей счастье и смирение, эта любовь ощущалась как самая первая.