Прошу садиться

– Почему ты не бреешься? – Диме не сильно интересно, но в курилке слишком тихо. Антон пожимает плечами; многочисленные цепи звенят даже от этого незамысловатого жеста, вторя браслетам, когда он подносит сигарету для очередной затяжки. Антона в принципе заебало, что кто-то вечно считает своим долгом прокомментировать его одежду, прическу, украшения - двадцать первый век на дворе, кому какое дело? Арсению есть дело. Арсений первоклассно хуесосит его за неглаженые рубашки, пидорасит за потемневшие подошвы кроссовок и дрочит за средства для укладки волос, которые Антон нет-нет да сворует у него разок в пятилетку. Когда Антон в очередной раз режется и со смачным «Заебался!» выкидывает бритву в мусорную корзину, Арсений только выгибает бровь. И молчит. Антон очень его любит; в тот конкретный момент - за тонкую чуйку, когда лучше промолчать. Он и сейчас молчит; стоит на другом конце курилки и лениво тянет какой-то совершенно ядерный вейп со вкусом киви, с интересом стреляя в них с Димой лукавым взглядом. В драных джинсах, приталеной футболке и, блядь, тапочках на голую ногу. Невозможный до трясучки. Любимый до крика. Антон видит, что Арсению тяжело. И дело не в том, что он весь такой из себя сторонник выбора и человеческих свобод, нет. Арсений просто сторонник Антона. Этого достаточно. Антон видит, как тот выдувает пар чуть раздражённее, чем обычно, а затем убирает под в задний карман брюк и делает к ним уверенный шаг. Антон читает его по сердито распахнутым глазам, по особенно манерным взмахам рук и одним взглядом просит: «Не надо». Арсению, конечно, надо. – Я попросил, Поз, – тянет он смело, чуть потряхивая завитой чёлкой. – Так сидеть мягче, смекаешь? Антон устало протяжно выдыхает, от эмоций растирая в пальцах фильтр давно истлевшей сигареты. Дима только фыркает и глаза закатывает, даже не пытаясь вступить в полемику с этим сумасшедшим; он в курсе их с Антоном отношений - он как раз и прикрывает их перед начальством (хотя Матвиенко тоже неплохо справляется, выдумывая такую чушь, что они потом всем программным отделом ржут, но, в отличие от Димы, Серёга их «жопных игрищ» не понимает и не поддерживает). Антон их не поддерживает тоже; точнее, только на работе. Офис - огромный и вечно шумный муравейник, Арсений - ненасытный и сумасшедший, а ещё такой соблазнитель-искуситель, что Антон как никогда остро понимает - сам он тоже далеко не святой. И сейчас он скользит взглядом по скульптурным икрам, туго обтянутым джинсами, по широким крутым бёдрам - Арсений ведёт ими в сторону, когда злится; и Антона тоже ведёт - по обманчиво тонким рукам с тугими мышцами и крупными красивыми венами. Антон хочет его до беспамятства, до белой пелены перед глазами - вот так просто, резко, с обычной провокации - такой очевидной попытки сместить фокус с Антона на себя. Две тысячи триста тридцать шесть дней вместе; Антон влюбляется в Арсения сильнее с каждым новым закатом. Арсений ловит его взгляд и самую малость тушуется: выпрямляется из своей сучьей позы, руками, до этого сложенными на груди, поправляет чёлку чуть нервно, облизывает и тут же поджимает бледные тонкие губы - уже жалеет о сказанном, но слово не воробей. А Антон - не волк. – Дим, – выходит чуть хрипло, но спокойно. Антон в принципе может держать себя в руках очень долго, но сейчас все нервные окончания горят от желания держать в руках кого-то другого. – Дай ключи от лаунжа. Да, их офис настолько крутой и навороченный, что тут есть специальные «Комнаты паники» для заебавшихся посреди трудовыебудней работников; на каждом этаже по комнатке - их открывают в начале рабочего дня и не запирают до его окончания. Не подлижись Дима к Кате - главному администратору офиса - они бы такой роскоши, как личные ключи, не знали бы. – Проветрить не забудьте, – фыркает Дима, кинув Антону связку. Тот ловит с благодарным кивком, скидывая ошмётки фильтра в пепельницу и не отрывая тяжёлого взгляда от Арсения. Арсений открывает рот, чтобы что-то снова съязвить, хоть уши у него и горят, выдавая все его намерения и желания, как на ладони - но Антон мягко обхватывает его запястье и тянет за собой прочь из курилки. Они молчат оба поворота до зоны отдыха; молчат, пока Антон запирает комнату изнутри и разворачивается к Арсению, окидывая того медленным оценивающим взглядом. Арсений обмякает разом, как будто скидывает тяжеленную броню; собственно, так и есть - Арсений эксперт в своём деле, успешный экономист, надежда и гордость семьи, громкий оратор, просто сильный мужчина с твёрдым характером, и только рядом с Антоном он может позволить себе сбросить с себя весь этот груз и быть собой: тихим, покорным и ластящимся, голодным до ласки мягкоголосым ангелом; в нём нежности и благодарности столько, что, если их время от времени не спускать, то они разорвут изнутри. – Прости, я как-то не подумал, – тихо бормочет Арсений; он не заламывает пальцы, не прячет взгляд - Арсений Антона не боится, он готов идти на компромисс. Антону счастлив быть с ним до щекотки в лёгких. Он качает головой, мягко улыбается, взмахом головы откинув со лба пружинки кудрей. – Присядем? – спрашивает он дружелюбно, проходя мимо Арсения и в несколько секунд раскидывая полуторный диванчик. – Конечно, – с готовностью отвечает Арсений, тоже шагнув к дивану. Он готов говорить и обсуждать что угодно. Он быстро этому научился - также быстро, как влюбился в Антона. Антон улыбается шире, шально и пьяно, поймав Арсения за плечо. – Не-не-не, на диван сяду я, – он звонко чмокает удивлённо выгнутую бровь. – А я? – как-то потерянно спрашивает Арсений, обводя комнату взглядом в поисках кресла. – А ты мне на лицо. Арсений краснеет очень красиво: уши, затем скулы, откуда замысловатые красные узоры струятся вниз, по шее до самой груди. Сейчас, к сожалению, этого не видно под футболкой, край которой Арсений тут же нервно сжимает пальцами. – Антон, ну я же извинился, – тихо повторяет он, на этот раз отведя взгляд. Он едва дышит, замерев на месте, но не вздрагивает и не отшатывается от чужой руки, костяшками пальцев гладящих алую щёку. – А я и не злюсь, – в тон ему отвечает Антон, снова поймав глазами его взгляд. – И не издеваюсь. Даже не шучу, – наклоняется, коротко целуя горячую шею, и тут же притирается к ней заросшей щекой. – Я хочу, – шепчет тихо, то и дело задевая кончиком носа ушную раковину, – чтобы ты разделся, расслабился и сел мне прямо на язык. Чтобы извивался, пытаясь насадиться глубже, чтобы сам разводил ягодицы, чтобы кончил мне на лицо, – Арсений тихо всхлипывает, и Антон расплывается в довольной улыбке. Арсений сумасшедший - именно поэтому подстегнуть его на что-то не составляет труда. – Хочу, чтобы потом целовал меня глубже, чем я был в твоем теле. Арсений тихо скулит, отталкивая Антона от себя и глядя на него со смесью из раздражения и возбуждения. – К такому готовиться надо, вообще-то, – ворчит он, а сам дышит так тяжело, что Антону только пальцами щёлкнуть - и рухнет на колени прямо там, где стоит. – «Готовиться» - это как протрахать тебя всё утро, а потом смотреть, как ты без завтрака бежишь на работу? Так готовиться? – Антон обнимает ладонями его лицо и гладит-гладит-гладит большими пальцами впалые щёки до тех пор, пока Арсений не жмурится довольно и не улыбается хитренько. – Так-то я позавтракал, – игриво тянет он, пытается смутить, пытается увести разговор. Антон читает его как шрифт Брайля - кончиками пальцев, ведя по волосам к загривку и на шею, чтобы притянуть к себе для лёгкого короткого поцелуя. – Будешь хорошим мальчиком - покормлю ещё раз, – обещает он, неотрывно смотря Арсению в глаза. Арсений давится вздохом, хлопает ртом шокированно, румянец проступает даже на лбу. Красивый. Он вскидывает руки, порываясь то ли оттолкнуть Антона, то ли притянуть, но в результате не делает ни того, ни другого. – Так что? Будешь? – Антон - образец спокойствия; улыбается тепло и подушечкой большого пальца гладит под нижней губой загнанно дышащего Арсения. Они вместе шесть лет, чужие кинки и фетиши изучены вдоль и поперёк; Антону даже почти не стыдно этим пользоваться. Не он первый начал. Арсений обречённо хнычет, даже ножкой упрямо топает. Ну что за дурик; Антон с ума сходит от восторга. – Антон, ну я же о тебе думаю в первую очередь, – жалостливо тянет Арсений, целуя подушечку маячащего перед губами пальца. – Я-то не против, но ты о своих вкусовых сосочках подумай. Антон улыбается широко и довольно: главное он услышал. – Могу только о твоих, – подмигивает, звонко чмокает кнопку носа и практически прыгает на диван, показательно откидывая голову на приветливо скрипящее кожей сидение. – Прошу садиться. Арсений вздыхает полусудорожно-полураздражённо: не любит, когда над его подписями под фотками в Телеграмме смеются, но Антон ничего не может с собой поделать - когда-то эти подколки их сблизили сильнее всего прочего. Арсений нервничает - руки чуть дёрганно возятся с мудрёным ремнём, вжикают молнией, неловко замирают на пуговице. Антон не торопит, только смотрит томно из-под ресниц, беззастенчиво лапая себя прямо через брюки - лениво, несерьёзно: сейчас не это главное. Главное - уже голый Арсений, незнакомо тушующийся у края дивана. – Ждёшь специального приглашения? – А ты раздеться не хочешь? – Нет. Арсений выдыхает протяжно, опустив дрожащие веки; это особенного сорта доверие - быть совершенно обнажённым с полностью одетым Антоном. Арсений обзавёлся этим поджимающим пальцы на ногах кинком не так давно и влюбился в Антона чуточку сильнее, когда тот без вопросов и идиотских психологических копаний принял эту блажь за новую норму. Арсений коленями становится на диван, чувствуя, как полыхают от стыда уши, и готовится перекинуть ногу через шею Антона, когда тот легонько шлёпает его по внутренней стороне бедра. – Давай спиной, – не спрашивает, но и до команды его хрипу далеко - Арсения лишь ведёт сильнее от того, как ведёт Антона. – Хочешь шестьдесят девять? – деловито уточняет Арсений, игнорируя дрожащий от смущения голос. Он потерянно замирает на коленях, болезненно жмурясь от воображаемых картинок того, куда сейчас смотрит Антон. Напряжённых боков осторожно касаются окольцованные пальцы, мягко щиплют кожу, обводят тазовые косточки - Антон пытается отвлечь, да только Арсений всё отчётливее ощущает горячее дыхание в области мошонки, и расслабиться совершенно не выходит. – Хочу, чтобы ты заткнулся, – рычит Антон, ловя запястья Арсения и укладывая их ему же на ягодицы, – и занялся уже делом. Арсений коротко всхлипывает, теперь радуясь позе - так он хотя бы может спрятать от Антона в край смущённое лицо, зажмуренные глаза и закушенную губу. Он сжимает ягодицы влажными пальцами до белых пятнышек, будто срывает последний барьер, и разводит их в стороны совсем немного. Сердце выпрыгивает из груди; стучит где-то в солнечном сплетении, горит любовью к этому солнечному мальчику. – Шире, мой хороший, – Арсению хочется его задушить. Может, он даже попробует. Но сейчас лишь сжимает зубы, разводя ягодицы сильнее и коротко выдыхая от ободряюще сжавших бёдра ладоней. – Умничка, – к своему ужасу, Арсений не столько слышит, сколько чувствует слово в лёгком мазке дыхания, и пораженно замирает: почему-то глубоко в душе теплилась надежда, что Антон всё же пошутил. Видимо, он его недооценил. Антон не церемонится совершенно: проходит широким мазком языка по напряжённым пальцам, смеясь тихо на шипение Арсения, а затем с нажимом - по шву мошонки, наслаждаясь задушенным всхлипом. – Какой же ты придурок, – скулит Арсений, чуть сильнее прогибаясь в пояснице. Антон тихо фыркает, звонко целуя бледную ягодицу, а затем быстро лижет напряжённо сжатый сфинктер. – Влюблённый просто, – довольно отвечает, утыкаясь носом в расселину и нарочито громко втягивая воздух. Арсений уже не скулит - натурально воет, дёргаясь остро под крепкими ладонями на бёдрах, и неожиданно прогибается ещё сильнее, расползаясь влажными коленями по коже дивана. – Заткнись и займись делом, – хрипит задушенно, возвращает шпильку, а у Антона сердце сахарной ватой на рёбра наматывается. – Заткнусь с удовольствием, – мурчит, плавясь от переполняющего грудь счастья, и срывает очередную реплику Арсения смелым движением языка. Ничего сложного тут нет, всё старо как мир: мягко по расселине вверх, короткий поцелуй туда, куда - Антон точно знает - Арсения до него никто никогда не целовал, напряжённым языком обвести колечко мышц, уговаривая расслабиться - и по кругу. И Арсений поддаётся - или, скорее, сдаётся: перестаёт нервно вздрагивать, вместо этого начиная неловко подставляться, выгибать красиво спину и - ну наконец-то! - даже подаваться навстречу. Антон мычит довольно, скользит ладонями по жилистым бёдрам вверх, сжимая влажную кожу пальцами, вниз - к коленям у собственных боков, улыбается, когда Арсений начинает коротко, но звонко стонать на особо чувственные толчки языка. Арсений вливается очень быстро: все переживания гаснут, уступая место раскалённому желанию, и он подмахивает бёдрами навстречу, насаживаясь на язык мягко, медленно, мечтая впустить его как можно глубже и тихо поскуливая от того, как уже становится мало. Выгибается в какую-то немыслимую дугу, оборачивается себе за спину, сталкиваясь взглядом с полузажмурившимся Антоном и вскрикивает от остро простреливших эмоций. Влажные ладони неумолимо соскальзывают с ягодиц, и Арсений цепляется дрожащими пальцами в копну чужих кудрей; глаза Антона закатываются, закрываются, он стонет с Арсением в унисон, замирая телом и языком - только ладони хаотично поглаживают напряжённую поясницу. Арсений движется сам: извивается, выписывая восьмерки бёдрами, буквально скачет на чужом удивительно длинном языке, загнанно дыша через приоткрытый рот. Его, кажется, лихорадит: он не помнит, почему так долго ломался, не понимает, почему они не делают этого постоянно, упивается чужой вибрацией стонов, не знает, куда смотреть - в блаженно прикрытые глаза и влажное от слюны лицо или на крепко стоящий в штанах член. Всё, что он может, это напрягать бёдра, проезжаясь анусом по ребру языка именно так, как хочется ему - потому что именно этого от него хочет Антон, и мелодия горячего возбуждения и звенящей нежности плавит Арсения шариком мороженого. – Антон, – скулит высоко; ему глубоко плевать на собственный голос. Не занятая притягиванием Антона рука судорожно обхватывает основание члена - ощущение настолько иначе-острое, что Арсения перетряхивает. – Антон, я почти. Арсений готов взять свои слова обратно: на бороде сидеть не мягче совершенно. Колючие волоски раздражают нежную кожу ягодиц, щекочут бёдра, а стоит поросли мимолетно коснуться мошонки, и пальцы в антоновых волосах судорожно сжимаются то ли притягивая ближе, то ли отталкивая подальше. Бёдра от напряжения мелко дрожат, Арсений не может найти себе места - он буквально мечется верхом на Антоне, то склоняясь почти пополам, то откидываясь под невозможным углом, выгибается, двигает тазом, насаживаясь на треклято длинный язык, тихо шипит, когда Антон коротко скребёт по ягодицам зубами. – Шаст, чёрт побери, – эмоций не хватает даже на злость; стремительно покидающие его силы направлены на размашистые дёрганые движения кулаком по члену - пальцы вспотели, Арсений течёт, как, казалось, не тёк вообще никогда, и к похабным причмокиваниям сзади присоединились характерные шлепки кожи о кожу. Широкие ладони успокаивающе гладят бока и спину, шлёпают глухо по ляжкам, раздвигают ягодицы шире, чтобы удобнее было собрать сбегающую по расселине слюну. – Никто и не просит тебя сдерживаться, – Антон мурчит довольно, даже весело, за что получает сердитый шлепок по животу, и звонко чмокает давно расслабленное колечко мышц. – Да и Дима не сможет прятать нас вечно, – гладит напряжённые мышцы, щипает разгорячённую кожу, трёт тугой шов под мошонкой, улавливая малейшие изменения в дыхании Арсения. – Давай, малыш. Можно. Арсений шипит; непонятно откуда взявшиеся силы бросает на то, чтобы удержаться скользким коленом на чёртовой коже дивана и повернуться к Антону лицом. Открывшаяся глазам картина почти что убивает на месте: довольно сощурившийся Антон, с лёгкой улыбкой на распухших губах, трогательно покрасневшие скулы и нос, по-блядски поблескивающая на свету слюна, бессовестно загубившая прекрасную кучерявую бороду – Арсению хватает выдержки не вскрикнуть, кончая короткими упругими струями на щёки и услужливо приоткрытые губы, но дрожь пробивает такая, что он со стоном валится прямо на Антона. Талию тут же обнимают сильные горячие руки, и мягкий хлопок чужой футболки ожидаемо заземляет. Арсений благодарно тычется губами в острый угол чужой челюсти, а затем, получив тихое угуканье в ответ на свой немой вопрос, медленно скользит языком, собирая белесые потёки с щёк и губами ловя затерявшиеся в бороде капли. – Ну вот видишь, – довольно шепчет Антон, щурясь блаженно от лёгких поцелуев на веках, – а ты боялся. Умница моя. Арсений тихо фыркает, закатывая глаза, но жмётся открыто, теснее; полное истомы тело требует стать ближе, впечататься раз и навсегда. Он мягко целует Антона в губы, коротко проникая языком в приоткрытый навстречу рот, и трётся кончиком носа о щёку. – А что насчёт тебя? – шёпот на грани мурчания; Арсению, если честно, двигаться совершенно не хочется, но он вовсе не против, чтобы подвигались в нём. – О, душа моя, – тихо смеётся Антон, крепко проходясь ладонями вверх-вниз по спине Арсения, – как мило с твоей стороны считать, что я это делал ради тебя. Арсений чувствует каждую мурашку на своём теле. – Точно сумасшедший, – потеряно шепчет он лишь бы не молчать и утыкается лбом Антону в плечо. – Для общества опасный. – Да и пусть держатся подальше, – Антон мягко гладит его по волосам, коротко целуя в макушку. – Главное, что ты меня любишь. Даже с бородой. Арсений улыбается незаметно, закрывая глаза. – Особенно с бородой.