Your beauty has never scared me.

Приятный ветер даёт желанную прохладу. На улице уже темно — поздняя летняя ночь. Пора для того, чтобы несчастные, выброшенные за борт нормальной жизни могли начать не просто существовать. Сигарета еще дымит, затянув ее, он выпустил небольшое серое облако. Дым приятно обжигал горло, попадая в легкие — это уже давняя привычка, не страшно. В конце концов, он неторопливо выкидывает оставшийся окурок в пепельницу, кажется, с тихим вздохом. А в квартире, ранее без единой души, прямо сейчас происходит самая настоящая бурная деятельность, несмотря на то, что Педролино на балконе в одиночестве. Кошачья миска наполняется кормом и громкое "шу-шу!" уже стало привычным. Далее кот спрыгивает и бежит прямиком на кухню. К счастью, его не так сильно слышно. Скарамучча прямо босиком проникает на балкон буквально на цыпочках.. то ли не желая рушить идиллию лидера, то ли попросту обозначить свое присутствие хотелось не сразу. Он одет максимально по-домашнему. Словно человек, который вовсе не имеет отношение к преступной организации и не является заместителем. Чёрные шорты, едва достигающие колен, растянутая чужая рубашка, которую уже вряд ли поносишь на работу.. В прочем, справедливости ради, тёмноволосый спросил, прежде, чем забрать. Он обнимает сзади, обхватывая руками чужой торс и голову на плечо кладёт. Выражение лица его абсолютно спокойно, на удивление. А ведь раньше на нем можно было увидеть лишь непреодолимую злобу. — Что-то случилось, mon chéri? — он лишь слабо поворачивает голову, чтобы поцеловать в макушку, да хмыкает. Невозможно сказать, насколько именно это все неправильно. Когда именно шестерёнки в голове сложились во что-то более, чем простой интерес? — Ничего, Лино, — мужчина уже привык называть человека напротив так, — просто решил придти. Не помешал? — Нет, — слова снова звучат решительно. Скарамучча только молчит, задумываясь. Он узнает возлюбленного по дозволенным крупицам, прощупывает грани, чтобы не зайти слишком далеко. Иногда хотелось передать Педролино в руки с фразой "напиши, что мне можно, а что нельзя", но, естественно, такого не происходило. Возможно, он до сих пор многого не знает, но любит. И если до этого мог прожить без этой привычной теперь глазу обстановке, то не сейчас точно. — Немногословный ты нынче, — подмечает глава, а в голове уж слишком явно всплыло то, что не хотелось бы вспоминать, — а когда звонил мне пьяный красноречивее был, — кажется, Педролино даже смеётся. А Оябун, тем не менее, пусть и краснеет слегка, по-кошачьи тянет: — Могу повторить то же самое и даже лучше сейчас. Хочешь?