Часть 4
16 июня 2023 г., 09:29
Возвращение в «дворянское гнездо» далось Жану непросто. После революции особняк отобрало государство, и лишь в девяностые вампирам удалось вернуть родовое имение. Все годы советской власти Ольга прожила в собственном флигеле — Хранители выделили ей там крошечную квартирку. Едва получив ключи от дома, графиня тут же затеяла ремонт.
Отношения бывших супругов в ту пору были натянутыми, и восстановлением усадьбы Ольга Анваровна занималась в одиночку, не допуская маркиза до дел.
Поднявшись на второй этаж, Жан замер. Его прежние комнаты были не просто обставлены со вкусом — они сохранили былое очарование. Кабинет из карельской березы встретил его не кричащим китчем, а умиротворяющей классикой: глубокое мягкое кресло, книжные стеллажи, изящный стол на изогнутых ножках и знакомая лампа. В спальне тоже всё осталось по-прежнему: кровать под балдахином, невесомый тюль на окнах и ворс пушистого ковра под ногами.
Ольга внимательно ловила каждое изменение в лице Жан-Клода.
— Получилось не совсем так, как я задумывала, — сухо бросила она. — Если хочешь, можешь всё переделать.
Жан молча проглотил вставший в горле комок.
— Это очень мило. Я не ожидал. Барановский здесь обитал?
Жан до последнего не верил, что в этом доме его ждали — и уж тем более заботились о его удобстве. Лампа с зеленым абажуром светилась так уютно, пробуждая воспоминания о жизни, которой давно не существовало. Там, в прошлом, остались и пенсне врача, и изысканные запонки в манжетах, и туго накрахмаленные воротнички.
— Ты же видел: я открыла дверь ключом, — улыбнулась Ольга, явно довольная произведенным эффектом. — Это только твоё «логово». Осталось смахнуть пыль, снять чехлы с мебели да постелить белье. Ну и вещи свои разложи... если уж намерен остаться.
Жан поджал губы.
— Это зависит только от тебя, — сухо отозвался он.
— Разве от меня? — Ольга вскинула брови. — А я-то грешным делом думала, что наш брак восстановили Хранители. Или что они там с нами сотворили?
— Ma chérie, после твоего... «фокуса» нам с Аней пришлось держать ответ перед Константином Сергеевичем. Он грозил карами небесными. Мерзость какая, будто нам и без того мало досталось... Я ведь не напрашивался к Кривичу в новообращенные.
— А Усачев у нас, значит, сам в упыри вызвался? Или твоя подружка уговорила? — в голосе Ольги мгновенно прорезалась прежняя язвительность.
Жан обвел кабинет тоскливым взглядом. Услышав знакомые колючие нотки, он почувствовал, как очарование момента рассыпается. Лампа больше не радовала, а мягкое кресло теперь напоминало пыточное — не хватало только оков.
— Боюсь, Андрей — такая же жертва, как и Барановский, — тихо возразил маркиз.
— Серёжа... — горько выдохнула Ольга.
— Что «Серёжа»? — с нарастающим раздражением подхватил Жан.
— Я устала притворяться, mon cher. Тебе не кажется, что влюблённость делает его лицо несколько… глуповатым? А теперь ещё и этот ребенок...
Рука Ольги почти непроизвольно легла на живот, и Жан прочитал в её глазах неприкрытое сожаление. Графиня и в кошмаре не желала дитя от Барановского; сам рокер давно превратился в надоевшую игрушку, от которой теперь невозможно было избавиться.
— Но зачем... зачем ты обратила его? — голос Жана осип.
Кривая усмешка исказила красивое лицо Ольги. Взгляд стал злым, колючим — Жану даже почудился могильный холод, коснувшийся позвоночника.
— А ты хотел, чтобы меня опять отправили в подвал к Хранителям за убийство? — ледяным тоном осведомилась графиня.
Жан не хотел верить, что судьба человека могла зависеть от каприза взбалмошной и — что греха таить — истеричной дамы.
В этом величественном доме, в тишине уютных комнат, застыло слишком много призраков былой любви. Особняк графини Воронцовой казался насмешкой над бренностью бытия: нестареющие хозяева, раз за разом побеждавшие невзгоды. Люди, обманувшие смерть, возомнили, что стоят выше любых превратностей судьбы.
«Нет, Ольга не могла стать такой жёсткой... такой равнодушной», — упрямо твердил он про себя. Только не его Олечка, не его спасение в непроглядной тьме, не тот яркий луч, что когда-то указал ему дорогу к счастью.
Жан всё ещё помнил, как благодаря ей снова начал радоваться жизни. Они были счастливы десятилетиями, отпраздновали и золотую, и бриллиантовую свадьбу. Будь они обычными смертными, то остались бы в памяти потомков идеальной парой, ушедшей в один день.
— Тебе совсем его не жалко? — спросил Жан, отчаянно надеясь, что в Ольге ещё осталось что-то от неё прежней.
Маркиз искал знакомые черты, проблески человечности. Не могли же они окончательно испариться за это столетие с хвостиком?
— Зачем он помчался меня спасать? — Ольга раздраженно дернула плечом. — Жил бы здесь, бренчал на гитаре. Ты же сам говорил: у него была какая-то девица.
— Была, но он любит тебя, — пробормотал Жан, вдруг озарённый малоприятной догадкой.
Вот ровно так же Ольга когда-то отзывалась и о нём: о его влюбленном взгляде и «несколько ограниченном», как она выражалась, выражении лица. Ей, в сущности, всегда было плевать на душевные терзания мужчин, имевших неосторожность в неё влюбиться. C’est la vie, и Жан знал это лучше прочих.
— А ты… ты хоть иногда думала обо мне? — прямо спросил он.
Ольга гордо запрокинула голову.
— Раньше ты не утомлял меня подобными расспросами, Jean-Claude. Мы понимали друг друга без слов.
Маркиз увидел, как графиня упрямо выставила подбородок, как на ресницах задрожала влага. Ольге не было всё равно. Она просто срослась со своей броней, скрывая под ней всё — от страха до нежности. Кто знает, что выжигало её изнутри все эти годы, пока он старательно отыгрывал роль оскорбленной добродетели и отгораживался от неё ледяным «вы»?
И Жан сдался. Своим профессиональным взглядом он видел её насквозь: и эту ложную гордость, и едва заметный трепет. Он опустился на одно колено, по-рыцарски обняв её ноги.
— Pardonnez-moi, je suis désolé… Прости меня, Оленька. Я просто… зачерствел. Забыл, какой невыносимо прекрасной ты можешь быть, когда не пытаешься меня убить. Моя любимая, ma chérie.
— Как долго ты меня мучил, маркиз де Шам, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы. — Но я тоже люблю тебя. Хоть ты и законченный идиот.
Поздно вечером Жан заглянул к деду. Переступив порог, он невольно поморщился: густой запах старой мебели, пыли и неистребимый дух подвала ударили в нос. Стараясь не задевать плечами обшарпанные косяки, маркиз прошел на кухню.
Святослав Вернидубович в своем неизменном кресле шелестел газетой.
— Я уж думал, не заглянешь, — проскрипел Кривич, не поднимая глаз.
— Ну что ты, — мягко возразил Жан. — Буду навещать при первой возможности. Просто сейчас всё... непросто. Проще передавать кровь на работе, тебе или Сергею. Ольге вредно оставаться одной. Особенно в её положении.
Святослав Вернидубович кисло поморщился, складывая газету.
— Выставит она тебя, Жанчик. Вот увидишь. Кошка эта ободранная... Характер — чистый уксус.
— Я бы попросил, — Жан нахмурился, в его взгляде вспыхнула застарелая преданность.
— Ты на меня бровь не задирай. Говорю: выставит — значит, выставит.
— Ты бы хоть дождался самого события, прежде чем злорадствовать, — проворчал Жан.
Кривич глянул на него поверх очков.
— Что, уже поцапались?
— Барановский где? Я должен передать ему это.
Жан выудил из внутреннего кармана сложенный вдвое листок, исписанный торопливыми нотами.
— Ольга под диваном нашла.
В гостиной догорали поленья. Жан и Ольга лежали на ковре у камина — растрепанные, согретые близостью, которой им обоим так не хватало все эти годы. Тишина располагала к ленивым разговорам о прошлом, но идиллия пошатнулась, когда Ольга заметила у края каминной полки клочок бумаги. Она брезгливо поддела его кончиком ногтя.
— Я была уверена, что выкинула из этого дома весь мусор.
— Это ноты. Он сочинял их, еще когда был человеком, — негромко произнес Жан, бережно пряча листок в карман брюк.
— Теперь пусть сочиняет у деда сколько угодно. В том свинарнике ему самое место.
— Зря ты так, вполне приличная квартира, — Жан позволил себе сухую улыбку, поправляя на плечах Ольги сбившийся плед. — И Сережа твой сегодня держался молодцом. Просидел весь день тише воды, ни разу не зашипел. Завтра пора приставить его к делу.
— О! И что же ты ему доверишь? Пилить кости тупой пилой? — Ольга мелодично рассмеялась, удобнее устраиваясь на плече Жана. — Помнишь свою первую земскую больницу? Ты тогда устроил такой скандал, что Бредихин сразу выделил для мужиков чистое белье и трехразовое питание. К тебе потом со всех деревень как в санаторий ходить повадились.
— Зато когда нагрянула проверка, Смоленская губерния выглядела достойнее прочих, — в голосе Жана прозвучала спокойная гордость профессионала. — Мы тогда хоть ненадолго, но сделали жизнь людей сносной. А Сережа... начнет с азов. Будет ухаживать за лежачими, менять белье, выносить судна.
— Блестяще, Жан. Заодно привыкнет не воротить нос от памперсов, — одобрила Ольга, поглаживая живот. — Какой же ты у меня все-таки молодец.
— Он же не бесплатная нянька, Оля. Памперсы я и сам в состоянии поменять. Интересно, каким он будет?
— Ну, наверное, с липучками или на резинках... — Ольга пожала плечами. — Даже не знаю, как раньше без них обходились.
Жан не выдержал и фыркнул, невольно рассмеявшись.
— Ребенок, Оля! Ребенок каким будет? А ты — «с липучками»... Mon Dieu!
Ольга вдруг замолчала и принялась внимательно изучать свои пальцы. Улыбка мгновенно сползла с её лица.
— А какой буду я?
— Скорее всего, как только он родится, ты снова станешь вампиром, — голос Жана стал серьезным, врачебным. — Я обязан тебя предупредить. Мне очень жаль, но...
Он замялся. Жан всем сердцем желал, чтобы эта новая жизнь обнулила их прошлое. Чтобы Ольга осталась простой смертной женщиной, и они наконец смогли бы просто жить — стареть, нянчить детей, а не менять легенды. Но у графини на вечность были свои виды, и они не менялись столетиями.
— Молись, Жан, чтобы всё вернулось! — горячо воскликнула Ольга, оборачиваясь к нему. — Иначе тебе придется снова меня обращать. Я не собираюсь доживать человеческий век и уж тем более — умирать. У меня еще остались дела.
— Всё еще вынашиваешь планы мести? — пробормотал Жан, прижимаясь губами к её шее, пытаясь дыханием усмирить её гнев.
— Ну, кто-то же должен этим заниматься, — на губах Ольги заиграла довольная, торжествующая улыбка.
Вспоминая торжествующую усмешку Ольги, Жан не находил в себе сил встретиться с дедом взглядом. Старая вражда между Кривичем и графиней Воронцовой всегда была для маркиза источником бесконечной головной боли.
— Жанчик, ты за Серёжу не беспокойся, — примирительно пробасил Святослав Вернидубович. — Я его не брошу. Тебя же в своё время не оставил.
— Тут вот какое дело, дедуля… — Жан замялся, подбирая слова. — Раз Сергей — мой обращенный, он теперь нам с Ольгой вроде как сын?
— В самую точку, маркиз. Считай, обзавелся потомством.
— Дед, и как мне с ними обоими справляться? — Жан с надеждой посмотрел на первородного. — Как ты с нами столько лет управляешься? Я ведь так не смогу. Ольга — она же как ртуть: то ластится, то когти в самое сердце. С ней я за века худо-бедно научился сосуществовать, но теперь еще и Сергей… Слишком много для меня одного.
Кривич отложил газету и посмотрел на него с отеческой суровостью.
— Правильно мыслишь, сынок. Я сегодня окончательно убедился, что ты за ум взялся. Не стал Усачева сам обращать, дедушку позвал. Молодец.
— А если бы… если бы я сам его обратил?
— Загрызли бы они тебя, маркиз, — отрезал дед, и в его голосе прорезался холод веков.
Теперь, вспоминая эту усмешку Ольги, Жан не хотел смотреть деду в глаза. Давняя вражда между Кривичем и графиней Воронцовой доставляла Жану много хлопот.
— Жанчик, ты за Серёжу не беспокойся. Я уж его не брошу. Тебя же не бросил.
— Тут вот какое дело, дедуля. Сергей мой обращенный. Он теперь нам с Ольгой как сын?
— В самую точку, маркиз. Это твои детки.
— Дед, и как же мне с ними себя вести? Ну вот как ты с нами управляешься? Я так не смогу. Ольга как ртуть, то мурлычет, то когти выпускает. Ну с ней ещё ладно, я уже привык. Но ещё и Сергей. Слишком много для меня одного.
— Правильно говоришь, сынок. Я сегодня увидел, что ты поумнел. Не стал Усачева обращать. Дедушку позвал.
— А если бы обратил?
— Загрызли бы они тебя, маркиз. У тебя же хранителей нет. Никто бы тебя от них не отбил. Мы в чужую семью не полезли бы. Каждый сам разбирайся со своими детками.
Жан шумно вздохнул. В конечном счете все они оставались хищниками, и удерживать в узде такую «семью» было задачей не из легких. В любую секунду инстинкт мог возобладать над моралью, а отвечать за пролитую кровь пришлось бы тому, кто наделил их этой силой.
Чужая душа — потемки, а вампирская — и подавно. Когда-то Ольга казалась ему эфемерным созданием, хрупкой и нежной дворянкой. Кто мог предугадать, что она с такой легкостью примет роль палача, упиваясь властью над смертными? Ведь вместе с бессмертием и неуязвимостью к ним приходили и пугающие дары: гипноз, чтение мыслей, телекинез.
«Интересно, какой «сюрприз» преподнесет природа Андрею и Сереже? — размышлял Жан. — Удастся ли им сохранить в себе хоть каплю человечности?»
Каждый из них нёс персональную ответственность за тех, кого вырвал из лап смерти. Если не чувствуешь в себе сил направлять и сдерживать, лучше не открывать эту дверь. Иначе рано или поздно наступит момент горького прозрения, когда поймешь, каких монстров ты собственноручно выпустил в этот мир.
— У Бориса ведь тоже была своя семья. А он на нас войной пошел, — негромко заметил Жан.
Кривич неспешно провел пятерней по волосам — привычка древняя, оставшаяся после того как дед расстался с бородой.
— Ну и дурак, что пошел. Вот и растерял своих, — отозвался дед. — Влад теперь мыкается по свету: и к нам прибиться не может, и назад ходу нет. А кровь-то тянет... И Борис это знает, ждет, когда тот приползет.
— Дед, а если бы ты дал Владу своей крови испить? Может, его бы и отпустило?
— А ну как он шпион? — Кривич прищурился. — Откуда мне знать? Погодить надо, присмотреться к человеку.
«Ну конечно, шпион», — мысленно вздохнул Жан. Недоверие деда было по-своему логичным, но Жан не желал видеть в каждом встречном врага. Жить в вечном ожидании ножа в спину или доноса Хранителям — это не жизнь, а затянувшаяся пытка. В этом Кривич пугающе напоминал Ольгу: та тоже не мыслила существования без интриг, пока блистала в театре. Когда графиню сослали руководить студентами, Жан даже испытал облегчение. Нельзя же бесконечно дышать ненавистью, видя в каждом угрозу своему положению.
Была у Кривича и товарища Сталина одна общая кровавая тайна. Жан прекрасно понимал: дело не только в тайнике, спрятанном в книге. Иосиф Виссарионович, методично вычищавший собственные ряды, был деду понятен и близок. Кривич всегда так понимающе улыбался, когда листал старые газеты со списками «врагов народа».
— Значит, Хранители в первую очередь оберегают вампира от его же собственных детей? — уточнил Жан.
— Помогают поддерживать порядок, — наставительно произнес дед.
Святослав Вернидубович частенько прибегал к этой угрозе, когда «детки» отбивались от рук. Не будете, дескать, дедушку слушать — Хранители живо управу найдут. Старый, проверенный метод кнута и пряника.
— Может, и мне тогда своими Хранителями обзавестись? — Жан задумчиво посмотрел в окно. — Подписать «Договор», всё как положено...
Кривич одарил его знающей, почти торжествующей улыбкой. Он ждал этого вопроса. Он всегда знал, что рано или поздно маркиз придет к тому же выводу, к которому когда-то пришел он сам.
— «Договор» — вещь полезная, — кивнул дед. — Да только помни, Жанчик: ты первый обязан его соблюдать. Если сам слабину дашь — никто твое слово в грош не поставит. И Хранителей твоих загрызут, а следом и тебя самого.
