Встретимся на том же берегу

— На самом деле, я не очень люблю мороженое. Макак вертит лёд в руке, как нечто глупое и диковинное. И Укун рядом потешно замирает, давясь от возмущения. — С каких это пор? — С которых оно персиковое. Укун закатывает глаза. Нет, ему не обидно, что Макак ведёт себя как придурок, потому что тот всегда остаётся таким. Просто раньше проще было терпеть. Макак бы сказал, что терпеть приходилось только Укуна и, может, отчасти был прав. Но Укун вытягивает ладонь — забрать мороженое. Его взгляд блуждает по морю — там МК и остальные бессовестно развлекаются. Макаку хочется также — выдохнуть полной грудью, как предлагает Укун, и отдаться течению. Но он не уверен, что может себе такое позволить. И всё равно кладёт руку поверх ладони другого. Их пальцы сплетаются — Укун вздрагивает и оборачивается. Макак сидит на шезлонге, прикрыв расслабленно веки. Персиковый лёд торчит изо рта и грудь мерно вздымается на солнечном фоне через ворот рубашки цвета роз. Укун не хочет нарушать эту картину. А, может, ему просто напекло на голову или тень от зонта Макака так кстати скрывает от остальных. Но Укун ложится, поднимая взгляд на безоблачное, дивное небо. И его рука сама собою сжимает другую ладонь. Вечером все расходятся. Укун понимает, что задремал, когда его будит МК, возникнув из ниоткуда. — Король Обезьян, мы уходим! На лице другого нет места от палящего солнца. Укун хохочет, наблюдая, как Пигси рядышком причитает, неся Тэнга, а Мэй хохочет возле Красного Сына. Его родители несут все тяжёлые вещи. Пляж пуст, как и шезлонг рядом. Зонт уже стянут, и Укун оборачивается, бросая взгляд на давно остывшую руку. Когда нужная фигура находится возле воды, он шумно и облегчённо вздыхает. От этого неловко, но щемит в груди правильным, нужным — он глупо хмычет под нос, наблюдая как Макак стоит, скрестив у груди руки. Вечерние ветра ласкают причёску. Макак опускается — Укун склоняет голову в бок, пытаясь разглядеть больше и замечает, как в руки берут палку, выводя рисунок на ещё не остывшем песке. Голоса за спиной успевают исчезнуть — они остаются одни, когда Укун наконец решается приподняться и, неслышно ступая, приблизиться ближе. Опустить взгляд, чтобы через плечо другого увидеть рисунки. — Ох. Укун не сдерживает смешка. На песке выведено только две буквы, совмещённые в кривой форме персика. — Ты до сих пор помнишь? — Укун склоняется ближе и Макак не выглядит удивлённым — будто ждал, позволяя откровенно опереться на его голову, приобняв со спины. — Когда мы ещё были в Братстве, — вспоминает Макак и палкой небрежно проходится сверху, будто пытаясь спрятать рисунок, но не прикладывает и капельку сил, — однажды ты вырезал наши инициалы на персике. А затем его съел. Глупость. — Сам ты глупость! — Укун чуть не падает, когда Макак поднимается, оказываясь снова напротив — наглый, высокий. — И вообще-то я разделил этот персик с тобой. Я взял половинку с твоей буквой, а ты половинку — с моей. Забыл? Близко. Впервые, наверное, так — без злости и мести. Макак смеётся с иронии — им обоим пришлось практически умереть, чтобы снова стоять пред друг другом, как раньше. Но даже того недостаточно, чтобы вернуть, что было у них — прямо здесь, возле дерева, на этом пляже. — Воспоминания имеют свойство размываться, подобно воде. Макак делает первый шаг — назад, разрывая невидимую нить, что связывает их, и уходя ногой в воду. Укун замирает, забывая отвести взгляд. Почти разочарованный вдох срывается с губ, и он наблюдает, как вода омывает ноги Макака. Волны кажутся неспокойными, будто один шаг — и потопят всего. Макак втягивает носом солёный аромат моря. Он ступает дальше, обдуваемый ветром. Пока ноги не прячутся по колено в воде. Последний шаг достигает дна, но обрываясь. Макак оборачивается — и Укун держит его за конец рубашки. Очков больше нет, их взгляды встречаются — Укун серьёзен. Макак не дышит. И Укун притягивает его обратно — губами накрывая другие. На вкус это также, как помнит Макак. Он никогда не любил пьянящую сладость персиков — по крайней мере, пытался себя в том убедить. Потому, что Укун всегда был таким же на вкус. И остаётся до сих пор. У него тёплые руки, которые ложатся на похолодевшие щёки Макака. И улыбка печальная в ответ на потерянное лицо. — Взамен старым всегда можно воссоздать новые. Укун тянет за руку и Макак не противится — когда ступает вновь на тёплый песок и следует по влажному берегу — босой и глупый. Они снова дети. И дышится — свободно. А Укун смеётся также, как в прошлом, играя хвостом. — У меня ещё осталось немного мороженого, но я положил его в лёд, чтобы не растаяло. Будешь? Макак думает — быть нужным приятно, не заботясь ни о чём хоть сейчас, кроме ладони Укуна. И что-то новое вновь сплетает их жизни незаметно и медленно, давая привыкнуть. Макак улыбается. — Может быть, дома.