Апокалипсис сегодня? Да не, бро.. уже слишком поздно!

      Белая комната. Белые стены, потолок, и даже плитка на полу и та… белая. Сделано это специально, чтобы посетители не испытывали лишнего стресса. Однако в углу этого помещения стоит напольная лампа с синей лампочкой. Этот холодный и спокойный свет расползается только в углу, не идёт никуда дальше, потому что электрический свет с потолка пресекает его, и только в углу его место. Под этим светом располагается небольшая кожаная кушетка и высокое барное сидение с круглой подушечкой вверху. Сейчас на нём восседает мужчина в идеальном фраке, он словно сошёл с плакатов старины, в его рубашке покоятся костяные запонки, раритет давних, очень давних лет. Мужчина молод, и очень худ. У него рыжие кудрявые волосы, и все его лицо усеяно веснушками, а на мир он смотрит яркими зелёными, и очень добрыми глазами.       Сейчас, сидя под этим холодным синим светом, он держит в руках блокнот и рисует внутри сердечки… ему немного скучно, он ожидает посетителя, который немного опаздывает.              В дверь постучались.       — Оу, входи-входи, не стой там на пороге! — жизнерадостно сказал парень, и вскочил со стула, протянул руку на встречу только что вошедшему человеку. Он был одет в обычный рабочий комбинезон серого цвета, от него пахло потом и усталостью, лицо покрылось щетиной, а под глазами проглядывают огромные тёмные круги… номер на его груди — 83 BC.              — Здравствуйте, доктор… мне казалось, что вы будете немного… старше… — пробормотал мужчина едва-едва слышимым голосом. — Я, наверное, пойду, мне кажется… что вы мне не подойдёте…              Восемьдесят третий развернулся, и действительно собрался выйти из белой комнаты, но… доктор ухватил его крепко за локоть и удержал.              — Аааа… я вижу, что состояние твоё плачевно! И раз уж ты пришёл, то давай будем на ты… и ты позволишь мне провести с тобой хотя бы один сеанс психотерапии. К тому же, больше одного сеанса на человека я никогда не проводил…              — Почему? Они больше… не возвращались?              — Ха-ха-ха… — парень звонко рассмеялся, и его смех в этой спокойной комнате прозвучал откровенно дико. — Да, они больше не возвращались, но не потому, что разочаровались во мне, как в докторе, а потому что были достаточно… замотивированы. Скажем так, чтобы продолжать проживать свою жизнь в относительном покое и даже… радости…              — Лично для меня, сейчас это звучит как фантастика… не могу представить, чтобы я вот так вот… после всего одного сеанса захотел жить… — восемьдесят третий упорно смотрел в пол, всеми силам стараясь не встречаться взглядом с молодым доктором.       — Депрессия. Очень распространена в наше время. В этом нет ничего плохого, поэтому не вините себя, постарайтесь не испытывать к самому себе жалости, это обычно убивает сильнее всего.       Восемьдесят третий растерялся настолько, что на мгновение поднял взгляд карих уставших глаз и посмотрел на доктора. Парень ему улыбнулся, так ласково, словно он был никаким не пациентом, а его сыном. И его отец только что принял все его слабости. И сказал… что ненавидеть самого себя, это нормально.       Восемьдесят третий больше не смог отвести взгляд, он словно попал в транс, и теперь неотрывно смотрел в такие добрые, очень зелёные, глаза доктора.              Парень потянул его к кушетке:       — Садись, не стой же ты… стоять долго не удобно… а нам предстоит долгий разговор. Кстати, меня зовут Павел… было бы приятно, если ты будешь называть меня по имени.       — Павел… — прошептал восемьдесят третий. — У тебя есть имя?! Не персональный номер… а имя?! Но как?              — Воу-воу-воу… — Павел поднял руки кверху, призывая к спокойствию. — Это имя я дал себе сам. Оно не значится ни в каких бумагах, и конечно же у меня есть свой персональный номер, но я больше люблю, когда ко мне обращаются по имени, которое я сам выдумал…       — Странно…       — Да. Каждый человек по-своему отличается от других, поэтому позволь мне эту маленькую слабость… и называй меня по имени, хорошо?       — Ладно… Павел… — было видно по взгляду, что восемьдесят третий уже пожалел о том, что пришёл сюда и ему вновь хочется уйти.       — Ты, наверное, сильно устал и проголодался, восемьдесят третий… у меня тут есть немного жаренного мяса в контейнере, оставлял себе на обед, но что-то не захотелось… может ты будешь?       Павел спрыгнул со своего стула, прошёл к столу, больше похожему на парту, и из ящика вытянул пластиковый контейнер, оттуда же достал вилку и пакетик с хлебом, протянул это всё пациенту, не дожидаясь его ответа.       — Ешь.       Послушно взяв хлеб, восемьдесят третий принялся жевать, пока Павел стоял у окна и смотрел на вечерний город. За окном было темно, редкие фонари освещали только маленькие пятачки, где виднелись такие же кубические дома. Там так же как здесь, горел свет и люди сейчас, вернувшись после работы, отдыхали и были предоставлены сами себе… тишине и покою.       Здесь Павел чувствовал себя хорошо. На своём месте. В этом помещении. Он делал то, что считал делать нужным… он помогал людям обрести душевный покой. Когда-то Павел мечтал быть священником, но даже тогда… в далёком-далёком прошлом эта профессия переставала быть востребованной, поэтому он выбрал кое-что поновее, но по своей сути не сильно различное. И… ему нравилось то, что он делал. Пусть он давно уже не человек… однако простое юношеское желание — сделать мир чуточку лучше, по-прежнему горит в нём нешуточным пламенем.       — На самом деле это удивительно, Павел…       Паша отвлёкся от созерцания вида из окна и обратил своё внимание на восемьдесят третьего. Тот уже доел мясо из контейнера, и сидел на кушетке, удивлённо смотря в пустоту:       — Я не ел нормально уже очень давно. Аппетит просто пропал в какой-то момент и, если честно, я вообще не могу вспомнить, когда ел в последний раз… А сейчас у меня такое странное чувство в животе, и мне хочется ещё… ещё и ещё… я даже не заметил, как съел вашу еду… Простите за это…       — Ха-ха… — Павел глухо рассмеялся. — Это чувство называется голодом восемьдесят третий, и тебе не за что извиняться, я же сам предложил тебе еду… а то, что ты проголодался, это очень хорошо. Если голоден — значит живёшь, значит твой организм ещё не сдался до конца, и он хочет продолжать… вот моя философия восемьдесят третий… Что с тобой?       Мужчина согнулся пополам и схватился руками за живот:       — Я… я… я хочу… есть… — прошептал он, содрогаясь всем телом, из глаз его полились слёзы.       — Ооо… я даже не сомневаюсь… — губы юноши растянулись в усмешке полной дикого торжества. — Только представь жареный бекон с золотистой хрустящей корочкой, яичницу такую белоснежно-желтоватую… от неё поднимается пар… в чашке налит бодрящий, крепко обжаренный кофе с нежными сливками… тут же на столе блюдо с пышными оладьями, что политы густым шоколадным сиропом…       — Ооо…ааааа…. — мужчина, пошатываясь, встал. Глаза его заволокла голодная дымка, он направился шатающейся походкой к двери и вышел не обернувшись, на прощанье лишь бросив:       — Спасибо… Павел… мне нужна… еда….       Юноша во фраке подскочил к двери, и в спину уходящего восемьдесят третьего крикнул:       — Не забудь хорошенько позавтракать! И помни, если чувствуешь голод, значит ТЫ ЕЩЁ ЖИИИВЁЁШЬ!              Павел захлопнул дверь. Прошёл к окну. И его улыбка медленно угасла. Он смотрел в ночную темноту, и думал о следующем пациенте, который почему-то безобразно опаздывает…

***

      В дверь постучали так ласково и глухо. Уже была ночь. Далеко за полночь. Но психотерапевт Павел принимал пациентов круглые сутки. Он не нуждался в отдыхе…              — Входи, не стой у порога! — сказал он жизнерадостно и уже протянул руку навстречу белокурому пареньку лет четырнадцати, что открыл дверь осторожно, и как бы не совсем решительно.       Парень был абсолютно обычным. Но не из этого времени… чёрные брюки. Белая рубашка. Под рубашкой виднеется белая майка, и верхние пуговицы расстёгнуты, оголяя нежную кожу ключицы. Он смотрит так невинно… своими огромным ярко-голубыми глазами, и ресницы белоснежные, длинные-длинные, в воздухе порхают… его белые волосы касаются плеч… и номера нет, и браслета нет… и что-то не так… нет… не так абсолютно всё.       Странный мальчик сам протянул руку навстречу Павлу, сам взял его холодную ладонь, осторожно пожал:       — Меня зовут Ангел по имени Ной… приятно познакомиться, Голод! Для вас появилась работа. Время апокалипсиса пришло и... людям придётся ответить за свои грехи! — его мягкий голос возвышенно прокатился по небольшому белому кабинету.       Павел сжал руку, и ангел вздрогнул. Губы Павла обнажили дикий оскал, однако его глаза улыбались по-прежнему с немыслимой для всадника… добротой:       — Апокалипсис сегодня? Да не, бро… уже слишком поздно!       На этот раз растерялся уже ангел Ной.       «Что тут явно не так. И дело даже не в ответе всадника. Вернее, не только в нём… он должен быть другим, это существо… не должно быть таким!»