Говорит Москва

Проходя в тёмный коридор, Юра аккуратно кладёт рюкзак Кати, которая, на ходу стягивая обувь, скачет к выключателю, включая лампы. Тёплый свет тут же освещает пространство, позволяя Татищеву увидеть такие родные стены и сонную дочку, которая с ожиданием смотрела на него, задрав голову. Челябинск, смотря в чёрные глазки, не может сдержать улыбки, закрывая за собой входную дверь и подходя ближе, чтобы присесть на корточки рядом. — Кать, ты же знаешь, что я тебя люблю? — мягко спрашивает Юра, помогая Снежинску снять шапку с мокрого лба. Он водит пальцами по материалу головного убора, всматриваясь в чёрные глаза, старательно подбирая слова и игнорируя ком в горле. — И что Костя с Аней тобой дорожат? — Я вас тоже люблю, — кивает девочка, растёгивая куртку и молча дожидаясь продолжения разговора, который ей не нравился. Ещё до того, как они сели на поезд, до того, как внезапно пересели в машину в Екатеринбурге. Старшие не любили лишний раз гонять на четырёхколёсном, отдавая предпочтение поездам. Изредка, когда происходило что-то серьёзное, они садились за руль, но даже так отдавали себе отчёт в действиях. Зимой по трассе ехать было страшно, особенно после путешествий. — Я, — вздыхая, заминается Татищев, подбирая слова и зажимая шапку под мышкой, осторожно обхватывая маленькие ладошки дочери. Он приглаживает мягкую кожу большими пальцами, смотря на их с Катей руки и сглатывая ком в горле. — У нас с дядей Костей будет очень серьёзный разговор, который может привести к ссоре. Я просто хочу, чтобы ты запомнила, что даже если мы с ним перестанем общаться, я ни за что не буду препятствовать вашему общению. — Вы с ним поссорились? — хмурится Снежинск, в ответ получая тихий смешок. — Ещё нет, — качнув головой, Юра поднимает голову на Катю, сжимая её руки сильнее. — Я не знаю, как всё пройдёт, но очевидно, что это будет пиздец. Катя тяжело вздыхает, выскальзывая руками из чужой хватки, чтобы только обхватить мужчину за шею, прижимаясь носом к холодной шее и чувствуя прерывистый вздох. Юра обнимает свою девочку в ответ, зарываясь носом в косичку и прикрывая глаза, чтобы собраться с силами молчать ещё несколько часов в машине, пока они едут. Сейчас, в эту минуту, он чувствует облегчение, сжимая в своих руках ту, кто так ласково льнёт в ответ, не спрашивая ничего. Катя не спрашивала ни сути разговора, ни причины возможной ссоры, ни проблемы, которая тревожила старшего, и Юра ценил это в девочке. Ему это нужно, потому что высказываться, не вдаваясь в подробности, можно не каждому. Не все согласятся молча слушать чужие проблемы, тем более оказывать поддержку на физическом уровне. Катя знает, что если не сейчас, так потом она обо всём узнает. И она прекрасно понимает, что ожидание может гарантировать хороший результат. В квартире младшей Татищев надолго не задерживается. Однако он застывает у двери подъезда, закуривая и смотря на машину лучшего друга. Юра знает, что Костя сейчас либо общается с Романовым по телефону, либо палит его в зеркалах, однако всё равно тянет, растягивая дозы. Третья сигарета улетает в урну, а за ней и четвёртая, когда мимо него проходит молодая пара, невольно заставляя взять себя в руки. Юра был взрослым человеком, мужчиной и отцом двух вундеркиндов. Он знает, как общаться с людьми, как понимать их речи, но всё равно прокручивает в голове их с Костей пьяный разговор. Что именно заставило Уралова сменить смущённый гнев на милость, Татищев не знал. Пытался понять, но не мог, потому что знает, что лучший друг уже в кого-то влюблён. Дело в его сонном комплименте? Да Юра сколько раз, блять, отвешивал приятных слов лучшему другу, подбадривая! Не сосчитать! Но именно это вызвало смуту в чужом сердце, именно это заставило Костю отойти в сторону. Сегодня утром-то он был более дружелюбен, нежели вечером. И с Романовым на балкон не выходил разговаривать. Низкая самооценка? Чушь. Игнорируя сильное желание сплюнуть, Татищев проглатывает слюну, двинувшись к машине и забираясь в тёплый салон. Юра тут же прикладывает руки к печке, чувствуя на себе взгляд золотых глаз. На улице до ужаса темно, однако Уралов достаточно спокойно выруливает со двора, двинувшись к выезду из города. Татищев, стягивая с себя верхнюю одежду и бросая её на задние сиденья, пристёгивается, устраиваясь поудобнее и вслушиваясь в голоса радиоведущих. Пейзаж за окном проскакивает мимо, превращаясь в размытое черное пятно, на которое толком и не полюбуешься. Однако Юра продолжает пялиться во мрак, изредка щурясь от ярких фар проезжающих мимо машин. В стекле слабо отражался Уралов, внимательно следящий за тем, чтобы они доехали в целости и сохранности. Сосредоточенный, он слабо свёл брови к переносице, порой поджимая губы или переключая радиостанцию. Весёлые голоса из динамиков позволяли держаться в сознании, а долбоёбы, изредка напрягающие обстановку своей глупой ездой, — не войти в транс. Юра по этой причине и не любил долгие поездки на машине, потому что даже с его опытом происходящее могло проплывать мимо. Костя же подобным не страдал, либо же усиленно скрывал. Во всяком случае, не Татищеву возмущаться, который имеет возможность расслабиться и просто наслаждаться дорогой. Только вот понимание, что едут они сейчас в Челябинск для разговора, не позволял дышать полной грудью и комментировать шутки радиоведущих. Юра не знал, что послужило причиной такого резкого изменения в чужом поведении. Он наблюдал, видя, что то же самое делает и Костя, чувствуя себя идиотом, который не может разобраться в банальном. А разобраться хотелось раз и навсегда, чтобы, как с Аней, получить чёткий ответ. Потому что если Уралов влюблён в другого, то Татищев, как самый настоящий друг, должен поддерживать. Но как можно поддерживать в любовных начинаниях человека, который тебе нравится? Знать, что улыбаться он будет не тебе, прикасаться к другому, жить с кем-то, но не с тобой. Юра не хотел вспоминать годы, когда пытался свести лучшего друга с любимой девушкой, но осознание своей никчёмности не могло просто так взять и пропасть раз и навсегда. Татищев, пускай не завтра, но через годы окончательно согнётся от своей болячки. Природа не дура, она знает, что ей нужно и как это сделать. И когда в её планы влезают те, кого она даже не рассчитывала увидеть в своём механизме жизни, бить будет чётко и по делу. И Юра понимает, что признание, даже если оно будет не взаимным, более чем чётко покажет его эгоизм. Челябинск хочет быть там, где ему не положено. Потому что он, даже получив взаимность, в конечном счёте исчезнет. А что Екатеринбург, которому придётся хоронить не только друга детства, но и возлюбленного? А что Аня, которая продолжает любить Костю? Не нужно быть гением, чтобы понять, кого именно будет винить Камская, и Татищев, представляя возможный разговор с подругой, чувствует только отвращение. Юра хочет хотя бы раз получить взаимность. Пускай недолгую, пускай тяжёлую, но взаимность. Когда можно будет не стесняться смотреть за чужими действиями, когда не нужно будет держать себя в руках в чужом присутствии. Отдавать и получать, пускай даже не в равной степени, но хотя бы крупинки! Пальцы начинают зудеть, и Татищев царапает их, делая глубокий вдох и прикрывая глаза. Он чуть соскальзывает вниз, твёрдо упираясь ногами и закидывая локоть на дверцу машины, подпирая подбородок кулаком. Помимо Ани в жизни Татищева есть и другие не менее важные личности. Та же Камалия с Данисом, Илюха, который, наверное, разревётся от подобных новостей, Серёга. Единственным человеком, который не вызывал у Юры беспокойства, была Катя. Она в принципе была маленьким очарованием, способным только на мелкие пакости вроде ревности и мести. Но та же Камалия спокойно наблюдает за тем, как её бывший муж носится вокруг вполне взрослого мужчины. Данис был тем, кто заявил, что лезть в чужую постель себе дороже; Ксюша в принципе на ненависть мало к кому была способна, особенно из-за подобной мелочи. Илья будет верещать, что он не хотел для лучшего друга подобного исхода, но Юра деньги готов поставить, что тот уже через пять минут начнёт нести пургу касательно мужской любви. Кстати о Кургане, а почему, носясь за дамами и убегая от их разъярённых кавалеров, тот вечно шутит про подкаты к мужчинам? — Как думаешь, Илья бэшка? — прерывая тишину, интересуется Татищев, поворачивая голову к водителю. — Не совсем понимаю твой вопрос, — хмурясь сильнее, подмечает Уралов, заставляя собеседника усиленно думать. — Он всю нашу дружбу носится за девушками, сам попробуй вспомнить, когда бы он не был озабочен проходящей мимо юбкой, — размышляет в слух пассажир. — Но при этом вечно шутит про подкаты к мужикам, всякие гейские эти шуточки. Да хоть вспомнить его пиздёж о том, что он гей, которого я отверг! — А будь он геем, ты бы его не отверг? — подначивает Уралов, улыбаясь с тяжёлого вздоха рядом. — Да будь он хоть Иисусом, нахуй, — представляя этот пиздец, со всей возможной искренностью признаётся Юра, морщась. — Ответь лучше на вопрос. — Я не общаюсь с ним достаточно близко, чтобы знать ответ на твой вопрос, — пожимает плечами Екатеринбург, в ответ получая короткий вдох. — Но что-то такое у него есть. Кивая, Юра продолжает глядеть, рассматривая чужой профиль. Костя тоже продолжает заниматься своим делом, не сводя глаз с дороги, то ли не обращая внимание на пялящегося друга, то ли игнорируя. Во всяком случае, Татищев этим пользуется, без зазрения совести глазея. Вполне возможно, что Уралову после будет неловко. Юра не удивится, если тот, отказав, начнёт активно его избегать, если, конечно, не решит направить на «путь истинный». Но, опять же, он был с Серёжей, когда тот открыл для себя мир мужских жоп. Или поддержка была именно из-за его, Юры, гомофобии? Поджимая губы, Татищев отворачивается обратно к окну, прислоняясь виском к стеклу и прикрывая глаза.

***

Проходя в коридор своей квартиры, Юра сразу же проходит подальше, чтобы Костя, шедший за ним, прошёл внутрь без проблем. Спортивная сумка с вещами оглушительно громко падает на пол, а свет в коридоре режет глаза, и Челябинск, стягивая обувь, старается игнорировать дрожащие руки. Он вешает куртку на место, двинувшись в ванную, дав Уралову пространство для того, чтобы раздеться. Сам же Татищев, умываясь и тяжело вздыхая, пытается вспомнить, есть ли в его заначках хоть одна бутылка. Было не важно, будет это пиво или водка, Юра был согласен даже на шампанское, которое, кажется, стояло в шкафу в зале. Пить шампанское, рассказывая другу, что ты на него почти что дрочишь? Ебейшая ситуация, с которой только плакать и можно. Вытирая лицо, Татищев смотрится в зеркало на своё отражение, подмечая, что он набрал в весе. Удивительно глубокие ямки за ключицами уже не выглядели бездонными, а синяки под глазами не напоминали мусорный бак. Однако совсем скоро, когда погода ухудшится окончательно, включив режим «Чёрного неба», это всё исчезнет, вернув его в первоначальный вид покойника. Не будь он одной ногой в могиле, признание не было бы таким страшным событием в жизни. Одно дело — получить очередной отказ в своих чувствах, зная, что впереди тебя ждёт бесконечность, другое — зная, что до новой встречи можешь не дожить. Юра хочет для Кости и Ани счастья, то же самое касается и его детей с близкими. Не важно, воплощения или люди, у каждого есть мечты и надежды, следовательно, есть и чувства. Татищев переживёт очередной отказ, переживёт позор того, что оказался латентным заднеприводным, хотя сам пытался вылечить друга, в которого и влюбился. Ситуация пиздецовая просто до омерзения. Крепко жмурясь, Татищев выходит из ванны, двинувшись в противоположную от звука чайника сторону. Он быстро сбегает на балкон, проверяя заначку и доставая пачку сигарет, вспоминая о своих тапках, но всё равно открывая окно. По ногам быстро начинает дуть, и Юра, поджигая сигарету, затягивается табаком, положив локти на подоконник. Он всматривается в темноту двора, пытаясь увидеть весёлых подростков или влюблённую парочку. Татищев был согласен даже на прогуливающуюся парочку, состоящую из четвероногого хозяина с двуногим рабом, потому как наблюдать хоть за чем-то было лучше, нежели погружаться в понимание того, что его ждёт разговор с лучшим другом. И разговор не о чьём-либо проёбе, а о том, что может разрушить их отношения раз и навсегда. Стряхивая пепел в пепельницу, Юра морщится от воспоминаний о былом. Именно так себя чувствовал Костя, собираясь с тем, чтобы рассказать ему о себе? Желание держать язык за зубами, не позволить и намёку поднять ненужную тему, но при этом горло разрывает от таких желанных и нужных слов. С Аней, пускай даже и не взаимно, но было легко. С Костей же намного сложнее, что, в принципе, и не было удивительно, потому что скрывался Штирлиц похлеще двойного агента. Выкидывая фильтр, Татищев достаёт вторую сигарету, затягиваясь и ёжась от холода, стараясь докурить как можно быстрее, чтобы только зайти внутрь. А уже там он честно признается в том, что думает и что чувствует. И подумаешь, если не получит взаимности — в мире есть много вещей, которыми он владеет. Но сердце режет от мысли, что его снова оставят одного. Сплёвывая в пепельницу, Юра сглатывает ком в горле, делая глубокий вдох и закрывая окно. Перебирая ногами, Челябинск снова всматривается во двор, видя то же самое, что и пару минут назад. Изменилось ровным счётом ничего, хотя это и не было удивительно, учитывая время на улице. Хлопая балконной дверью, Татищев проходит гостиную, останавливаясь в дверном проёме кухни, смотря на удивительно пустой стол и дымящийся чай в кружке. Юра также чувствует запах кофе, но турки в раковине не видит, а растворимый кофеин Уралов ни при каких обстоятельствах не будет пить. — Может, сядешь всё же? — привлекает внимание Костя, сидя за столом лицом к лицу к хозяину квартиры и попивая свой кофе. — Я тоже волнуюсь, но если ты будешь стоять над душой, точно откинусь. — Давай без этих шуток, — морщится Юра, проходя на кухню и садясь за стол, сразу же положив локти на плоскую поверхность. — И договоримся говорить правду, какой бы она не была. — Ты сможешь? — прямо спрашивает Уралов, спиной прижимаясь к спинке стула. — В прошлый раз это закончилось нашей ссорой. — Мы с тобой всю жизнь ссоримся, что, сразу предлагаешь нахуй пойти? — хмуро напоминает былые времена Татищев, взяв в руки кружку. — Это вроде как моя стезя, — подмечает Екатеринбург. — Теперь и моя, походу, — на выдохе признаётся в сокровенном Юра, смачивая горло и сверля взглядом свой чай. Когда именно Екатеринбург успел сварить травяной чай и свой кофе, было загадкой, потому что ни молотых кофейных зёрен, ни чайных трав в своей квартире Челябинск не хранил. Уралов молчит, а Татищев, чувствуя нервозность, отпивает ещё немного чая, обжигая язык. Кипяток успокаивает, заставляя сконцентрировать всё своё внимание на привычной боли, но громкий стук второй кружки о стол вырывает из слабого гипноза. — Давно? — неожиданно хрипло уточняет Костя, и Юра, подняв голову, пожимает плечами, смотря на светлые пряди. — Меньше недели, наверное, — вспоминая о своём непосредственном принятии симпатии, Челябинск усиленно откидывает в сторону мысли о первом сновидении, которое тоже можно воспринимать, как кризис ориентации. — Это… получилось неожиданно. — И вчера ты говорил, что решил идти дальше, — припоминает их пьяные разговоры перед сном Костя, выпрямляясь и тоже складывая локти на стол. — Речь шла ведь не только про Аню, верно? — Ага, — смотря в яркие глаза напротив, соглашается Татищев, поджимая губы. — Но тот факт, что я наступил на те же грабли, выдаёт моё долбоёбство. Дружить втроём и влюбиться в каждого — это… — Ты мне нравишься с детства, — перебивая начавшуюся тираду, выдыхает Уралов. — Почти три века. Дыхание перехватывает от осознания, которое, не одурманенное алкоголем, заставляет задыхаться. Юра смотрит на лёгкую, но слабую, неуверенную улыбку, чувствуя, как руки дрожат от желания прикоснуться, обнять любимого человека, который отвечает ему взаимностью. Это кажется чем-то нереальным. Странным, непонятным, совсем глупым, потому что перед глазами начинает плыть. Юра, прерывисто вздыхая, опускает голову, пряча глаза за руками, слыша в ответ тихий смешок. — Ты такой долбоёб, Катюш, — вздыхает Юра, вытирая глаза и поднимая голову на смеющегося Костю. — Главное, что нравлюсь тебе, — сквозь смех хрипит Уралов, и Юра не может не согласиться.

***

— Ты в самом деле думал, что я тебя пошлю? — перебирая чёрные пряди меж пальцев, тихо интересуется Костя, получая в ответ короткий кивок от возлюбленного, который наслаждался лаской. — Сначала я думал, что ты мне не поверишь, — честно признаётся Татищев, вспоминая ту недолгую неделю в квартире Московского. — Потом было страшно, ведь неизвестно, сколько мне осталось. Я хочу для тебя счастья, но при этом и рядом быть хотелось. — Как когда ты пытался свести нас с Аней? — понимает Уралов, в ответ получая очередной кивок. — Вы оба дороги для меня, и если бы ваше счастье состояло в том, чтобы я остался в стороне, я не был против, — искренне говорит Юра, чувствуя, как тёплая ладонь дёргается на его голове. — Всё равно взаимность я бы не получил, а так… — Ты получил взаимность, — перебивает Уралов, заставляя Юру открыть глаза, чтобы взглянуть на румянец на чужих щеках. — Ты тоже получил взаимность спустя почти триста лет, — напоминает Татищев, видя, как на милом лице расцветает нежная улыбка, а тёплая ладонь вновь начинает двигаться, перебирая тёмные пряди. — И всё ещё не могу в это поверить, — признаётся Уралов. Юра, убирая макушку от чужой ладони, садится на диване, поворачиваясь к возлюбленному корпусом и обхватывая его руками за грудь, обнимая. Он прижимается носом и губами к шее, наконец-то чувствуя быстрый, но чёткий пульс под кожей, ощущая, как напрягаются мышцы, когда некогда лучший друг сглатывает. Костя обнимает его в ответ, разворачиваясь корпусом, также пряча лицо в изгибе шеи, обдавая дыханием. Это будоражит, но в то же время успокаивает. Юра прикрывает глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, отсчитывая чуть ускорившийся пульс. Руки, несмотря на плотную ткань чужой одежды, чувствуют исходящее от собеседника тепло, а по телу бегут мурашки каждый раз, как Уралов выдыхает. В последний раз, когда Татищев обращался за услугами к проститутке, он не чувствовал такого умиротворения. Тяжёлые мысли о семье и друзьях отошли в сторону, а на их месте была только взаимность. Нежная, неловкая, по-своему трепетная и ласковая, она заставляла задыхаться в чужих руках. Потому что девушкой — даже самой красивой — не хотелось дышать. Не хотелось раствориться в кольце чужих рук, потерять счёт времени. Эгоистичные мысли пропáсть для всех, чтобы побыть вместе подольше, чтобы никто и ничто не могло разлучить — всё это кружило голову лучше не выпитого алкоголя. Юра, открывая глаза и отрываясь носом от уже нагретой шеи, лезет руками под одежду под прерывистый вздох Катюши. Челябинск чувствует, как Екатеринбург двигает губами, что-то говоря, однако сознание не может догнать происходящее. Значение имеет только жар чужой кожи под пальцами, сильное сердце под рёбрами, а также горячие губы, что отдают кофеином. И эта маленькая деталь бьёт набатом, заставляя цепляться за потянувшегося навстречу Уралова. Губы горят от жара чужого дыхания, а щёки неприятно стягивает влага. Руками скользя по мягкой коже, Юра рассматривает горячее золото в глазах напротив, невольно растягивая губы в улыбке. За всю их дружбу Татищев привык видеть Уралова с разных углов. Они вместе росли, вместе проходили через радости и трудности. И от того факта, что Костя ждал подобного момента почти триста лет, сердце скрежёт. Потому что не будь Юра таким идиотом, всё было бы проще; не будь Татищев зацикленным на чужом мнении человеком, его метаморфозы произошли бы раньше. Челябинск чувствует себя мерзко оттого, что именно он являлся причиной чужого смятения. Его друг оказался в отвратительном положении, влюбившись в него. Его Катюша испытывал непонимание и неприятие самого себя, потому что он, Юра, оглядываясь по сторонам, отказывался думать. — Я люблю тебя, — тихо и трепетно повторяет Костя, смотря в чужие глаза и словно не веря в происходящее. Он облокачивается о локти, прикасаясь ладонью к холодной щеке, на которой так красиво выступал румянец. Юра ластится к теплу чужой ладони, тянется к тому, о чём давно мечтал и чего никак не мог достичь. Он стремится к горячему дыханию, сжимая крепкий бок и опуская одну ногу с дивана, чувствуя, как под чужим весом прогибается подушка. Костя накрывает его сверху, пряча от ещё не нагревшегося воздуха квартиры. И Татищев будто задыхается, жадно глотая кислород и руками изучая крепкие мышцы, пока голова забивается мыслями о поцелуях, которых становится всё сильнее и сильнее не хватать. В горле образуется ком, когда эмоции всё же выходят через край. Руки царапают мягкую кожу, а температура чужого тела уже не греет, а обжигает. Но самое мерзкое — то, что Татищев продолжает тянуться, продолжает напирать, неловко меняясь местами с Ураловым на диване. Ладони выскальзывают из-под одежды, но продолжают касаться, переплетаясь пальцами с чужими. Юра, смотря на эту картину, стискивает челюсть, переводя взгляд на любимого человека, который тянется навстречу, прижимая к себе и позволяя уткнуться губами в ярёмную ямку. Никогда ещё тишина в квартире не казалась Татищеву настолько ласковой. Никогда ещё слёзы не дарили такого облегчения.