Кёнигсберг

      Вельможа разговаривал с барином вежливо, но так, что того то и дело донимала какая-то неприятная судорога на лице. Сказать, что барин нервничал, было ничего не сказать. Я было подумал про ревизора, но не похоже, что вельможа был счётоводом, скорее по фигуре напоминал крепкого старого вояку. Офицера императорской гвардии - они все были такими, подтянутыми, крепками, почти всегда толковыми. Часто их видели крестьяне в сёлах Кёнигсбургской волости, они здесь застревали на своих каретах, ночевали и, бывало, задерживались надолго. - Касательно юноши. Так подарите мне его, Семён Палыч, дорогой, и я сам его освобожу, не будет переживать ваш престарелый жадина-батюшка. Мне же на службе такой денщик очень впору будет. Самое главное - смышлёный. - Побойтесь бога, Лаврентий! - возмущался барин. - Молодой, здоровый, крепкий! Где мне таких людишек-то набрать? Пустовать без него хутор будет. Вы мне всю экономику спортите.       Лаврентий улыбнулся. - Здоровый? То-то его так перекосило, что рожу так и тянет набить. - Так молния в него попала, сам видел. - Сам? - удивился Лаврентий снова, но уже по-другому. - Молния.       Лаврентий взял и завёл карманные швейцарские часы, положил их в кармашек жилета, достал монокль и потёр его, прижал густой бровью.       Внутри меня поёжилась Доннар, но сказать ничего не могла - ей для этого нужно было мой рот открыть. Тихо затикало. Страшно затикало. - Молния - это весьма любопытно. Говорят, ты её ловил и поймал, правда, Алёшка? - спросил Лаврентий.       Я кивнул. - А не она тебя? - усмехнулся он. - Я её, ваше благородие, - гордо сказал я.       Милка принесла господам чашки - целые, дорогие, только не из фарфора, а крашенные какой-то глазурью. Хрупкие очень, и потому в доме матушки они лежали в крепком тяжёлом сундуке. Сама же мать заботилась о Каталине, которая едва стонала. Самовар налаживал я сам, было у нас тут довольно богато для местных - так ведь офицеры и солдаты старших рангов часто останавливались у православных. Другие и убить могли. - Ты? - усмехнулся Лаврентий. - У куда же ты поймал молнию? В штаны? Но, возвращаясь к крепостному. Любовь у вас, Семён, к нему довольно странная. Или так в бумагах написано, а вы не хотите реалии признать? Так ворует, верно, ваш распорядитель, Семён Палыч. - Это мы сами разберёмся, а отдавать вам Шутова я не намерен. Тут и так не слишком много рук, ваша светлость. - Хм? - удивился Лаврентий. - Всё ещё упорствовать изволите? - Вы, ваши благородия, чай-то пейте! Зря, что ли, я его вам доставал? - возмутился я. - Подожди секунду, Алёша, чай потерпит, - сказал Лаврентий. - Сейчас нас другое более заботит. Скажи, друг мой.       Начал он холодно и довольно зло. - С нечистью сталкивался когда-нибудь?       Милка спряталась у меня за спиной да вцепилась в мою рубаху. - Никак нет, ваше благородие, - ответил я настороженно. - А чего тогда сестра твоя боится? - Так вы, клянусь, страшны своим прищуром! - ответил я бодро. - А мне говорили, что ведьма твоя Милка, - продолжил Лаврентий.       Я отмахнулся решительно. - Так чего только люди не напридумывают. Девкам-то Милка не нравится, вот и шпыняют её почем зря. - Девочка...       В доме потемнело. - Посмотри-ка на меня.

***

      Лаврентий кивнул. - Ведьма она, Алёша. - Подумаешь, глаза чёрные! Вы-то, ваше благородие, чего ерунду несёте?! Напугали бедную сироту, побойтесь бога! - Это она пусть бога боится, - сказал вельможа хладнокровно. - Понимаешь ли, Алексий, я человек опытный. Всякое видывал, много знаю, ещё о большем слышать доводилось. И не только о том, как благородные и не очень господа воруют в Кёнигсберге казну на подсчётах. Ходил с монахами в Шамбалу, аланского бога с мусульманами с горы вместе спихивали. И, послушай меня... Не будет никому рядом с Милочкой никакого счастья.       Лаврентий вдруг широко раскрыл чёрные глаза с золотистой яркой каймой, и Дуня вздрогнула всем моим телом, направив по нервам болезненную судорогу. А я увидел на плече вельможи руку костлявую, тонкую, а плечо - женщина в чёрном трауре. Без каких-либо глаз в веках. - Ты, Алёша, пойдёшь со мной. А ведьма здесь останется. Будет вести себя по-человечески - вестимо человеком останется.       Посветлев лицом, улыбчивый Лаврентий повернулся к Семён Палычу, достал из кармана своего письмо и вручил. Барин стал читать. - Податель сего письма действует по моему распоряжению и с моего ведома в интересах государства Российского, - прочитал барин. - Обеспечить ему сферу наибольшего благоприятствования.       Семён Палыч скривился и вздохнул: - Понятно. - Вы не волнуйтесь так, у меня есть идея, как нам разойтись относительно при своих. Поедете с нами в Калининград, ох, простите, в Кёнигсберг, там поговорим с моим знакомым, совершим не совсем справедливый обмен.       Барин поднялся и прошёл женщину в чёрном насквозь. - Тогда я велю лошадей готовить. - А мы тут пока чаёк приговорим! - обрадовался Лаврентий и сел за стол. Он достал из объёмной сумки своей нарядную шкатулку, а из неё - боле для шахмат и солдатские фигурки, стал их расставлять, а пока расставлял - спросил: - А ты, Алёша, из православных будешь? - К чему вопрос, ваше благородие? - удивился я. - Вот вам крест!       Перекрестился я. - Да? А тебя не беспокоит, что в тебе... м-м, дух нечистый живёт? - спросил он. - Отче наш-то знаешь, читаешь?       Я хотел бы вякнуть что-нибудь, но решил отморозиться - так мне подсказывала душа. - Всё читаем! В часовенку ходим, не боимся, десятину платим обязательно... - Ну, это хорошо, наверное, если не врёшь, - проговорил Лаврентий, делая какой-то ход.       Я обратил внимание, что фигуры были расставлены так, словно бы партию уже давно играли. - Генрих, твой ход, - сказала мрачная дама. Затем посмотрела на меня и Милку. - Хватит на меня так таращиться. Вы что, смерти никогда не видывали?       Лаврентий улыбнулся. - Так они тебя видят. - Твой ход, Генрих. У часиков завод кончается, - поторопила его женщина. - Я вижу ничью, - быстро сказал вельможа.       Женщина кивнула. - Хорошо, ничья. Хозяева, принесите варенья или сухариков. - Урд, вы опять будете наводить эту бурду в чашке? - возмутился Лаврентий. - Не указывай мне, как вкусности делать!       Я вдохнул. Затем отправил Милку, вытолкав её в сени. - Иди быстрей. - Алёшка, что это? Кто это? - Не знаю, - ответил я, но остановился на пороге комнаты. Заметил. - В шахматах не бывает ничьи, госпожа Урд.       Лаврентий обернулся на меня и побледнел.

***