Будущего нет

Белые стены давят на мозги, Андрей знает не понаслышке. Ежедневно его встречают подранные временем двери, в которые с таким трудом втаскивают людей. На самом деле, работать с психами не было страшно или плохо, здесь достаточно платили, люди не были совсем неадекватными, а на смену он всегда выходил с молодыми девушками – почти сказка. Андрей и сегодня облачился в белый халат, сложил вещи и отправился в одну из общих палат. Утром туда привезли кого-то нового, а свободных врачей больше в штабе не оказалось, так что молодого парня назначили на Князева. У Михаила Горшенёва, согласно заключению, диагностировалась глубокая депрессия, и родственники, прихватив друзей парня, привезли его сюда. Диагноз неприятный, но и его можно вылечить. Заходя в такое же белое, как и всё вокруг, помещение, Андрей ожидал увидеть что угодно, но никак не весёлого молодого человека, который уболтал всех в палате. Михаил смеялся, дёргано жестикулировал и рассказывал одну из, кажется, миллиона забавных историй. - Михаил, здравствуйте, у меня с вами первая беседа должна быть сегодня, – на это пациенты обычно злятся и отнекиваются, либо безмолвным мешком тащатся, куда прикажут, но и тут парень удивил. - О, правда? Давайте скорее, ё-моё, – речь была немного непонятной и сбивчивой, словно слова он выговаривает с небольшим трудом. - Собирайтесь и идите за мной, – Андрей невольно улыбнулся, а другая реакция и не была возможной. - Да давайте на "ты". Просто Миха, ё-моё, – пациент махнул соседям рукой, напялил чёрный свитер поверх футболки с какой-то рок-группой и вышел в коридор следом за Князевым. - Если тебе так комфортнее, я, тогда, просто Андрей, – почти не исчезающая полубеззубая улыбка уже начала пугать, но задавать такие вопросы, должно быть, невежливо. Да, в Купчино он бы и не задумался об этом. - Тебе, наверное, не сказали про мой врождённый диагноз? Синдром Ангельмана. Ещё синдромом Петрушки зовут. Почитай, тебя заинтересует, думаю, – Миша сдёргивает улыбку и в лице его становится заметна усталость и отрешённость. Эта внезапная лавина почти сносит Андрея с ног. - Ладно, я посмотрю, – дверь в нужный им кабинет открывается. Стены, как и везде, белые, лёгкий холодок пробегает из открытых окон, мягкая кушетка стоит напротив стола, заваленного непонятными бумажками и мусором – кабинет Андрея Сергеевича Князева в первозданном, кажется, виде. – Присядь. Я понимаю, что твои родители уже рассказали врачам, но скажи, какие таблетки ты принимаешь? - Пока никаких не назначали, кроме лёгкого снотворного, когда приспичит, а спать не получается совсем. - Проблемы со сном? - Из-за болезни, да, у меня много что из-за неё, на самом деле: худоба, например, Муся, порой, даже на наркоту меня проверяла, мол, совсем ты не наедаешь килограммы, СДВГ, тремор, припадки, могу в эпилептическом приступе свалиться. Ещё я из-за этого говна учился плохо, понимаешь, да? Короче, разочарование сплошное: причём для меня – болезнь, а для друзей и родителей с братом – я, самое большое разочарование, – костлявые плечи сгорбились, а улыбка всё равно слегка сквозила на губах. Выглядело стрёмно, сказать прямо. - Сейчас у тебя глубокая депрессия, ты об этом знаешь? – не следовало отвлекаться от основного разговора. - Конечно, Муся меня сама по психотерапевтам таскала, на самом деле, я так уморился, ё-моё, одни и те же вопросы. Хотелось просто прийти домой и поспать или сыграть чего-нибудь. Я ведь группу хотел, но так это сложно, когда несколько диагнозов вместе тусуются, понимаешь, да? Хотя группу собрали, даже альбомы записываем, правда, не слушает никто, – кажется, заткнуть его невозможно, да и не хочется, на самом деле. - Ты можешь предположить, откуда у тебя депрессия? - Андрюх, с тобой по-честному можно? – обычно после подобного вопроса следует классический набор ответов. - Конечно. - Я заебался говорить сегодня. Куда не глянь, со всеми пообщаться нужно, чтобы за своего приняли, а то как прокажённый сидел бы здесь. Язык скоро отсохнет, – что ж, к такому тоже можно привыкнуть: у пациентов с депрессией обычно появляется усталость от многих вещей, общение – одна из них. - Хорошо, можем продолжить, когда ты захочешь, а я буду свободен, – Андрей поставил жирную точку и поднялся с удобного кресла. – Я тебя доведу, идём. Хочешь распоряжусь насчёт порций побольше? - Не поможет, док, – кажется, язык уже отсох, а странная улыбка вернулась. Привыкнуть. Придётся привыкнуть.

***

Тихо. Приятно, когда в голове тихо. Мысли держат себя в узде, ласково танцуют в окружении друг друга. Момент, в котором ощущаешь себя всецело: каждую мышцу, каждую косточку. Голова слегка затуманена, но даже это не может помешать. Андрей отпивает чай и перелистывает десяток страниц за раз, ища нужную. Свой обед он решил посветить великому и самому что ни на есть важному – просвещению, так что первым делом полез во все возможные медицинские справочники. Он почти горел желанием узнать, что ж там за диагноз такой. Миша его заинтересовал, а кто спорит. Многогранный, но непонятный какой-то, а мысли, идеи...потрясающе, короче. До, во время и после обеда для пациентов Горшенёв то спал, то пусто смотрел в стену – отдыхал. Андрей всё-таки договорился насчёт увеличенной порции – не набирать, пусть не набирает, но худеть он не должен. Нужное название, наконец, нашлось. "Синдром Ангельмана". Князев вчитался в буквы, удивляясь написанному, – а ведь Горшенёв и правда по всем симптомам подходил. Синдром расписывался на десять страниц с учётом дополнительных материалов, так что закончил Андрей довольно быстро. Он захлопнул том и вздохнул: да уж, написанное многое объясняло. Собственное незнание казалось теперь почти пороком, а вдруг Андрей бросил что-то глупое и обидел Миху.

***

- Ты готов ко второму сеансу? – Князев был сильно удивлён, да, ибо Миша выглядел пожёванной жвачкой весь вчерашний день, а теперь, утром следующего, он с улыбкой стоял у двери кабинета в том же свитере с удушающе узкой горловиной. - Уже да, Княже, поразительно быстро отошёл, на самом деле, что удивительно, – новое прозвище стрельнуло прямо в сердце и улыбнуло. Приятно стелет, чертёнок. - Ладно, пойдём. Хочешь чаю, может быть? А то я с утреца заглянул в магазин, купил, вкусный, говорят, – свежая упаковка опустилась на гладкую поверхность стола, поблёскивая плёнкой. Чай с малиной являлся личной слабостью Андрея, о которой он не стеснялся, правда, говорить. - О, малиновый. Конечно, буду, как отказаться-то, ё-моё, – глаза секундно заискрились и быстро вернулись в привычный уже усталый облик. Улыбка не сходила с лица, хотя теперь всегда выглядела для Князева тенью, даже двойником, злым таким, неуместным. - Я прочитал о твоём диагнозе. Извини, если обидел чем-то вчера, не хотел, не знал, всё такое, – врачебная практика создавала отдельную личность для пациентов, сейчас она медленно вылезала наружу, хотя рядом с Мишей эту стерву хотелось держать в узде. Удивительный человек. - Да ничем ты не обидел. Ну и как, интересно было? – лицо снова было расслабленным: спокойное, умиротворённое выражение и слегка задумчивый вид. – Когда Муся рассказала про диагноз, я, на самом деле, в тот же день пошёл к лечащему врачу, который толком не сказал ничего. Стало боязно как-то, понимаешь? Но сейчас всё стабильно, на самом деле, живу и не парюсь, ё-моё, – Горшенёв поднёс к губам стакан с заваренным чаем и, подув, отпил немного. Он не походил на кота, скорее на довольного упыряку, но всё равно вызывал какое-то колющее чувство в груди. – Так, о чём мы поговорим, товарищ доктор? Андрей едва бессовестно не заржал. - Ответите мне на пару вопросов, Михаил, – дружный смех разлился по кабинету.

***

Месяц. Прошёл месяц, а Андрей не мог продолжать. Он не мог работать с человеком, в которого влюблён безбожно и крылато, как в первый раз, ё-моё. Это нарушает все имеющиеся неозвученные и законы, и правила, которым следовать учили с первого курса института. А ведь ещё с мимолётного знакомства было понятно, что однажды ему придется отказаться от этого пациента, просто момент хотелось отложить. Князев рассказал частично, не было желания посвящать всех и каждого в свои стенания. Но уже на следующий день он был вычеркнут из графы около имени Горшенёва. А Миша метал. Он пришёл тихо, постучался аккуратно, сел на кресло и вперил тяжёлый взгляд в Андрея. В ответ смотреть было невозможно: обида, непонимание, боль, чего там только, блять, не было. Он ничего не спрашивал, ждал, а может, наблюдал и делал выводы, но на признание Князева ответил улыбкой. Той улыбкой, от которой веяло искренностью и им, Мишей, вот такую хотелось видеть чаще, ради такой...впрочем, ради неё – что угодно. Андрей решил дать парню время, а утром, когда отмечался, услышал первые, свежайшие новости. - Так его увезли родители. У нас же тут душевное здоровье, а он в припадке эпилептическом свалился. Помогли, как могли, а отец его приехал, они поговорили и решили продолжать самостоятельное лечение. Мы им рецепты дали и отправили, куда глаза глядят, – тётя Зина, добрейшей души женщина, но... И ничего. Больше ничего не было. Андрей ждал хоть чего-то, да хоть обещанную однажды кассету с песнями их группы, но Миша исчез. А через два месяца и три дня, посчитано заботливым календарём, под окном зазвучал знакомый смех и блеснула та самая улыбка.