Face it all together

Два школьника двенадцати лет покинули здание полиции. Что ж, очередная попытка поймать того ужасного человека, что терроризирует посёлок продолжительное время, обернулась провалом. — Гиблое это дело, менты нам не подсобят. голос парня с шапкой набекрень звучал прокуренно и низко. довольно нестандартно для его возраста, но Антон привык. такая была натура этого мальчишки. рано вырос, рано закурил, рано стал отжимать ценные вещи у младших. видимо, такова жизнь, пусть белокурый с трудом мог придумать ему оправдание к последнему факту. Антон поежился от резкого порыва студеного ветра, что контрастировал с ощущением согревающего полицейского участка. щеки вновь обременило легкое покалывание. — Что же нам делать? Сдаться… Рома неспеша пошарился в кармане косухи. И выудил оттуда пачку сигарет (насколько удалось разглядеть блондину, надпись гласила «КОСМОС. Сигареты с фильтром»). Он привычной методикой щелкнул, вмиг поджигая одну из них массивной зажигалкой «Zippo». Хулиган прикладывает ее к губам, и смакует затяжку, смотря задумчивым взглядом в вечернюю темноту. Несколько секунд погодя брюнет выдыхает, выпуская из легких серый дым, что окутывает пространство вокруг. Блондин закашлялся. — ха, ещё не привык, Антох?—Рома хрипло усмехнулся,—не ссы ты, чё нить придумаем. я еще сдавать назад не намерен. Мальчик смотрит в меланхоличные глаза Ромы, как-то преждевременно взрослые, и видит, что эти слова пытались передать ему всю ту надежность и верность, которые его товарищ искренне ему дарил. — В конце концов я тебе должен, братка. погнали уже, а то темнеет быстро, да и твои волнуются наверняка. Антон коротко кивнул. а когда они двинулись от окон постройки, что излучали теплый желтый свет, задумался. мои волнуются. волнуются…так ли это? ждал ли его кто то по-настоящему в этом дряхлом, покосившемся от времени доме? ну конечно, его любимая и дорогая сердцу сестрёнка-Олечка. А если подумать, нужен ли он кому то помимо нее? Или эти двое, кого с трудом хотелось теперь звать мамой и папой, по его возвращению вновь будут лишь шипеть и тявкать друг на друга, как бешеные шавки, как всегда позабыв о сыне? Неожиданно его глубокие и печальные размышления прервал голос его сутулого спутника. — Тох, я это, чё спросить хотел. Звиняй, если тяжко базарить об этом. Ты тогда легавому наплёл, что родаки твои…ну, срутся вечно. Не напиздел? Тоха опешил. от такого человека, как Ромка-прирожденного и замкнутого лидера, он явно не ожидал подобного рода вопроса. Но наверняка ему просто любопытно. юнец вздыхает, выпуская клубок ледяного пара, прежде чем дать ответ. — Я не солгал. Мать с отцом в последнее время…вот как с цепи сорвались! А я…я просто хочу, что бы Оля была в порядке. Чтобы…чтобы мы были счастливы. Эмоции Антона сдавали по фазе, и как он не старался их спрятать глубоко-глубоко внутри, отчётливо пробивались сквозь прерывистые слова. вся эта семейная эпопея так накопилась, навалилась на его плечи, что он не знал куда себя деть. Верно, он мужчина, да к тому же еще и старший брат, он не может вести себя как размазня, он должен быть сильным. Но вязкая, острая горечь так и рвалааь наружу, резала грудную клетку, словно бритвенное лезвие. Это невыносимо. Пока еле державшийся шестиклассник произносил эту короткую речь, взгляд его был направлен вниз, в бесконечную тропу хрустящего под ногами снега. Спустя пару минут удушающего молчания, он поднял глаза вперед себя, и заметил, что каким-то образом он уже очутился перед своим домом. В окнах еще горели тусклые огни лампочек. Значит, ему крупно попадет за то, что «шастал не пойми где до ночи». Хотя, может быть, на его пропажу всем домашним было глубоко чихать. Он уже собирался повернуться к своему относительно недавно новому приобретённому другу, который, к слову, странно умолк, как вдруг совершенно неожиданно почувствовал на своей шее кожаную ткань, от которой веяло морозной свежестью и старым одеколоном. Ромка Пятифан крепко обнимал его. — Прорвёмся, Тошик. прорвёмся.