Никогда не влюбляйтесь в учёного

      Шло время, они придерживались ритма, в котором Кавех старался не мешаться. Аль-Хайтам зайдёт в гостиную — Кавех тут же вскакивает и собирает со столика все бумаги и приборы.              — Не нужно убираться, — напомнил ему аль-Хайтам. — Я знаю, что ты занят, ты же здесь работаешь.              Кавех не посмотрел на него, только пожал плечами, раскладывая вещи на диванных подушках рядом.              Стоило аль-Хайтаму зайти в комнату, как Кавех прекращал заниматься своими делами. Он закрывал ноутбук, блокировал телефон или захлопывал скетчбук, как только аль-Хайтам появлялся рядом. Аль-Хайтам пытался не накручивать себя. Кавех уже давно ни с кем не жил, и аль-Хайтам отлично понимал инстинктивное желание показаться занятым, когда другой человек вторгается в личное пространство. Нечто похожее он и сам делал в детстве — прятал любую книгу, которую читал, когда бабушка приходила домой. Не потому, что хотел что-то скрыть. Его психотерапевт как-то говорила, что из-за тревоги люди часто делают нелогичные поступки, которые не имеют смысла даже для них самих. Этот факт жутко раздражал такого рационального человека, как аль-Хайтам, но это была реальность, с которой не только ему, но и многим другим приходилось сталкиваться.              Аль-Хайтам придерживался обычного распорядка дня. Почти всегда у него были занятия с раннего утра, но в некоторые дни он освобождался после обеда. В отличие от него, Кавех редко выходил из дома раньше девяти, он приезжал в кампус только для посещаемости. Из-за разного расписания они не видели друг друга большую часть дня.              Несмотря на то, что сегодня Кавеху нужно было выйти позже аль-Хайтама, он всё равно проснулся пораньше, чтобы приготовить завтрак. Кавех уже успел отругать аль-Хайтама за отсутствие продуктов в холодильнике, на что он мог только парировать: «в этом доме не заведено запасаться едой». Он привык покупать готовую еду — любую, которая попадалась, чтобы не тратить силы на готовку. Для Кавеха же это неприемлемо, и в итоге аль-Хайтам вернулся домой с четырьмя пакетами продуктов в знак перемирия.              Перед самым началом каникул атмосфера в университете стала намного легче, и иногда Кавех подолгу работал из дома. Аль-Хайтам не знал, как сосед проводит будни, но к тому времени, как он возвращался, дом был безупречно чист, а ужин готов.              Один раз аль-Хайтам застал уютную сцену. Кавех был на кухне у плиты, помешивал карри в кастрюле. Воздух пропитался специями, которые аль-Хайтам купил совсем недавно. Волосы Кавеха были убраны в пучок и повязаны банданой, чтобы убрать чёлку. На нём были красные леггинсы, которые Кавех выбрал, когда аль-Хайтам притащил его в магазин за приличными вещами; а вот чёрная толстовка, рукава которой Кавех закатал, принадлежала аль-Хайтаму – она доходила ему до середины бедра. Кавех до сих пор подворовывал толстовки у аль-Хайтама, хотя и обзавёлся новыми вещами. Аль-Хайтам не возражал. Да и как он мог, когда Кавех в его одежде выглядел так хорошо?              Аль-Хайтам бросил рюкзак на стул.              — Хорошо пахнет.              Кавех резко обернулся с деревянной ложкой в руке. Лицо его раскраснелось от специй и пара над кипящим карри, над которым он склонялся. Румянец на щеках был почти что одного цвета с карминовыми глазами.              — Это куриное карри в масле. Уж я позабочусь о том, чтобы ты попробовал как можно больше хороших блюд, нужно компенсировать упущенное.              Аль-Хайтам посмеялся. Он выключил кофеварку и потянулся за только что вымытыми кружками на сушилке.              — Это и есть твой план? А я думал, ты хотел отравить меня — особенно после вчерашнего супа.              — Суп прекрасно получился! Это у тебя что-то не так с рецепторами.              — Хм-м. Кофе?              — Да, пожалуйста. Можешь в этот раз сделать с кремом?              — Уже делаю.              Аль-Хайтам протянул Кавеху кружку, они сделали первый глоток. Аль-Хайтаму было без разницы, как приготовить собственный кофе, но для Кавеха он старался. Методом проб и ошибок он, наконец, нашёл идеальный рецепт и даже узнал, что Кавеху нравится добавлять немного карамельного сиропа. Даже гордился, что смог выяснить предпочтения Кавеха и придерживаться им.              — Знаешь, — сказал Кавех, вновь посмотрев на кастрюлю, — вместо того, чтобы просто сидеть, мог бы помочь с ужином.              — Ты уже почти закончил, — аль-Хайтам не отрывался от книги. — Мне уже нет смысла вмешиваться. К тому же, ты не хотел, чтобы я готовил.              Кавех покачал головой. Он зачерпнул ложкой карри и, слегка подув, поднёс к губам. Аль-Хайтам пытался не пялиться на то, как розовые губы осторожно чавкнули соусом и как тихо причмокнули, пока Кавех пробовал стряпню. Аль-Хайтам не мог забыть, какие мягкие эти губы. Чёрт, как бы он хотел, чтобы они снова накрыли его.              «Перестань так думать», — одёрнул он себя. — «Он твой сосед, а не объект вожделений. Соберись».              Кавех хмыкнул и повернулся к аль-Хайтаму.              — Как тебе? Мне кажется, нужно добавить соли.              И протянул ему деревянную ложку. Аль-Хайтам лишь смотрел на него, переваривая вопрос.              — Что? — спросил Кавех из-за того, что аль-Хайтам так и не двинулся. — Боишься, что отравлю? Если бы я хотел, я бы не стал делать это так открыто.              — Нет, я- — аль-Хайтам замолчал и взял ложку, отмечая про себя, как пальцы Кавеха соприкоснулись с его собственными. Он осторожно лизнул ложку, но не смог сосредоточиться на вкусе. Аль-Хайтам думал только о том, что у них секунду назад был почти непрямой поцелуй.              «Серьёзно? Непрямой поцелуй? Я, что, смущённая школьница?»              — Прекрасно, — заключил аль-Хайтам, возвращая ложку. По лицу разлилось тепло, но, возможно, это вина специй.              Кавех нахмурился. И чуть поморщил нос, задумавшись. Аль-Хайтам подумал, что не видел ничего милее.              — Хм-м, я всё равно добавлю соли. Не доверяю тебе, когда речь идёт о вкусах.              Он повернулся к плите, и аль-Хайтам притворился, будто всё ещё мог спокойно читать.              Вскоре Кавех подал карри с жёлтым рисом. Вздохнув, он уселся за стол и начал рассеянно убирать выбившиеся пряди обратно под бандану. Следы специй и сливок остались на толстовке аль-Хайтама. На мгновение он задумался: а не купить ли Кавеху фартук, но быстро отбросил эту мысль. Видеть Кавеха в фартуке во время готовки слишком… уютно. Слишком опасно.              Кавех уже принялся за свою порцию. Он стал чаще есть с тех пор, как переехал. И когда готовил, то постоянно жевал ингредиенты — «пробовал на вкус» — так он говорил. Иногда аль-Хайтам заходил на кухню за водой и заставал Кавеха, роющегося по шкафчикам в поисках ночного перекуса во время рисования. Кавех ел и запасался едой так, будто не был уверен, когда сможет поесть в следующий раз, это напоминало аль-Хайтаму у том, что раньше Кавех и не знал, когда поест в следующий раз. Сейчас же Кавех хотя бы набрал немного веса, и аль-Хайтам заботился о том, чтобы дома всегда было достаточно его любимых фруктов.              Одной рукой аль-Хайтам держал ложку, а другой — книгу. Он просил чаще готовить то, что можно есть за чтением, но Кавех игнорировал эту просьбу, предпочитая готовить более изысканные блюда. Аль-Хайтам его не винил, но всё равно хотел переворачивать страницы, не беспокоясь за книги.              Будто прочитав его мысли, Кавех спросил:              — Неужели эта книга настолько интересная, что ты дашь еде остыть?              Аль-Хайтам оторвался от текста и понял, что Кавех принялся уже за вторую тарелку, в то время как аль-Хайтам едва ли притронулся к первой. За чтением он рассеянно пихал в себя ложки с едой, нарушая баланс между карри и рисом. Ух.              — Прости, — аль-Хайтам отложил книгу и сосредоточился на еде.              Кавех сидел, подперев щеку ладонью. Он пристально наблюдал за аль-Хайтамом, вероятно, оценивая его реакцию.              — А что ты читаешь вообще? — спросил Кавех и наклонился, чтобы рассмотреть название.              Аль-Хайтам поднял книгу в мягкой обложке, чтобы Кавех смог разглядеть получше.              — Скэнлон. «Чем мы обязаны друг другу».              Кавех нахмурился.              — Это для себя?              — Да, но и для следующего семестра тоже нужно прочитать. Я уже читал раньше, но подумал, что стоит освежить в памяти.              — Для пар по философии, да?              Аль-Хайтам удивился. Он никогда не говорил с Кавехом об учёбе и даже о том, на какие лекции ходит.              — Да, именно. Ты знал, что я хожу на философию?              Кавех пренебрежительно махнул рукой.              — Мой друг учится в твоей группе.              — У тебя есть друзья?              — Что? Конечно! Это ещё что за вопрос?              — Просто спросил. Ты здесь уже больше недели и ни разу не говорил, что пойдёшь к друзьям.              — Они заняты, ясно? Это не твоё дело!              «Ясно, больная тема. Понятно. Не упоминать социальную жизнь».              Аль-Хайтам не сразу ответил.              — Можно я расскажу о парах?              — Ух-х… — Кавех показался смущенным этой просьбой. — Конечно, давай. Я не собираюсь тебя останавливать.              — Ну, ты уже знаешь, что я с факультета лингвистики, но ещё я посещаю как можно больше гуманитарных курсов. Язык формируется под множеством факторов, поэтому нужно расширять кругозор. Я посещал пары по философии, литературе и археологии.              Он сделал паузу на последнем, надеясь, что это всколыхнёт что-то в Кавехе. Заставит его вспомнить занятия, которые они посещали вместе.              Удивительно, но это сработало.              — Хм-м-м, — протянул Кавех. — Не скажу, что знаю об остальном, но я тоже посещал археологию в прошлом году. В основном из-за лектора — её очень ценят и мне хотелось получить какое-то представление о древних конструкциях и руинах.              Аль-Хайтам попытался скрыть улыбку.              — Ага, лекции, которые вела мадам Фарузан, да? Я посещал их.              — Хах. Как тесен мир.              У аль-Хайтама всё свело в животе, но он сохранял хладнокровие.              — И как, ты получил, что хотел?              — Наверное? Не знаю, может, я был слишком амбициозен. Я пытался применить эти знания при строительстве дворца, но всё обернулось полной катастрофой. Думаю, я выжимал из себя креативность, понимаешь, да? Я потратил слишком много времени на обучение и хотел применить эти знания. Но не думаю, что у меня душа лежала к этому, что и отразилось на рисунках. Они были слишком нагруженными.              Аль-Хайтам тщательно обдумал свои следующие слова.              — Я помню тебя на тех занятиях. Ты отвечал правильно на все вопросы мадам Фарузан, даже когда никто не хотел поднимать руку. Кажется, её действительно впечатлила твоя работа. Не думаю, что хоть один проект был нагруженным за тот курс, так что для меня нет связи между этим опытом и ухудшением твоих навыков.              Кавех моргнул.              — Я… Даже не знаю, с чего начать. Значит, ты запомнил меня с тех занятий? И ничего не сказал?              — Не было повода, — «Я ждал, что ты заговоришь об этом». — Я помню только то, что ты был очень разговорчивым и всегда с похмелья.              — Это было не похмелье! К твоему сведению, я не спал ночами, чтобы закончить проекты, а это занятие было дополнительным! Тогда нагрузка была вдвое больше, а мадам Фарузан любила задавать эссе каждую неделю!              — Звучит как отговорка, — аль-Хайтам усмехнулся, подразнивая Кавеха. — Почти для всех эта пара была дополнительной. Думаю, ты просто не можешь не взваливать на себя слишком много.              — Заткнись! Хотел рассказать мне о своих тупых парах, так рассказывай. Не нужно анализировать все мои прошлые ошибки.              Аль-Хайтам улыбнулся и продолжил.              — Гуманитарные науки могут быть довольно перегруженными, но они полезны. Многое в культуре и искусстве мы принимаем, как должное, но погружение в них помогает лучше понять себя и своё окружение.              Кавех кивнул.              — Ладно, я пока прослеживаю связь. Хотя ты никогда не казался мне тем, кто интересуется искусством.              — Почему нет? Искусство — огромная часть человеческой истории, на него часто влияют установки времени. В искусстве много всего интересного.              Кавех подпёр подбородок ладонями.              — Значит, ты из тех, кто хочет узнать, что стоит за искусством?              — Да. А ты разве не этим же занимаешься?              Кавех фыркнул.              — Моя специальность не имеет ничего общего с раскапыванием скрытых смыслов. Может, если бы я выбрал более творческий путь, тогда, конечно, я бы писал работы, исследующие мир и человека в нём. Но моя специальность сосредотачивается на создании пространств, не спрашивая, почему и зачем мы живём.              — Но разве тебе не хотелось создать что-то со смыслом?              — Ух, я не знаю, — Кавех покрутил выбившуюся прядь между пальцами, рассматривая деревянный стол. — Всё, что я создаю, должно быть презентабельным и практичным. Для строительства подойдёт только то, что крепко стоит и хорошо выглядит. У меня мало пространства для манёвров.              — Ты не ответил на мой вопрос.              — Что ты от меня хочешь? Чтобы я сказал, что ненавижу архитектуру и обо всём жалею?              — Хочу, чтобы ты был честен. Если не со мной, то с самим собой.              Кавех вздохнул и отвернулся, потирая затылок.              — Я разбираюсь только в архитектуре. В ней я хорош.              Аль-Хайтам отложил ложку.              — И какие у тебя планы после выпуска?              — Я не могу загадывать так далеко. Я весь последний год только и пытаюсь, что дожить до завтра. Думаю, мне бы помогла работа, чтобы удержаться на плаву после университета. Но не знаю, готов ли я к этому.              — Отчасти я понимаю, — признал аль-Хайтам. — Я думаю остаться, чтобы получить ещё несколько квалификаций, только потом буду искать работу. Бабушке я сказал, что гуманитарные науки сложно освоить без тонны опыта, но на самом деле, мне просто нравится учиться. Я бы лучше учился как можно дольше, чем погнался к какой-то непонятной жизненной вехе.              — Правда? А я думал, ты уже составил себе план на пять лет вперёд.              — Так я и составил. Пять лет с сегодняшнего дня я планирую провести здесь.              Кавех откинулся на стул, положив руки на колени.              — Хм-м. Значит, тебе нравится стабильность.              — Разве не всем она нравится?              — Да, но не для всех она достижима. Не каждый может позволить себе остаться учёным навечно.              Аль-Хайтам не знал, как ответить. Он понимал, что был в позиции привилегированного, особенно в сравнении с Кавехом, но не знал, что с этим делать. Он не искал такой жизни, но унаследовал её от родителей. Если бы Кавех знал, что его имущество — это средства из детского целевого фонда, то, наверное, рассмеялся бы. Но все эти деньги ничего не значили для аль-Хайтама. Он бы лучше потратил их на поддержку важных для него людей, как его бабушка. Или Кавех.              Кавех убрал со стола тарелки. И встал к раковине мыть посуду.              — Когда ты уезжаешь? — аль-Хайтам поморщился при этих словах, поняв, насколько неудачно прозвучал вопрос.              — В субботу, — сказал Кавех, потирая губкой кастрюлю. — Мама купила билет на утренний самолёт, так что скорее всего я уеду до того, как ты проснёшься.              Суббота. Через три дня. И Кавеха не будет дома две недели. Аль-Хайтам не должен был так переживать из-за того, что снова останется один. В конце концов, он жил один почти два года. Он только начал привыкать к тому, что Кавех рядом. Без него дом будет казаться пустым.              — Тебе нужно что-нибудь для поездки? Вроде у меня где-то была подушка под шею, можешь взять её в дорогу.              Пусть Кавех и стоял спиной, но аль-Хайтам увидел, как у него дёрнулся уголок рта.              — Не надо, всё в порядке. Это всего лишь двухчасовой перелёт. Я буду либо рисовать, либо смотреть фильм.              — Ладно. Скажи, если тебе что-то понадобится.              — Конечно.       

*

             В последний день семестра аль-Хайтам с удивлением обнаружил, что Кавех не приготовил обычный завтрак. Он ограничился простыми тостами, едва успев намазать их маслом. Аль-Хайтам не придал этому значения: Кавех вот-вот уедет, может, он был слишком занят сборами.              Вернувшись домой вечером, аль-Хайтам понял, насколько он ошибался. Он провёл в кампусе больше обычного — нужно было вернуть некоторые книги в библиотеку до начала нового семестра. Так что он думал, что ужин будет готов, когда он вернётся. Но вместо ужина он увидел лежащего на диване Кавеха, свернувшегося калачиком под грудой одеял.              Аль-Хайтам нахмурился. Он не видел лицо Кавеха под одеялами, но слышал тихое сопение. Что-то было не так.              — Кавех? — он бросил рюкзак и опустился на колени у дивана. Он почти что видел, как Кавех дрожал, сдерживая рыдания.              Аль-Хайтам взялся за одеяла и замер.              — Кавех, — мягко произнёс он. — Я сейчас уберу одеяла.              Ему не ответили, так что аль-Хайтам исполнил озвученное. Кавех утыкался лицом в подушку, влажное пятно на наволочке выдавало его состояние. Глаза были красными и опухшими. Волосы растрепались, и часть прилипла к мокрым от слёз щекам.              — Не смотри на меня, — пробормотал он.              Аль-Хайтам провёл костяшками по волосам Кавеха.              — Хочешь поговорить?              — Нет, — простонал Кавех. — Да. Я не знаю.              — Это из-за того, что ты завтра встретишься с мамой?              — Да. Нет… Вроде того, — ещё громче прежнего простонал Кавех в подушку. — Сегодня просто плохой день.              — Не думаю, что бывают плохие дни. Только плохие стечения обстоятельств.              Кавех повернул голову и уставился на него. Раздражение в его глазах было очевидным — аль-Хайтам остался доволен тем, что заставил Кавеха почувствовать что-то, кроме отчаянья.              — Не бывает плохих дней? А как насчёт дня, когда вся твоя жизнь рухнула?              Аль-Хайтам моргнул.              «Что это значит?»              Он не хотел давить, но и не мог ничего с собой поделать.              — Что?              Кавех выдохнул.              — Сегодня годовщина… смерти моего отца.              «Ох. Так вот почему он сам не свой с утра. И он был в таком состоянии весь день?»              — Извини, — всё, что смог сказать аль-Хайтам. — Я не знал. Должно быть, тяжело переживать это прямо перед отъездом к семье.              — Ага, думаешь? — усмехнулся Кавех, но его глаза всё ещё сияли от слёз. — Пожалуйста, просто оставь меня в покое. Если хочешь есть, там ещё осталось вчерашнее. Я не голоден.              — Я не оставлю тебя.              — Пожалуйста, — Кавех подавился всхлипом. — Я просто… Мне просто нужно пережить это. Завтра будет легче.              Аль-Хайтам сел на пол, скрестив ноги.              — И я буду рядом, пока ты это переживаешь.              — Аль-Хайтам, пожалуйста, ты не понимаешь.              — Может и не понимаю. Но могу поддержать тебя.              — Мне не нужна твоя поддержка.              — Верю. Ты сам отлично справляешься. Но я всё равно побуду рядом.              — Аль-Хайтам, я…              — Я понимаю, что ты чувствуешь, Кавех. Я тоже проходил через потерю близких.              После этого Кавех поднял голову.              — Ты…?              Аль-Хайтам мягко улыбнулся.              — Мои родители умерли, когда я был маленьким. Я почти ничего не помню о них. На самом деле, я едва знал их. Бабушка вырастила меня, как собственного сына.              Кавех часто заморгал, слёзы покатились у него по щекам.              — Я…. Я тоже был маленьким, когда погиб мой отец.              — Воу. Значит, что-то общее у нас всё-таки есть.              Кавех почти засмеялся. Почти. Аль-Хайтам принял это за знак, что можно продолжать.              — Мой отец читал даже больше, чем я. Мне рассказывали, что даже к друзьям он приходил с книгой в руках, не отвлекаясь на разговор.              А вот теперь Кавех рассмеялся.              — Да, вижу закономерность.              — И он, и моя мама учились в одном университете и потом начали преподавать в нём. Мама была профессором истории, а отец преподавал древние языки и руны на Хараватате. И тем не менее, темы их научных работ во многом совпадали и они часто выступали на дебатах против друг друга. Но они хорошо работали вместе и совершили множество открытий. В архиве моей бабушки до сих пор много их исследовательских работ.              Кавех внимательно слушал и, кажется, отвлёкся от горя. Поэтому люди так много рассказывают о себе, пока общаются? Аль-Хайтам до этого особо не говорил о себе или о своей семье: он не видел в этом смысла. Зачем кому-то слушать его бесполезные личные истории, когда общение предполагало просто говорить по очереди? Он никогда не думал, что информация о нём может быть не только интересной, но и полезной. Что кто-то может проникнуться его историями и найти в них утешение.              И вот так аль-Хайтам продолжил говорить.              — Большинство книг, которые ты видел на полках, из личной библиотеки моих родителей. Когда они умерли, я унаследовал их имущество. Я был слишком мал и не знал, что с ним делать, но когда научился читать, то закопался в их коллекции. В основном это академические журналы с пометками родителей, я прочитал почти всё из них, когда мне исполнилось семь. Бабушка думала, что я вундеркинд и меня надо перевести в школу на несколько классов вперед, но в школе для меня не было ничего интересного, поэтому я не выделялся. Даже сейчас я трачу силы только на те занятия, которые мне нравится, но будь моя воля, я бы весь день читал. Академическая деятельность как таковая не была моей сильной стороной, чаще всего я стараюсь не светиться на занятиях, чтобы преподаватели не ожидали от меня слишком многого. Для меня учёба — это хобби, и я не хочу превращать хобби в работу.              Кавех сел, прижимая подушку к груди. Его глаза были всё ещё красными, и он периодически шмыгал носом, но ему явно стало лучше.              — Что ты помнишь о родителях?              — Отец разрешал сидеть у него на коленях, пока читал, а мама пахла архивом.              Кавех выдохнул.              — Я почти ничего не помню об отце. Думаю, это он купил мне мой первый альбом и набор для рисования, но они уже давно где-то потерялись. Он был очень добрым и поддерживающим, у меня сохранилось чёткое воспоминание, как он заходил к маме, когда она допоздна работала над проектами. Я уже давно должен был спать, но мне тогда подарили новый конструктор на день рождения, я хотел играть с ним всё время. Я тогда крался в гостиную, чтобы проверить крепость, которую я начал собирать на кофейном столике, и увидел свет в мамином кабинете. Она горбилась над столом и жаловалась на что-то, чего я не понимал тогда, а папа просто… сидел рядом и слушал. Возможно, он тоже ничего не понимал, но ему это не мешало. Они заметили, что я шпионю за ними, и отправили спать. Но они никогда не сердились на меня, мне кажется, папа даже рассмеялся, когда увидел мои проделки.              Аль-Хайтам медленно поднялся и сел на диван. Кавех не возразил и даже никак не отреагировал на то, что аль-Хайтам был так близко. Они сидели на расстоянии вытянутой руки — если бы аль-Хайтам повернулся, то задел бы колено Кавеха своим. Но он не делал этого. Уважал личные границы соседа.              — Твой отец тоже был художником? — аль-Хайтам держал руки на коленях, чтобы не сорваться и не обнять Кавеха.              — О, совсем нет, — посмеялся Кавех. — Честно, я не знаю, чем он зарабатывал на жизнь. Я был слишком мал, чтобы вникнуть в это, а после его смерти мы с мамой толком не говорили о нём. Мама работала архитектором. И до сих пор работает. Её тоже считали золотым ребёнком даршана. И пяти минут не проходит в вузе, как меня кто-нибудь сравнивает с ней.              Аль-Хайтам нахмурился.              — Мне жаль. Похоже, это сильное давление.              — Мьех, я уже привык. Но разве к тебе не относятся так же? Твои родители тоже там работали, преподаватели наверняка вспоминают об этом?              Аль-Хайтам покачал головой.              — Не так часто, как кажется. Я стараюсь не распространяться, да и большинство преподавателей боятся упоминать их. Наверное, думают, что я слишком хрупкий и сломаюсь, если услышу о родителях.              — Не виню их за это, — сказал Кавех. — С моей мамой так и случилось. Она перестала встречаться с друзьями, потому что они напоминали ей об их посиделках.              — Так вот почему она уехала?              — Наверное, да. Но думаю, что она скорее хотела сбежать от меня.              — Не говори так. Очевидно, что она хочет увидеть тебя, если купила тебе билет в другую страну.              — Наверное, ей проще встречаться со мной изредка. Она даже не смотрела на меня в те последние несколько лет, что мы жили вместе. Я переехал сразу, как поступил в университет, свою первую стипендию я потратил на первый взнос для грязной квартиры неподалеку. Она даже ни разу не приехала. А потом эмигрировала в Фонтейн прямо посреди моего первого учебного года.              Узнавая подробности о семье Кавеха, аль-Хайтам начинал понимать, почему Кавех считал себя обузой. С ним обращались, как с обузой, намеренно или нет. Кавех не заслуживал такой жалкой участи. Он был слишком добр и слишком строг к себе, чтобы заслуживать этого.              — Ты поговоришь с ней об этом? — спросил аль-Хайтам. — Когда увидишь её завтра?              Кавех потёр глаза.              — Не знаю. Наверное? Обстановка может накалиться, когда я приеду, и я не хочу, чтобы ей совсем стало невыносимо, если я всё это вывалю на неё.              Аль-Хайтам кивнул.              — Не спеши. Сначала оцени, насколько хорошо и безопасно ты себя почувствуешь. Если нужно будет с кем-то поговорить, можешь писать мне.              Кавех уронил руку и встретился взглядом с аль-Хайтамом. Его голова была слегка наклонена, а губы приоткрыты.              — Спасибо. Эм, прости, что вёл себя, как придурок… Наверное, у меня сложилось неправильное впечатление о тебе. Ты хороший друг, Хайтам.              «Друг. Он наконец-то признал меня своим другом».              Одно слово согрело сердце аль-Хайтама. И это его полностью устроило.              — Без проблем, — сказал аль-Хайтам. — Принести тебе салфетки?       Кавех кивнул.       Аль-Хайтам принёс коробку с салфетками из ванной и остался с ним. Они ещё долго разговаривали — в основном о пустяках или о хобби. Это был самый увлекательный разговор в жизни аль-Хайтама.       

*

        Кавех сдержал слово. К утру его уже не было. Как и постельного белья на диване и принадлежностей для рисования на кофейном столике.         В доме стало неприятно тихо.  

*

        Кавех хотел, чтобы перелёт был длиннее. Двух часов совсем не хватило на моральную подготовку. Но самолёт прибыл на полосу независимо от его желаний, и Кавех двинулся к аэропорту Фонтейна, хотел он того или нет.         «Я нормально выгляжу?» — думал он.         Они уже давно не виделись. Вдруг маме не понравится, как он выглядит? Вдруг не понравится, во что одет? Он оставил волосы распущенными, заплетя мальвинку. Перед выходом думал, стоит ли наносить макияж, но не решился. Лучше перестраховаться. Джинсы, кроссовки и толстовка с капюшоном. Ничего примечательного.         Он остановился, когда заметил её. Мама сидела на неудобном металлическом стуле, но держала спину ровно. На ней были длинная узорчатая юбка и белая блузка. Светлые волосы казались ещё светлее и лежали сзади косичкой. Казалось, она не заметила его — увлеклась видом на взлётно-посадочные полосы, которое открывалось из большого окна рядом.         Кавех сделал глубокий вдох. На плече у него висела спортивная сумка, которую ему одолжил аль-Хайтам, а другой рукой он держал свой неизменный чемодан. С фальшивой уверенностью он подошёл к ней.         — Привет, мам.         Фаранак повернулась и посмотрела на него. Сперва она как будто не поняла, что увидела. На один ужасающий миг Кавех подумал, а не было ли всё это ошибкой, может, она и не хотела, чтобы он приезжал. Но лицо её смягчилось и она встала.         — Кавех, — выдохнула она и притянула его в объятья. Фаранак сжала его, и Кавех едва не выронил чемодан, когда попытался обнять её в ответ. Теперь он понял, почему волосы казались светлее: сквозь золотые пряди пробивались серебряные. Аромат духов был ему незнаком, но оно и понятно. Она начала новую жизнь в другой стране, конечно же её вкусы изменились.         — Как ты вырос, — сказала она, отстраняясь. — Ты так вымахал за это время?         — Нет, мам. Я перестал расти в семнадцать. Я не вырос с тех пор.         — Готова поклясться, ты был ниже, когда мы виделись в последний раз, — она прижала руку к подбородку, осматривая его.         — Может, я просто сутулился.         — Нехорошо. Ты же знаешь, чем это чревато. Ты не проживешь долгую и здоровую жизнь, если не будешь заботиться об осанке.         — Да, мам. Я знаю. Но спасибо, я ценю это.         Она покачала головой и слабо улыбнулась.         — Ты так похож на своего отца. Если бы волосы были короче моих, я бы точно перепутала тебя с ним.         Кавех стиснул зубы. Прошло две минуты с их встречи, а он уже напоминал о её величайшей утрате. Он надеялся, что этого не произойдёт. Преподаватели с Кшахревара не умолкали о том, как он похож на мать, но Фаранак по-прежнему видела в нём только отца. Кавех не знал, на кого он похож больше. Его как будто разрывало между родителями, но оба оставили его позади.         Он заставил себя улыбнуться.         — Тётушки в университете говорят, что я похож на тебя. Хотя они постоянно говорят о тебе, они гордятся тем, что обучали такую достойную ученицу.         Она засмеялась — Кавех не слышал её смеха годами. Может, его переезд и правда помог ей. Теперь она не была призраком прошлой себя, который жил лишь работой и иногда проверял, ест ли её ребенок. Она выглядела счастливой. Кавех старался не расстраиваться, что это случилось только после того, как она отдалилась от него.         В город они поехали на поезде. Фонтейн оказался куда более захватывающим вживую. Над городом возвышались большие небоскрёбы, уступавшие только горам и утёсам. Город окружали леса, а водоёмы были такие большие, что Кавех не понимал, моря это, озёра или вовсе океан. Этот район пересекали акведуки, и Кавех задумался, нет ли рядом плотины. В город вели изящные, классические мосты, в гавани было несколько кораблей. Кавех вспомнил о поездке в Порт-Ормос с семьёй в детстве. Эти места абсолютно разные по стилю, но одинаково оживлённые.         Они вышли на вокзале и остаток пути проехали на автобусе. Центр города состоял из мощёных улиц и гранитных зданий, они уже больше походили на те виды с маминых фотографий, которыми Кавех так восхищался. Он прислонился к окну, рассматривал маленькие пекарни, цветочные лавки, мраморные колонны правительственных зданий и арки музеев. Неудивительно, что маме тут нравилось. Тут мило, отличное место для поиска вдохновения. Было легко понять, почему такой творческий человек, как Фаранак, процветает в этом городе.         — Наша остановка, — Фаранак встала, и Кавех последовал за ней из автобуса. Общественный транспорт тут ходил куда чаще, чем в Сумеру, поэтому Кавех и предпочитал почти всегда ходить пешком.         Они прошли несколько оживлённых улиц и оказались в квартире Фаранак. Это двухэтажное помещение в отдельном жилом доме на две квартиры, но внутри было теснее, чем казалось снаружи. Кавех понял, что это потому, что «второй этаж» был скорее мансардой, и комнат в квартире было не так много. По его расчётам квартира была не больше сорока шести квадратных метров.         В крохотной прихожей стояла деревянная подставка для шляп и зонтиков. Фаранак положила ключи в керамическую миску на ней и пошла к кухонному островку впереди.         — Чувствуй себя, как дома, — сказала она.         Кавех не знал, как это. Он огляделся и увидел справа небольшую гостиную с надувным матрасом. Предположил, что там он и будет спать, а потому поставил чемодан рядом с диваном и пошёл к маме на кухню.         Она включила чайник и начала рыться в шкафчиках.         — Хочешь чаю? Кофе? Я нашла тут быстрорастворимые ванильные капсулы для латте, я очень хотела попробовать их. Ты же любишь ваниль, да?         Кавех улыбнулся и сел за круглый обеденный стол.         — Да, звучит прекрасно.         Пока она готовила напитки, Кавех осматривался по сторонам. На кухне была застеклённая дверь, через которую проходил естественный свет. Снаружи виднелись бугенвиллии, растущие рядом – эти же цветы стояли в вазе на столе, как будто Фаранак часто собирала цветы для кухни. Стальные кастрюли и сковородки висели на крючках под шкафчиками, и Кавех заметил баночки со специями из Сумеру. В Фонтейне продавались сумерские продукты? Он вдруг пожалел, что не привёз маме сумерских фруктов. Кто знает, когда в последний раз она чувствовала вкус дома?         Фаранак разлила напитки в большие белые керамические кружки. Похоже, из одного набора. Кавех уже привык пить из самых разных, иногда и треснутых, отчего было особенно приятно находиться рядом с таким же ценителем прекрасного.         — Спасибо, — он сделал глоток. Сладкое кофе с молоком ему понравилось, хотя из-за природы растворимого кофе чего-то не хватало. Он не мог сравниться с кофе, которое дома делал для него аль-Хайтам.         «Дома? Это так я теперь называю то место?» — технически, так оно и называлось, но чувства всё равно были смешанные.         Фаранак улыбнулась. Она постарела за те два прошедших года, что Кавех её не видел. Под глазами были морщинки. Но она сияла даже с ними. Будь в комнате толпа людей, она бы затмила всех.         — Как твои проекты? — она облокотилась на стол. — Есть среди них что-то, что ты хочешь обсудить?         «Конечно, это первое, что она спрашивает. Никаких "как ты Кавех? Я скучала. У тебя есть тёплый уголок? Ты хорошо спишь? Хорошо ешь?"».         Он не мог её винить за это. Они говорили на языке архитектуры. Без него они бы общались ещё реже.         Кавех молча достал скетчбук и передал его матери. Фаранак пролистала страницы, одобрительно хмыкая при виде эскизов дизайнов и упражнений по перспективе. Она дала несколько советов по композиции и технике, Кавех старался слушать. Фаранак спросила у него о заметках, которые Кавех оставлял рядом с чертежами, расспрашивая о материалах, способе поддержки конструкций и гипотетическом бюджете, которые Кавех закладывал в проекты. Она только собралась пожурить его за неаккуратность линий, но перевернула страницу и замолчала.         — О? А это что?         Кавех заглянул в скетчбук. Между страницами лежали два высушенных цветка скорби, которые дал ему Тигнари. Кавех уже забыл, что они тут.         Фаранак подняла их, рассматривая.         — Часть дизайна?         Кавех чуть не засмеялся.         — А, нет, это просто цветы, мне их друг подарил. Поблагодарил за поливку цветов, пока его не было.         — А, понятно. Интересно.         Она хотела вернуться к критике его работ, но Кавех не мог упустить момент.         — Они напомнили мне о папе. Цветы.         Фаранак застыла. Она посмотрела на Кавеха, потом на лежащие на страницах цветы.         — Я… Боюсь, я не понимаю.         Кавех сжал губы. Как ему объяснить, чтобы его поняли? Конечно, искусство субъективно, но заявлять, что какое-то случайное растение напоминает о погибшем отце? Нужно было подойти к вопросу в академическом формате, с источниками.         — Цвет, — отчаянно добавил он. — Видишь, цветок такой же красный, как его глаза? И как мои.         Фаранак положила руки на столешницу.         — Кавех-         — И смотри! — он перегнулся через стол, чтобы указать на лепестки, — хватался за соломинку. — Видишь, как свисает колокольчик? Это как будто придаёт цветку грустный вид, что контрастирует с…         — Кавех, — повторила она. — Прости меня.         Он моргнул.         — За что?         Она пожала плечами, пытаясь вернуть себе самообладание.         — Я должна была связаться с тобой вчера. Я понимаю, что тебе тоже тяжело, но не смогла. Это было слишком.         Кавех сглотнул и откинулся на спинку стула.         — Я тоже по нему скучаю.         Неужели они, наконец, заговорили об отце? Кавех не мог в это поверить. Уже прошло пятнадцать лет с тех пор, как они всерьёз говорили о нём. Может, теперь они смогут излечиться.         Мама неуверенно улыбнулась.         — На самом деле, есть причина, почему я пригласила тебя.         Ох. Прозвучало не очень хорошо. Кавех собрался с духом и обхватил ноги под столом.         — Да? И что за причина?         — Я… — она тщательно выбирала слова. — Я кое-кого встретила.         — О, — Кавех крепче сжал ноги. — Правда?         Она кивнула, взгляд её был где-то далеко.         — Мы познакомились в кафе, представляешь? Прямо как в какой-то романтической новелле. Я хотела, чтобы ты встретился с ним, потому что… Ну, мы женимся.         Это было слишком — слишком много, чтобы воспринять всё сразу. Начать с мысли, что они обсудят папу, только чтобы закончить новостью, что она нашла кого-то другого; она пригласила его не потому, что скучала, а чтобы познакомить с новой жизнью, которую строила без него — она ни разу не говорила, что помолвлена. Ладони вжались в джинсы, наверняка оставляя красные следы на и без того грубой коже.         Кавех надел на себя свою самую милую улыбку.         — Я рад за тебя, мама.         На её лице показалось такое облегчение, как будто именно это она и хотела услышать.         — Ох, спасибо, Кавех. Не могу дождаться, когда ты познакомишься с ним. Думаю, вы поладите. Это он подарил мне кофе, который мы сейчас пьём.         Кавех только кивнул, рот свело от ванили на языке.         — Жду не дождусь.  

*

        Кавех встретил будущего мужа мамы через пару дней. Они вместе пообедали в кафе, в очень симпатичном месте. Он казался приличным парнем. Кавех не заметил ничего подозрительного, а после нескольких неудачных отношений Кавех уже был экспертом по выявлению тревожных звоночков.         Мама выглядела счастливой вместе с женихом. Кем был Кавех, чтобы снова разрушать её жизнь?  

*

        Кавех не мог уснуть. Он был в маминой квартире уже неделю, но всё ещё не привык к незнакомым стенам и шумной улице прямо за входной дверью. У жизни в центре были свои плюсы, но тишина точно в них не входила.         Он заглянул в телефон. Уже час ночи. Мама спала на верхнем этаже, Кавех не хотел её беспокоить, так что о ночном перекусе не могло быть и речи. Вместо этого он просматривал сообщения, откинувшись на надувной матрас. За глаз зацепилась иконка аль-Хайтама, и Кавех вспомнил о том, что он говорил. Что мог написать ему в случае необходимости.         «Да пошло оно всё», — подумал Кавех, набирая сообщение.         Вы: Эй         Вы: Ты тут?         Аль-Хайтам ответил быстро.         Аль-Хайтам: Это подкат?         Вы: …         Аль-Хайтам: Шучу.         Вы: Так и не скажешь         Аль-Хайтам: Мне использовать знаки в следующий раз? Извини, это была /ш.         Вы: Да, это бы помогло         Аль-Хайтам: Понял /искр         Аль-Хайтам: Сколько у вас времени?         Вы: Час ночи         Вы: А у тебя?         Аль-Хайтам: Два часа.         Вы: Хах, разница в один часовой пояс         Вы: Что ты делаешь в два часа ночи???         Аль-Хайтам: А ты что делаешь в час ночи?         Вы: Я первый спросил.         Аль-Хайтам: Читаю.         Вы: Как я не догадался         Вы: Я не могу уснуть         Вы: На улице слишком шумно         Вы: Кто знал, что в центре так шумно?         Аль-Хайтам: Полагаю, много кто.         Вы: Это было /искр или /ш.         Аль-Хайтам: /искр         Аль-Хайтам: Ты там справляешься?         Вы: Эх         Вы: Типа того         Вы: Мама выходит замуж         Аль-Хайтам: О. Поздравляю?         Вы: Обязательно передам ей твои поздравления /ш         Аль-Хайтам: О, так ты рассказал ей про меня? /ш         Вы: Конечно нет         Вы: Она не знает о твоём существовании         Аль-Хайтам: Жестоко.         Аль-Хайтам: /ш         Вы: Расслабься, она не знает никого из моих друзей         Вы: Она говорит только об архитектуре         Вы: Теперь ещё и про своего жениха         Аль-Хайтам: Веет одиночеством /искр         Вы: Да!! У меня такое чувство, как будто я тут лишний         Вы: Типа         Вы: Ей как будто гораздо лучше без меня         Вы: Не знаю, не обращай внимания         Вы: Уже поздно, на меня опять накатывают эмоции         Вы: Завтра буду в норме         Аль-Хайтам: Если тебя это утешит, я думаю, что любое место становится лучше просто от того, что ты там         Аль-Хайтам: /искр         Кавех перечитывал последние сообщения снова и снова. Это было мило — то, что он и хотел услышать. Как аль-Хайтаму удавалось говорить правильные вещи? Это какая-то магия лингвистов, недоступная Кавеху?         Щеки пылали. Он, что, покраснел? Нет, не может быть. Но другой причины Кавех не видел.         Вы: Спасибо         Вы: Это многое значит         Вы: /искр         Аль-Хайтам: Я скучаю.         Кавех ждал уточняющего сообщения, чтобы понять, шутка это или искренне, но оно так и не пришло. Значит, можно было интерпретировать по-своему. Опасно.         Вы: Фонтейновские кофейни вроде как топовые, но оказалось, что кофе у них не очень         Вы: Твоему и в подметки не годится         Аль-Хайтам: Так ты скучаешь по моему кофе?         Вы: По многому. Кофе один из них         Аль-Хайтам: по чему ещё скучаешь?         Вы: По еде         Вы: Мы были с мамой в ресторане сумерской кухни, но блюда всё равно не такие, как у нас       Вы: Уличная еда получше будет         Аль-Хайтам: Знаю одно заведение с очень хорошими лавашами. Ещё там подают хумус, нут, запечённые овощи, йогурты. Как раз та еда, которую ты заставляешь меня есть.         Вы: Ууууууухххх, божественно         Вы: Ну спасибо, теперь я есть хочу /сар         Аль-Хайтам: Отвести тебя туда, когда вернёшься?         Вы: Пожалуйста         Вы: Мне нужна мотивация         Аль-Хайтам: Хорошо, значит, сходим туда.         Аль-Хайтам: Тебе стоит лечь спать.         Аль-Хайтам: Вряд ли ты хочешь сломать себе режим во время поездки.         Вы: Очень смешно, мой режим и так уже давно сломан         Вы: Сделать его ещё хуже не в моих силах         Вы: Это просто физически невозможно         Аль-Хайтам: Окей.         Аль-Хайтам: Но мне уже нужно идти спать.         Аль-Хайтам: Спокойной ночи.         Кавех: Ночи         Кавех: Пусть тебе приснятся книги или что любят ботаны вроде тебя         Кавех: /ш         Кавех повернулся на другой бок и положил телефон рядом. После разговора с аль-Хайтамом ему было намного лучше. Безопаснее. Спокойнее.         «Нет, я не буду ковыряться в этом сейчас», — подумал он, натягивая на голову одеяло. Это проблема будущего Кавеха.         Он долго не мог заснуть, но когда заснул, чувствовал во сне запах книг и мягкость уютной толстовки.