Чаща

      Каждый в детстве слышал страшные сказки. Их рассказывали взрослые своим детям, а дети, пытаясь застращать сверстников, передавали сказания дальше. Из уст в уста переплывают слова, скользя по миру нескончаемой рекой. В нее входят притоки новых подробностей, растет глубина от изменяющихся интонаций. И каждый ребенок, вырастая, думает, что сказки остаются сказками. Но отчего-то никто не спешит приближаться к местам, напоминавшим описываемые темные опушки, где ветер прочесывает длинными когтистыми холодными пальцами траву. Никто не хочет углубляться туда, где повалены почерневшие трухлявые деревья. Никто не спешит прикоснуться руками к пожухлому мху. Отчего-то люди предпочитают вечерами и ночами находиться у себя дома и не соваться в чащу леса.       Все забывают, что сказки основаны на реальных происшествиях. Зачастую медведь в рассказах превращается в нечто неживое, а птицы обретают немыслимые формы. Переливчатые голоса лесных жителей обретают устрашающие нотки. Гонимые животным инстинктивным страхом, люди сбегают из леса затемно, боясь встретить на своем пути любой иссохший сучок. Но существуют и те, кого лес завораживает. Зовет к себе, напевая песни тем самым холодным ветром. Шелестит опадающими листьями, качает пожухлый мох. Чтобы свести любознательного путника с тем, что на самом деле в этом лесу обитает.       А обитает там нечто, что нельзя назвать ни человеком, ни животным, ни любым другим эфемерным созданием. Его узкий зрачок видел все происходящее в мире, и, за неимением рта, существо улыбалось единственным глазом, смеялось над глупостью пугливых людей. Когда-то давно существо было всесильным и могло одним только своим желанием подчинять себе все на свете. Власть ослепляла его и заставляла в голос смеяться. Пронзительно, до самой хрипоты, расслаивая голос сразу на несколько нот, сливающихся затем в отвратительную какофонию. И теперь, по прошествии всего нескольких лет, существо могло только молчать и следить. Только лишь наблюдать из тени, будучи заточенным в клетке собственных амбиций. Время текло мимо существа, не заставляло его меняться или стареть. Не заставляло думать о совершенных ошибках.       У полосы леса, где кустарники переходили в высокие ели, прослеживалась неясная фигура человека. Невысокого, достаточно щуплого — самого обыкновенного. Сам этот человек казался неясной тенью среди мрака остального леса. Он двигался через переломанные ветки так, будто они не причиняли ему никакого дискомфорта. Они хватали его за одежду острым крючьями, сыпались в капюшон легкой толстовки. Холод от едва заметного тумана оседал на коже маленькими капельками. Шуршала под ногами редеющая трава, обламывались торчащие сучки, и сыпались еловые иголки на темную макушку. Человек целеустремленно шел к одному месту. И нечеловеческий узкий зрачок следил за ним. Мурашки пробежались по спине, волоски на руках приподнялись. На лице человека появилась легкая улыбка. Он ощущал чужой взгляд слишком явно. Будто нечто касалось его наяву, будто оно находилось очень близко. Взгляд существа не сводился с человека ни на мгновение. Кусты редели по мере углубления в лес.       В небе не сияла круглобокая луна. Не мерцали многочисленные звезды. Ночной лес будто замолк, и небо вместе с ним. Единственная мелодия — хруст веток и биение человеческого сердца. Шум его дыхания, шуршание одежды. Ели не расступились, когда человек дошел до нужного места. Не освободили пространство, не раздвинули свои обглоданные лапы. Средь обшарпанных, ободранных дятлами и объеденных короедами стволов темнела серая фигура, состоящая из нескольких углов. Обращенная в камень, будто встретившаяся с несчастной героиней древнегреческих легенд. Огромный глаз был распахнут, и хоть ресницы вокруг него и покрылись лишайником, ни одна из них не обломалась. Человек усмехнулся, отряхнул собственную одежду. Многое он хотел сказать, но еще больше хотел оставить при себе. Смахнув ладонью поросль из мелких травинок, он присел на холодный камень возле фигуры.       Даже обращенный в неподвижное изваяние, давний враг будто наблюдал. Как ни повернись, зрачок оказывался направлен на зашедшего в лесную чащу парня. Но это не пугало его. Слишком много он в жизни повидал, чтобы реагировать на подобную чертовщину. Темными глазами человек посмотрел на изваяние, глубоко вздохнул. Прохладный воздух леса проник в легкие, принес с собой запах сосновой смолы. Старая обшарпанная кепка в бело-синих цветах упала на усыпанную иголками землю. — Знаешь, а без тебя не так весело, — вместо приветствия произнес молодой человек.       С годами его голос стал грубее, перестал ломаться. Заострились черты лица и появились синяки под глазами. Пропала детская искра из его взгляда, опустились плечи, будто от усталости. Он смотрел на давнего врага тоскливо, но губы его все равно были растянуты в легкой улыбке. Вспоминая прошлое, молодой человек раз за разом прокручивал то самое незабываемое первое лето в городке, которого даже на карте не было. В этот приезд он не встретил ни одной подозрительной потусторонней твари. Даже белки были обыкновенными. Он решил бы, что все оказалось выдумкой, детской шалостью, результатом богатого воображения ребенка. И только лишь подтверждения сестры и это каменное изваяние были доказательствами реальности происходившего. Любой квалифицированный врач приписал бы Дипперу Пайнсу шизофрению, не поддающуюся контролю таблеток. И, возможно, он бы с этим согласился.       Скрестив ноги перед собой, молодой человек прикрыл глаза. За плечами была уже законченная учеба, но место в мире парень так найти себе и не смог. Что-то тянуло его в Гравити Фолз. В это Богом забытое место. Свербело по ночам под ложечкой, забивалось в задворки сознания и проявлялось во снах. Причудливые существа, волшебные растения и разлом в пространстве и времени — этот городок требовал, чтобы к нему вернулись. Диппер Пайнс не смог противиться, когда у него кончились все отговорки. Собрал вещи и первым же автобусом из Портленда отправился навстречу своему прошлому.       Прошлое не шевелилось. Темнело холодом и даже не могло моргнуть или слово произнести. Заточенное существо будто и отсутствовало в своем теле вовсе. Каменный треугольник был подобен уродливому надгробию, на которое даже лунному свету не было суждено упасть из-за замусоренности еловыми ветвями. Камень был пыльным, грязным, в остатках старой цветочной пыльцы. Диппер Пайнс смотрел на него, не моргая. Слова вертелись на языке, но не срывались. Он был готов, что его в этом лесу кто-то да сожрет. Не веселыми гномами и дружелюбным мультимедведем ограничивалась местная фауна. Но этой ночью даже комары не казали своих длинных носов. Не пытались высосать из юноши последней капли крови. Он протянул ладонь к открытому глазу, провел по расщелине зрачка. В глубине души молодой человек хотел бы, чтобы камень под его пальцами стал мягче, да вот только и при жизни это существо было твердым и острым — не только на отсутствующий язык. — А, может, вернуть тебя? Чтоб скуку разогнать. А, Сайфер? — громко произнес Диппер Пайнс, прищуривая глаза. — Будет как в старые добрые времена — ты будешь чинить пакости, а я их буду устранять. А потом смогу тебя победить. Как тебе такой вариант? Будем как Том и Джерри. Знаешь таких? Хотя нет, не знаешь. Откуда тебе..?       Диппер ткнул пальцем в галстук-бабочку. От нее отломился уголок, осыпался вниз пылью. И все же, какая ужасная могила. Обычная человеческая жизнь слишком прельщала Пайнса. После пережитого рутинные будни казались пыткой. Тайны манили его, город звал и звал, выл во снах. И вот, теперь он сидел напротив этого истукана и ничего не мог сделать. Узкий зрачок наблюдал за ним. Хотелось услышать противный пронзительный смех, увидеть луну, что на самом деле была иллюзией, услышать знамению фразу про голограммы и посмеяться. От души, во весь голос. Детство кончилось, а вместе с ним закончилось и все волшебство. — Ты можешь не верить, но я даже татуировку с тобой набил, — сказал Пайнс, засучивая рукав. — Решил, что если поймаю деменцию на старости лет, точно тебя вспомню. Да только до старости не дотерпел и раньше приехал. У меня чердак потек, да?       Тишина была ему ответом. Пайнс сполз с камня прямо на промозглую землю, втянул носом ночной воздух снова и упал спиной в мягкий мох. Ему было все равно, если позже придется доставать из волос множество мелких жучков и опавшие листья. Он смотрел вверх, на заволоченное тучами небо, что просвечивалось чрез еловые ветви. Тьма окутывала его со всех сторон. Хотелось зажмуриться, уснуть, перенестись туда, где веселье заполняло каждый его день, где не было апатии и воспоминаний о былых временах. Туда, где солнце светило постоянно, а жизнь казалась беззаботной. Где каждый миг нес в себе новую загадку. Где были три исписанных дневника с множеством помарок, и где с желтых измятых страниц узкий зрачок следил за любым действием. — Triangulum, entangulum… Так же начиналось? — вздохнул Пайнс, фыркнул от глупости своей затеи. При себе не было ни свечей, ни дневника с заметками.       Только забитая красками кожа на руке и отчаяние. По памяти он произносил заклинание, а после смеялся так, будто ему на ум пришла смешная шутка. Зашелестел мох под ним, в уголках глаз от хохота выступили слезы. Все походило на какой-то откровенный бред. Пайнс протянул ладонь к затянутому тучами небу, и во тьме пальцы уже становились едва различимы. Мышцы расслабились, и рука под собственным весом упала за голову. — Так легко… — прошептал Диппер, окончательно расслабившись. — Ты так легко ушел… Самому не стыдно? Миллионы лет прожил, а тебя загнал в камень пенсионер с катарактой на оба глаза.       Тишина давила на уши. Нигде даже никакая поганая ветка не шевельнулась. Ни один листик не упал. Пайнс полежал еще несколько мгновений и оторвал непослушное тело от лесного настила. Неохотно он поднял веки, запустил обе ладони в волосы, дабы отряхнуть налипшие грязь и пыль. По спине прокатилась волна холода. Узкий зрачок смотрел прямо на него. Из непроглядной тьмы, оттуда, где клубились глубокие тени. Смотрел хищно, будто с ненавистью. Пайнс тяжело сглотнул, вцепился пальцами в растущую рядом траву. Огромный единственный глаз будто блестел. Зрачок становился все уже и уже, и глаз будто прищурился. Сердце быстро застучало в груди.       Там, где до этого было каменное изваяние, теперь находилась та самая тварь, что наводила страх на всю округу. Глупо бояться во взрослом возрасте геометрическую фигуру. Но именно она наводила больше всего ужаса, стоило только паучьим ресницам хоть на мгновение сомкнуться друг с другом. Тени сгустились — совсем ничего теперь не было видно. Треугольная фигура пропала, растворилась во мраке, чтобы потом собраться в нечто более удлиненное, более высокое. Из тьмы показалась чужая рука, приблизилась к Пайнсу. Он вложил в нее свою ладонь, и его потянули наверх, вынуждая подняться на ноги. В горле пересохло. Детские игры и чувство ностальгии исчезли. Блеснула клыкастая улыбка — множество острых зубов показалось из того места, где у обычных людей был рот. Пайнс был готов к тому, что каждую его кость обглодают и бросят в этом лесу. Но расступилась тишина, и зазвучал отвратительный голос: — Не так весело, говоришь?       Чащу леса наполнил металлический смех, чужие пальцы крепче сжали ладонь. Пайнс попытался отнять руку, но ее будто тисками сжали и не стремились отпустить в ближайшие минуты. Грубо его дернули ближе к чужому телу, из тьмы показались светящиеся желтые глаза с узкими вертикальными зрачками. Лицо заклятого врага оказалось так близко, что по телу прошлась холодная липкая дрожь. Пот выступил на лбу Диппера Пайнса. Билл Сайфер, главный кошмар всей Вселенной, что-то будто пытался отыскать на лице Пайнса. Поднял глаза выше и вновь громко засмеялся. — Что же ты теперь трясешься, Сосновое Деревце? — выгнула брови самая страшная в мире тварь. — Не хотел говорить — не звал бы. Не так ли? — и Сайфер весело прищурился. — Так, — нашел в себе силы ответить Диппер Пайнс. Он усмехнулся, сам сжал чужую руку. — Ну что, Билл Сайфер, не скучно тебе было без возможности даже поговорить с кем-нибудь?       Сайфер оскалился, окинул молодого человека перед собой насмешливым взглядом, а после прижал к себе вплотную и зашипел ему на ухо: — Не представляешь, насколько. — В таком случае, что насчет поговорить за чашкой чая? — в тон ему произнес Пайнс. — Кто я такой, чтобы отказываться?       Сказки о страшных лесных тварях всегда передавались людьми из уст в уста. Украшались новыми эпитетами, приобретали новые заковыристые обороты. Маленькие дети боялись ходить в чащу леса, прятались под одеялами. Но мало кто знал, что в чаще уже давно не было самой страшной твари.       И теперь людям следовало оборачиваться не только по ночам. Следовало бояться, бежать и прятаться еще и днем. Правда, в том случае, если у самой страшной твари было плохое настроение. К людскому счастью,

настроение у твари было хорошим.